Франс де Вааль «Наша внутренняя обезьяна. Двойственная природа человека» - рецензия П. Можейко (часть 1 из 2)
«Большинство людей видели шимпанзе лишь в лабораториях и зоопарках. А это значит, что даже те, кто по роду своей работы близко соприкасается с обезьянами — служители зоопарков или научные сотрудники, — по существу, не знают, что на самом деле представляют собой эти животные». (Джейн Гудолл «В тени человека»)
НАЗВАНИЕ: Наша внутренняя обезьяна. Двойственная природа человека
АВТОР: Франс де Вааль
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: Our Inner Ape: A Leading Primatologist Explains Why We Are Who We Are
ISBN: 978-5-00139-380-1
ГОД ИЗДАНИЯ: 2023
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «Альпина нон-фикшн»
СЕРИЯ: ---
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Август 2023
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
О КНИГЕ (часть 1 из 2)Несмотря на то, что оригинальное издание этой книги появилось почти двадцать лет назад, она нисколько не устарела, поскольку говорит о вещах древних и базовых. Эта книга прокладывает мост между такими сложными вещами, как наше поведение, и наше эволюционное наследие, доставшиеся нам от первых человекообразных обезьян.
Хотя на русском языке книга «Our Inner Ape: A Leading Primatologist Explains Why We Are Who We Are» всемирно известного голландско-американского этолога и приматолога Франса де Вааля издана только недавно, и далеко не самой первой из его работ, тем не менее именно она задала основную тему его профессионального интереса и просветительской научной деятельности: поиск параллелей между человекообразными обезьянами и нами. Многие аспекты нашего поведения можно наблюдать у близких нам видов, а стало быть, они были заложены эволюцией еще в нашем общем предке.
«Эта книга исследует восхитительные и пугающие параллели между поведением приматов и нашим собственным, уделяя равное внимание хорошему, плохому и отталкивающему».
Франс де Вааль, профессор, член Национальной академии наук США и Нидерландской королевской академии наук и искусств, в 1980-х шесть лет изучал колонию шимпанзе. Именно он стал первым, кто привлек широкое внимание к бонобо, как он сам их называет – «хиппи обезьяньего мира». В ходе своих наблюдений за этими видами, Вааль заметил, что у них существуют свои особые ритуалы примирения. Такое непростое поведение натолкнуло молодого ученого на размышления о существовании особой морали у этих приматов. Более того, при подробном рассмотрении, стало очевидно, что многие эпизоды из жизни колоний похожи на те, что можно встретить в нашем обществе. С тех пор Франс де Вааль выходя за рамки чистой этологии и приматологии, рассматривает приматов с точки зрения еще и психологии, философии и политики, регулярно выпуская раскрывающие эти темы книги.
«Наша внутренняя обезьяна», пожалуй, самая доступная книга Вааля, не требующая какой-либо подготовки. В ней не так много описанных экспериментов, как в книге «Достаточно ли мы умны, чтобы судить об уме животных?», и не так много философии и этики, как в «Истоках морали». Рекомендую познакомиться и с ними тоже, или, хотя бы, с моими рецензиями на них.
Если кто-то назвал другого человека «обезьяной», все согласятся, что это оскорбление. Также, как и слово «свинья». Бедные животные конечно же не заслужили такой дурной славы, но стереотип этот очень живучий. В общем-то, мы и есть отдельный вид человекообразных обезьян, да и от свиньи генетически не так далеки. Дело в том, что говоря «обезьяна», мы подразумеваем не очень умное, неказистое и главное, агрессивное существо. И это показательно. Дело в том, что говоря об обезьянах, мы как правило имеем ввиду шимпанзе и горилл – те виды самых умных приматов, у которых развит институт иерархии и большая конкуренция. Как следствие – эти виды способны на агрессивные действия ради защиты своего положения в иерархии. Когда человечество показывает свои темные стороны, совершая преступления и развязывая войны, мы проводим параллели с подобным поведением обезьян именно этих видов. Но при этом все забывают о бонобо – любвеобильных, спокойных карликовых шимпанзе, выделенных в отдельный вид лишь недавно, в 1929 году.
«Поведение не сохраняется в окаменелостях. Вот почему гипотезы о доисторическом периоде человечества зачастую основываются на том, что нам известно о других приматах. Их поведение очерчивает спектр возможного для наших предков поведения. И чем больше мы узнаем о бонобо, тем шире становится этот спектр».
Главная мысль Франса де Вааля заключается в том, что мы храним «в себе» не только «злое» наследие шимпанзе (которые способны и на добрые чувства), но и спокойные стороны характера бонобо. Наше поведение – это сложный микс из двух «обезьяньих сущностей».
«Крупные высшие обезьяны (по-английски apes) настолько похожи на нас, что их так и называют «человекообразные». У нас, людей, есть два близких нам родственных вида с поразительно разным устройством сообществ, и это чрезвычайно познавательно и поучительно. Жадный до власти, свирепый шимпанзе является полной противоположностью миролюбивому эротоману-бонобо – это своего рода доктор Джекилл и мистер Хайд обезьяньего мира. Наша собственная натура – непростой и шаткий альянс этих двух сторон. К сожалению, темная сторона в нас слишком очевидна».
Книга призвана подтвердить эту мысль на многочисленных примерах из жизни шимпанзе и бонобо, а также через проведение параллелей с нашим собственным образом жизни.
«В конечном итоге все битвы ведутся за самок – то есть фундаментальное различие между двумя нашими ближайшими родственниками заключается в том, что одни решают проблемы секса с помощью власти, другие – проблемы власти через секс».
К слову, убедиться в том, что интерес и эмпатия заложены в нас эволюционно, можно на таком простом примере:
«Если люди заботятся лишь о собственном благе, то почему младенец, проживший на свете всего один день, плачет, слыша плач другого ребенка? С этого и начинается эмпатия. Возможно, этот пример не слишком мудреный, зато мы можем быть уверены, что новорожденный уж точно не пытается ни на кого произвести впечатление. Нам от рождения присущи побуждения, влекущие нас к другим существам и впоследствии заставляющие привязываться к ним и заботиться о них».
Для упрощения, в книге в отдельные части выделены четыре основных аспекта сложной социальной жизни, характерной как для приматов, так и для людей: власть, секс, насилие и доброта.
Хочется еще особо отметить широту контекста, которая характерна для всех книг Франса де Вааля. Это отсылки к кино, литературе, искусству, философии, какие-то интересные бытовые наблюдения и многое другое. Вот неполный список того, что можно встретить в этой книге: фильм «Африканская королева», фильм «Планета обезьян», фильм «Танцы с волками», Стэнли Кубрик, Ларри Кинг, тюрьма Абу-Грейб, «Запретный город» в Пекине, Сильвио Берлускони, Дж. Буш – мл., Эл Гор, Джон Кеннеди, Николае Чаушеску, Мария-Антуанетта, Цинь Шихуанди, Моцарт и Бетховен, Джон Леннон, Кит Ричардс, Фрэнк Синатра, «Великая хартия вольностей», Томас Гоббс, Диоген, Платон, Иммануил Кант, Конфуций, Мэн-цзы, Никколо Маккиавелли, Томас Мальтус, Фридрих Ницше, инуиты, израильский кибуц, индейцы бари, роман «Кошачий глаз» М. Этвуд, Рубенс, Дж. Рокфеллер, Оливер Сакс, Роберт Сапольски, медитация, Оскар Шиндлер, Эдип, Чингисхан…
Ешё больше погрузиться в материал помогает блок фотографий шимпанзе и бонобо в различных ситуациях. Все фотографии сделал сам Франс де Вааль.
Книга «Наша внутренняя обезьяна» призвана убедить читателя в том, что многое в нашем поведении – это не приобретенный социально-культурный налет, а эволюционный пакет, доставшийся нам от далеких предков. Более того, внимательно наблюдая за близкими нам видами, можно лишний раз убедиться в нашей сложности и дуальности, совмещающей в себе «биологию добра» и «биологию зла». Мы - биполярные обезьяны!
«Что нас лучше характеризует: любовь или ненависть? Что важнее для выживания: конкуренция или сотрудничество? На кого мы больше похожи: на шимпанзе или на бонобо? Такие вопросы – пустая трата времени просто потому, что мы биполярны по своей натуре. Это все равно что спрашивать, как лучше измерять поверхность: в длину или в ширину. Еще более нелепыми оказываются попытки рассматривать только один полюс, не уделяя внимания другому».
Да что говорить, если наше ключевое умение понимать то, что чувствуют другие – это в зависимости от ситуации инструмент как насилия, так и проявления симпатии.
«Мы способны на такую дикость вопреки – или, возможно, именно вследствие – нашей способности представлять, что чувствуют другие. И в то же время, когда эта способность сочетается с позитивным отношением к людям, она побуждает нас посылать продукты голодающим, героически спасать абсолютно незнакомых людей (например, во время землетрясений и пожаров), плакать, когда кто-то рассказывает печальную историю, или присоединяться к поисковой партии, если пропадает соседский ребенок».
Вопреки преступной простоте пресловутого «закона джунглей», мы и близкие нам приматы выбираем сложное социальное устройство наших взаимоотношений.
«Люди зачастую представляют себе, что в природе слабый автоматически обречен на уничтожение (принцип, получивший известность как «закон джунглей»), но в реальности у социальных животных в группе существует взаимная поддержка и терпимость. Иначе какой смысл жить вместе?»
Более того, мы – люди, пошли еще дальше и словно Питер Пэн научились оставаться детьми, для того, чтобы сохранить любознательность:
«Человеческая неотения проявляется в нашей безволосой коже и, особенно, в шарообразном черепе и плоском лице. Взрослые люди внешне очень похожи на совсем юных человекообразных обезьян. Неужели венец творения – результат приостановки в развитии? Нет сомнений, что наш успех как вида связан с тем фактом, что мы переносим изобретательность и любознательность юных млекопитающих во взрослую жизнь».
Эта работа безусловно полезна для того, чтобы понимать живой мир в его единстве и нашу близость к тем, чье название мы необоснованно используем в оскорблениях.
А теперь давайте вместе с Франсом де Ваалем пройдемся по указанным выше четырем основным аспектам нашей социальной жизни (власть, секс, насилие и доброта).
ВЛАСТЬ
Создание коалиций и своеобразная политика характерны не только для человека, но и для шимпанзе:
«Интриги по принципу «двое против одного» – это то, что придает борьбе за власть между шимпанзе как остроту и яркость, так и смертельную опасность. Ключевой момент здесь – коалиции. Ни один самец не может править единолично, по крайней мере долго, потому что группа, объединившись, способна свергнуть любого. Шимпанзе настолько хитроумны по части образования альянсов, что лидеру требуются союзники для укрепления своих позиций, а также расположение всей группы. Оставаться на вершине – значит постоянно балансировать между силовым утверждением своего доминирования, ублажением сторонников и избеганием массовых бунтов. Если вам что-то кажется знакомым, то это потому, что у людей политика работает точно так же».
Шимпанзе также способны организовывать бунты, революции и совершать политические убийства.
«Для человека и животного смерть – самая высокая цена за попытки достичь вершины власти. Возьмем шимпанзе по имени Гоблин из Национального парка Гомбе в Танзании. Он много лет терроризировал собственную группу, и в итоге на него напала толпа разъяренных сородичей. Сначала он проиграл бой против бросившего ему вызов соперника, которого поддержали четверо молодых самцов. И как это часто случается в полевых условиях, саму битву люди практически не видели, потому что она происходила в густом подлеске. Но Гоблин вырвался оттуда, вопя, и побежал, весь истерзанный: у него были раны на запястье, ногах, руках и, что хуже всего, на мошонке. Нанесенные ему повреждения поразительно походили на раны Лёйта. Гоблин чуть не умер, потому что мошонка воспалилась и стала распухать, у него начался жар. Несколько дней он передвигался медленно, часто отдыхал и мало ел. Но ветеринар усыпил его дротиком с транквилизатором и накачал антибиотиками. После периода восстановления, на протяжении которого Гоблин держался в стороне от собственной группы, он предпринял попытку вернуться на трон, устраивая демонстрации угрозы новому альфа-самцу. Это было грубейшим просчетом и вызвало преследования со стороны других самцов группы. Его, вновь сильно израненного, еще раз спас полевой ветеринар. Впоследствии Гоблина снова приняли в группу, но уже на положении низкорангового самца».
Причина меньшего проявления эмоций у мужчин – иерархия. Современный мужчина живет с «оглядкой» на своего предка-примата.
«Самцам свойственно как рисковать, так и скрывать свою уязвимость. В мире самцов приматов вы не захотите выглядеть слабым. Потому неудивительно, что в современном обществе мужчины ходят к врачу реже, чем женщины, и испытывают трудности с проявлением эмоций, даже когда их побуждает к этому целая поддерживающая группа. В обществе широко распространено представление, что мужчины должны скрывать эмоции, но, скорее всего, такая привычка обусловлена тем, что они окружены другими самцами, готовыми ухватиться за любую возможность, чтобы низвергнуть соперника. Наши предки наверняка замечали у других малейшее прихрамывание или потерю жизненных сил. Высокоранговому самцу следует скрывать слабость и болезни – эта тенденция вполне могла укорениться очень глубоко. У шимпанзе раненый лидер нередко удваивает энергичность своих угрожающих демонстраций, создавая таким образом иллюзию пребывания в превосходной форме».
Стремление к власти – архаичное чувство, от которого мы не избавились, но которое принято скрывать.
«Учитывая очевидную «волю к власти» (как это называл Фридрих Ницше) рода человеческого, огромную энергию, вкладываемую в ее выражение, раннее возникновение иерархий среди детей и совершенно детскую опустошенность взрослых людей, падающих с вершины власти, я испытываю недоумение в отношении табу, которым наше общество окружает этот вопрос. Большинство учебников по психологии даже не упоминают о власти и доминировании, разве что в связи с невротическими проявлениями жестокости и насилия. Все как будто отказываются это видеть. В одном исследовании мотиваций руководителей корпораций спрашивали об их отношении к власти. Они признавали существование жажды власти, но никогда не относили это к себе, утверждая, что скорее получали удовольствие от ответственности, престижа и авторитета. За властью всегда охотились только другие люди. Кандидаты на политические посты столь же неохотно говорят о власти. Они представляют себя как слуг народа, идущих в политику, только чтобы поправить экономику или улучшить образование. Слышали ли вы когда-нибудь, чтобы кандидат признавался, что желает власти?»
О языке тела, как «забытом» наследии от наших предков:
«Мы придаем огромную важность вербальной коммуникации, при этом упуская из виду то, что говорит о нас язык нашего тела. Невролог Оливер Сакс описывал, как в одной палате группа пациентов с речевыми нарушениями до упаду хохотала над телевизионной трансляцией речи президента Рональда Рейгана. Не способные понимать речь как таковую, пациенты с афазией следили за тем, что говорится, по выражениям лица и движениям тела. Они настолько внимательны к невербальной информации, что им невозможно солгать. Сакс пришел к выводу, что президент, чья речь казалась абсолютно нормальной людям без речевых нарушений, так ловко сочетал вводящие в заблуждение слова и тон голоса, что только люди с поврежденным мозгом могли это разглядеть».
Иерархия – не только источник конфликтов и агрессии, она же может быть основанием для сотрудничества.
«Прояснение иерархических позиций совершенно необходимо для эффективного сотрудничества. Вот почему человеческие предприятия, в наибольшей степени требующие слаженного взаимодействия, такие как крупные корпорации или армия, имеют самую четкую иерархию. Субординация побеждает демократию всякий раз, когда требуются решительные действия. Мы спонтанно переключаемся в более иерархический режим в зависимости от обстоятельств».
Женская солидарность возникла как ответная реакция на выпады самцов. Это древнейшее качество самок.
«Сплоченность представительниц женского пола перед лицом невзгод – это древняя особенность. Я уже описывал, как самки горилл обуздывают нового самца, сопротивляясь его выпадам и ходя за ним повсюду толпой. Самки шимпанзе тоже группой атакуют самцов, особенно склонных к проявлению жестокости. Объединившись в коалиции, они способны задать такую взбучку, что любой самец с понятной поспешностью убирается с их пути. Поскольку ни одна самка не может тягаться с самцом в скорости и силе, женская солидарность здесь решает все».
Как сплоченность особей, например, в зоопарке, влияет на равенство полов? Проведите параллели с современными мегаполисами и повесткой борьбы за права женщин.
«В дикой природе среди шимпанзе власть самок менее очевидна. Самки обычно бродят поодиночке вместе с зависимыми от них детенышами: они вынуждены расходиться в разные стороны в поисках еды – плодов и листьев, которыми в основном питаются. Ресурсы слишком разбросаны по местности, чтобы вся группа могла кормиться вместе. Подобная рассредоточенность не позволяет самкам образовывать такие же союзы, как в неволе, где вопли одной самки мобилизуют всех остальных. Существование поблизости друг от друга уменьшает неравенство между полами. <…> Относительное равенство полов у обезьян в зоопарках, может, возникло и искусственно, но является чрезвычайно показательным. Оно свидетельствует о том, что существует потенциальная солидарность самок, которую мало кто мог бы предсказать, наблюдая за шимпанзе в дикой природе».
Иерархия и возраст:
«Прожитые годы не идут самцу на пользу. Альфа-самцы редко остаются у власти дольше четырех-пяти лет. В системе, где правят самцы, как у шимпанзе, высшие позиции регулярно оказываются вакантными, в то время как в системе, где правят самки, как у бонобо, социальные изменения происходят и реже, и постепенней. Смена возможна, только если альфа-самка ослабеет или умрет, и коснется лишь верхушки власти. Для амбициозных особей это оставляет значительно меньше возможностей улучшить свое положение».
О политике, альфа-самцах и фракциях: почему результат в коалициях часто зависит от меньшинства?
«Представьте парламентскую систему, в которой для принятия решения большинством голосов нужен перевес в один голос из 100 и где есть три партии: у двух по 49 мест, а у одной крошечной партии всего два голоса. Как вы думаете, какая партия самая могущественная? При таких обстоятельствах (фактически существовавших в Германии в 1980-е) у руля будет партия с двумя местами. Коалиции редко бывают бо́льшими, чем это необходимо для победы, и потому две крупнейшие партии не имеют никакого желания править вместе. Обе будут обхаживать меньшую партию, отдавая ей несоразмерно большую власть».
Альфы способны ставить себя «над» обществом, отказываться от выгоды для своего клана ради умиротворения и выступать арбитрами. В этом их важная роль и умение.
«Можно было бы подумать, что обезьяны станут поддерживать своих родственников, друзей и союзников. Это действительно так для большинства членов обезьяньего сообщества, но самец-регулировщик действует по другим правилам. Став альфой, Лёйт как будто поставил себя над конфликтующими партиями, его вмешательство было нацелено на восстановление мира, а не на помощь своим друзьям. Вступление Лёйта в конфликт на стороне каких-либо конкретных индивидов никак не было связано с тем, сколько времени он проводил с ними за грумингом. Лёйт был единственным беспристрастным шимпанзе, то есть отделял свою деятельность как арбитра от социальных предпочтений. Я узнал, что так поступают и другие самцы, и, когда Кристофер Боэм перешел из антропологии в приматологию, он также наблюдал в дикой природе высокоранговых шимпанзе, которые эффективно предотвращали и прекращали конфликты или уменьшали их частоту».
Демократия выросла из первобытной иерархичности.
«Демократия подразумевает активные действия: требуются усилия, чтобы нивелировать неравенство. То, что более ориентированные на доминирование, более агрессивные из наших ближайших родственников наилучшим образом демонстрируют наклонности, на которые в основном опирается демократия, вовсе не удивительно, если мы будем считать, что демократия родилась из насилия, как это, несомненно, происходило в человеческой истории. Это то, за что мы боремся: Liberté, Égalité и Fraternité – свобода, равенство и братство. Их никогда не вручали нам просто так: их всегда нужно было вырывать у власть имущих. Ирония заключается в том, что мы, возможно, никогда не достигли бы этого уровня, никогда бы вообще не развили необходимую для этого солидарность, если бы с самого начала не были такими иерархическими животными».
СЕКС
Многоликая роль секса:
«Поскольку у самцов участие в размножении занимает гораздо меньше времени, чем у самок, часто утверждается, что два пола должны значительно различаться и в сексуальных склонностях. Но секс нужен не только для того, чтобы делать детей, – это верно и для нашего собственного вида, и для многих других. Как насчет удовольствия и расслабления, как насчет единения и привязанности? И как насчет того, чтобы использовать секс как средство для налаживания испорченных отношений, чем мои бонобо, собственно, и занимаются каждый день? Учитывая все это, можно утверждать, что викторианский аргумент, согласно которому к сексу стремятся лишь мужчины, а для женщин это всего лишь малоприятная обязанность, основывается на весьма ограниченных представлениях. Если секс обычно является выражением любви, доверия и близости, то можно ожидать, что сексуальная сфера будет, по крайней мере, не менее важна и для женщин тоже. У французов, мудро державшихся так далеко от викторианской Англии, как только позволял пролив Ла-Манш, существует восхитительное разнообразие выражений для передачи этих оттенков смысла. Примирительный секс там называют la réconciliation sur l’oreiller («примирение на подушке»), а на способность секса успокаивать ум довольно грубо намекают при описании сварливой женщины как сексуально неудовлетворенной: mal baisée (мягко говоря, «недоцелованная»).
Социализация секса: бонобо в сексе настроены на переживания партнера!
«Те же ученые, которые дали бонобо такое необычное имя, хотели прояснить и их способ спаривания, но эта тема в то время считалась запретной и неприличной. Эдуарду Тратцу и Хайнцу Хеку приходилось прибегать к латыни, говоря, что шимпанзе спариваются more canum (как собаки), а бонобо – more hominum (как люди). Бонобо используют миссионерскую позу весьма охотно, как и множество других. Они знают все позы «Камасутры» и даже некоторые, для нас невообразимые (например, когда оба партнера висят головой вниз, уцепившись ногами за ветку). Однако поза лицом к лицу – особая, потому что она привычна и проста, но при этом дает возможность делиться эмоциями. Детальный видеоанализ показывает, что бонобо следят за лицом партнера и издаваемыми им звуками, регулируя скорость фрикций или потираний в соответствии с вызываемым откликом. Если партнер не вступает в зрительный контакт или иным образом кажется незаинтересованным, пара расходится. По-видимому, бонобо тонко настроены на переживания партнера».
Сексуальность и культура (так ли распущенны бонобо?):
«Поскольку не существует людей вне культуры, невозможно узнать, как наша сексуальность выглядела бы без этого влияния. Истинная человеческая натура подобна святому Граалю: его вечно ищут и никогда не находят. Но у нас ведь есть бонобо. Поведение этих обезьян очень показательно, поскольку они не ведают сексуальных запретов и имеют очень мало ограничений. Бонобо демонстрируют активную и разнообразную сексуальность при отсутствии культурных наслоений, которые создаем мы. Нельзя сказать, что бонобо – «просто люди, покрытые шерстью»: это совершенно самостоятельный, отличный от нас вид. По шкале сексуальной ориентации Кинси (от 0 – исключительно гетеросексуальная ориентация до 6 – исключительно гомосексуальная ориентация) людей можно преимущественно отнести к гетеросексуальному концу шкалы, но бонобо, по-видимому, абсолютно «бисексуальны», или твердая 3 по Кинси. Они буквально пансексуальны – удачнейший термин, учитывая их родовое название (Pan)».
Беспорядочная половая жизнь, как средство против инфантицида:
«Принимая ухаживания многих самцов, самка может обезопасить себя от инфантицида, поскольку ни один из ее партнеров не может игнорировать вероятность своего отцовства. Иными словами, беспорядочная половая жизнь имеет свои преимущества. Это и есть возможная причина того, что у бонобо много секса и нет инфантицида».
Про древние корни патриархата:
«В природе за все приходится платить. Если самки бонобо заплатили за свое положение почти постоянно набухшими гениталиями, то женщины – уменьшением сексуальной свободы. И мотивация контроля у самцов только усилилась, когда наши предки перешли от кочевого образа жизни к оседлому и начали накапливать материальные ценности. Теперь следующему поколению передавались не только гены – оно еще и наследовало нажитое богатство. Гендерные различия в размерах в сочетании с превосходной кооперацией между самцами с большой вероятностью свидетельствуют о том, что мужское доминирование всегда было характерно для нашей эволюционной ветви и, возможно, поэтому наследование шло по отцовской линии. Поскольку каждый самец старался сделать так, чтобы накопленное за всю его жизнь оказалось в правильных руках – руках его собственного потомства, – одержимость идеей девственности и верности становилась неизбежной. Патриархат в том виде, в каком он нам известен, можно считать просто расширением мужской помощи в выращивании потомства. Многие из привычных нам моральных ограничений – в том числе те, в соответствии с которыми бонобо отправили бы в тюрьму, если бы они жили среди нас, – созданы для поддержания именно такого социального устройства. Нашим предкам нужны были самцы, способные к сотрудничеству, не представляющие угрозы для самок и их детенышей и готовые помочь своим партнершам. Это означало разделение публичной и частной сфер и исключительно парные отношения. Требовалось обуздать древние промискуитетные тенденции, которые, судя по всему, сохранялись у нас еще некоторое время и остаются до сих пор. Результатом стало не только выживание, но и ускоренный по сравнению с человекообразными обезьянами рост популяции».
Каковы корни моногамии?
«Наука потратила значительно больше чернил на размеры мозга человека, чем на размеры его семенников. Однако при более широком взгляде на поведение животных сравнение гениталий оказывается чрезвычайно показательным. Его результаты говорят о том, что у людей сочетаются два признака, которые вместе не встречаются ни у одного из наших близких родственников: многосамцовое общество с низкой спермовой конкуренцией. Если оставить за скобками историю Чингисхана, которая в основном связана с конкуренцией за женщин из чужой для мужчины группы, то маленькие семенники являются свидетельством того, что по большей части наши предки-мужчины не все бегали за одними и теми же женщинами. Что-то, по-видимому, удерживало их от совсем уж полного промискуитета. И оно же, скорее всего, заставило их радикально отойти от прямой конкуренции, как у самцов шимпанзе и бонобо. Этим «чем-то», несомненно, стала нуклеарная семья, или, по крайней мере, существование стабильных гетеросексуальных пар, то есть моногамии. Анатомия человека рассказывает историю любви и привязанности между представителями разных полов, уходящую в далекие времена, возможно к самому началу его эволюционной ветви. Это подтверждается окаменелыми остатками австралопитеков: у них разница в размерах между самцами и самками минимальна, и это указывает на моногамное общество».
Сравнение сексуальных стратегий бонобо и человека:
«Лейтмотив природы позволяет нам объяснить поведение и людей, и бонобо и признать, что оба вида добиваются одной и той же цели разными средствами. В ходе успешной попытки пресечь инфантицид у бонобо сформировалось сексуализованное общество с доминированием самок, в котором отцовство остается тайной. Описывая это общество, трудно удержаться от терминов, созданных для нашей собственной сексуальной жизни, таких как «промискуитетное», «свободное», «гедонистическое», отчего создается впечатление, будто обезьяны делают что-то нехорошее или же достигли неслыханного уровня эмансипации. Ни то ни другое не верно. Бонобо делают то, что делают, просто потому, что это обеспечивает оптимальное выживание и размножение в тех условиях, в которых они живут. Наша собственная эволюция пошла другим путем. Повышая уверенность мужчин в своем отцовстве, мы создали основу для все большего их вовлечения в заботу о детях. В процессе нам пришлось ограничить секс нуклеарной семьей: даже наши крошечные семенники могут рассказать о возросшей привязанности в отношениях и уменьшении свободы. Свободная смена партнеров при такой системе размножения становится недопустимой. В результате обуздание женской сексуальности превращается для человека в навязчивую идею до такой степени, что в некоторых культурах и религиях обычай предписывает удалять некоторые части женских гениталий, а секс приравнивается к греху. На протяжении большей части истории западной цивилизации самыми чистыми, достойными человеческими существами считались соблюдающие обет воздержания монах и девственная монахиня. Однако подчинить плоть окончательно никогда не удается».
ПРОДОЛЖЕНИЕ РЕЦЕНЗИИ ТУТ:
https://vk.com/@pavelmazheikabooksreview-332-2
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview