Тамара Эйдельман «Право на жизнь. История смертной казни» - рецензия П. Можейко (ч. 1 из 2)
«Есть три вещи, подвластные богу, а не человеку: безвозвратное, непоправимое, нерасторжимое. Горе человеку, если он вводит их в свои законы!» (Виктор Гюго)
НАЗВАНИЕ: Право на жизнь. История смертной казни
АВТОР: Тамара Эйдельман
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: ---
ISBN: 978-5-00139-585-0
ГОД ИЗДАНИЯ: 2022
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «Альпина нон-фикшн»
СЕРИЯ: ---
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Февраль 2024
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
О КНИГЕ (часть 1 из 2)«…Гул из шлема стал прерывистым и громким, с периодическим треском, похожим на радиопомехи. Делакруа бросало вперед и назад на стуле, словно ребенка в припадке. Платформа шаталась, ремень на груди так натянулся, что чуть не лопнул. Я услышал хруст кости, словно его правое плечо сломалось или вышло из сустава. При этом еще был такой звук, словно кувалдой ударили по бревну. Брюки в паху, видимые не больше пятна из-за частых ударов его ног, потемнели. Потом Делакруа начал кричать, издавая ужасные высокие, животные звуки, слышные даже при шуме дождя.
Кто-то крикнул:
— Что с ним происходит, черт побери?!
— А пряжки его выдержат?
— Фу, что за запах, Боже!
Потом одна из двух женщин спросила:
— Это нормально?»
«Это нормально?» — спрошу вас и я. Между прочим, описанное выше устройство, было призвано сделать смертную казнь более гуманной. Думаю, вы узнали роман Стивена Кинга «Зеленая миля». Он лишний раз доказывает, что искусство (в данном случае литература) вслед за личным наблюдением, может полно передать сложные эмоции от такого одновременно отвратительного и сакрального мероприятия, как казнь.
«Сгорающие на электрическом стуле Делакруа и Джон Коффи, который мог бы спасти человечество от многих бед, но вместо этого идет на смерть, наверное, сделали для отторжения, неприятия смертной казни больше, чем множество трактатов и рассуждений. Есть много доводов против смертной казни, и все равно трудно найти что-то более сильное, чем «сердце ропщет»…»
Высказанное против смертной казни еще Руссо выражение «Сердце ропщет!» - с одной стороны самое иррациональное, а с другой – самое понятное и близкое всем, кто придерживается гуманистических идей. Но действительно ли эмоции способны что-то поменять в таком непростом вопросе? Кажется, что применение смертной казни – это вопрос традиции, культуры, религии и власти. Однако и у эмоций немалый вес.
Эти строки пишутся в Беларуси – единственной стране в Европе, где до сих пор не отменена исключительная мера наказания и регулярно выносятся, и приводятся в исполнение смертные приговоры. В 1990-е их количество достигало полусотни в год, в 2000-2010-е до 5 в год, как правило за жестокие убийства. Но, например, в 2011 году два смертных приговора были вынесены по статье «терроризм», за совершение теракта в минском метрополитене. Об этом много писали в прессе. Помнится, тогда у общественности были вопросы, как к проведению следствия, так и к самому приговору. Вопрос об отмене смертной казни в нашей стране давно не выносился на всенародное обсуждение, и сказать точно о том, насколько ее применение одобряется в обществе сложно. Но сложно поверить и в то, что 9-миллионное общество неспособно обеспечить пожизненное заключение тем двум-трем «смертникам», которые ежегодно приговариваются к высшей мере. Мне кажется, сегодня и так много избыточных смертей, в том числе из-за недавней пандемии, и «сердце ропщет» у многих, а сам вопрос о смертной казни в Беларуси стоит острее, чем может показаться на первый взгляд. Потому полезно посмотреть на эту тему с точки зрения мировой истории, и книга преподавателя истории и просветителя Тамары Эйдельман «Право на жизнь. История смертной казни» отличная возможность для этого.
Намеренное, одобряемое обществом убийство человека – явление очень сложное. Оно может быть рассмотрено с разных сторон: традиционной, культурной, религиозной, социальной, политической, психологической, этической, моральной и философской... Причем взгляд с каждой стороны будет серьезно отличаться в зависимости от того, в каком месте и в какое время будет рассматриваться смертная казнь. Исторический подход тут как нельзя кстати. Стоит отметить, что книга Тамары Эйдельман именно исторический обзор этого явления. Книга показывает нам ЧТО, ГДЕ и КАК происходило в разных уголках планеты, в разных культурах и в разное время существования нашей цивилизации. Здесь нет глубоких философских рассуждений, психологических портретов преступников, сравнения культур и исследования юридической стороны дела. В первую очередь, эта книга собрание интересных фактов и событий мировой истории, собранных в увлекательный и последовательный рассказ, позволяющий взглянуть на явление смертной казни под разными углами. Во вторую очередь эта книга повод и призыв к самостоятельному размышлению. Если вы прослушали хотя бы одну лекцию Тамары Натановны на ее ютьюб-канале «Уроки истории с Тамарой Эйдельман», то в подаче материала сразу узнаете легкий, увлекательный и притягательный повествовательный тон опытного рассказчика, присущий именно ей. Книга «Право на жизнь» - в целом еще одна такая лекция, только на этот раз в текстовом формате.
В книге 11 глав, каждая из которых освящает явление смертной казни с разных сторон. В первой главе рассматривается возникновение этого явления в Древнем мире и основные мотивы осуществления казни, такие как: наказание виновного и возмещение потери, успокоение духа убитого, защита стабильности общества и казнь-устрашение. Вторая глава исследует причины проливания крови и рассматривает казнь с точки зрения культурных и религиозных традиций: удовлетворение «жажды богов» (жертвоприношения), сопровождение владык в мир иной (убиение слуг), восстановление баланса и мирового порядка, институт кровной мести, законы и обычаи, принятые в обществе. Третья глава рассказывает о том, за что казнили: имущественные преступления, девиации сексуального поведения, осквернение священного, нарушение табу и защита «скреп». Четвертая глава посвящена исключительно России и применению смертной казни на протяжении ее долгой истории. Пятая глава рассматривает то, как менялась ценность человеческой жизни в ХХ веке в разных странах с разными режимами: фашистская Италия, послереволюционная Россия, нацистская Германия, Испания времен Франко, императорская Япония и многонациональные США. Шестая глава исследует тему помилования: рационально оно или нет, кто должен и кто может миловать, почему помилование выступает в первую очередь политическим инструментом. В седьмой главе рассказана история возникновения движения за отмену смертной казни, приведены доводы Диодота (античного философа), Чезаре Беккариа (итальянского аристократа, правоведа и юриста XVIII века), квакеров, Виктора Гюго (французского писателя и общественного деятеля XIX века). Главы с восьмой по десятую рассказывают о нескольких спорных случаях, когда смертный приговор по разным причинам выглядел противоречиво (маршал Петен – одновременно национальный герой и предатель нации; Бразильяк – пропагандист, лично никого не убивавший; Чикатило – жестокий маньяк, который психически не здоров, хоть по заключению экспертизы и вменяем; ирландские повстанцы-террористы, которые с одной стороны боролись за свою страну и были замучены в тюрьмах, но с другой, не считались с жертвами в этой борьбе). Наконец, заключительная одиннадцатая глава дает ряд примеров, когда против смертной казни успешно выступает искусство, как в живописи, так и в литературе, и в кинематографе.
Следует отметить, что Тамара Эйдельман не приводит в книге никаких своих и даже чужих выводов. Тут нет ни предисловия, ни послесловия. Некоторых читателей это может разочаровать, но лично мне кажется, что это, наоборот, сильный прием. Автор дает множество фактов и информацию к обсуждению. А все остальное читатель должен сделать сам, ведь принимать решение по такому сложному вопросу, как смертная казнь, каждый должен самостоятельно. Это и называется ответственностью, а в данном случае -гражданской позицией. Неплохо заранее сформулировать для себя аргументированное мнение «за» или «против» смертной казни, чтобы всегда быть готовым это мнение выразить. Несмотря на то, что смертный приговор выносится единицам, этот вопрос касается каждого и затрагивает ключевые вопросы отношения к заключению в тюрьму, наказанию, и ценности КАЖДОЙ человеческой жизни.
И все же, какие выводы можно сделать из материалов, изложенных в этой книге?
Во-первых, смертная казнь характерна лишь для нашего вида, являясь во многом наследием, как бы это странно не звучало, культурного развития и усложнения общественного устройства.
«Люди «изобрели» смертную казнь еще в незапамятные времена. И это было именно человеческое изобретение».
Во-вторых, смертная казнь сопровождает человечество на протяжении всей его истории во всех уголках планеты, не являясь чем-то уникальным.
«И казнь, и жертвоприношения, и кровная месть – все эти варианты лишения человека жизни другими людьми существовали с глубокой древности, и все они считались необходимыми: убийцу надо было наказать, чтобы умилостивить дух убитого, боги требовали кровавых жертв, родные обязаны были отомстить. Это воспринималось как должное – многие общества считали, что без таких кровавых ритуалов они навлекут на себя гнев богов. Но одновременно присутствовало и ощущение того, что пролитие крови тоже вызывает гнев высших сил».
В-третьих, как это сказано выше, смертная казнь считалась нормальным и необходимым в определенных случаях актом.
В-четвертых, причины для осуществления смертной казни и ее роль в общественной и социальной жизни похожи во всех культурах. Менялись лишь нюансы и специфика.
В-пятых, существуют многочисленные оправдания смертной казни, которые имеют разную форму в зависимости от культуры и времени, но остаются неизменными по своей сути. Это же касается и тезисов против исключительной меры.
В-шестых, во всех культурах смертная казнь носила сакральный характер, и несмотря на то, что выступала справедливым и абсолютным возмездием, считалась грязным делом, требующим последующих актов «очищения» и «задабривания богов».
«Символическое убийство сопровождалось символическим наказанием. Но смысл его ясен: как бы ни были укоренены представления о том, что казнить надо, параллельно с ними существовала и мысль о том, что казнить дурно. Это противоречие во многом сохраняется до сегодняшнего дня. И все-таки почти всегда считалось, что забрать жизнь другого человека можно – и не на войне, когда сражаешься с врагом, а «своего», в мирное время, хотя пролитие крови все равно преступление».
В-седьмых, отмена смертной казни или введение моратория на нее – процесс очень сложный и длительный, требующий как политической воли, так и запроса в обществе. Возобновить вынесение смертных приговоров очень легко, особенно в переломные моменты истории, а вот остановить этот процесс часто просто невозможно. В истории любого государства первая смертная казнь после долгого перерыва или отмены – страшный шаг в прошлое.
В-восьмых, мировая история отнюдь не двигалась линейно и поступательно от многочисленных казней и жертвоприношений к полной отмене таких практик. Так, например, массовый отказ в XIX веке в странах Европы от смертной казни оттеняет своим гуманизмом кровавую первую половину ХХ века в этих же государствах.
В-девятых, самое страшное, что может случится с восприятием смертной казни в обществе, это обретение ею повседневного и бытового характера. Это можно наблюдать в периоды гражданских войн, революций и военных конфликтов, в т.н. «серых зонах».
«Привычка к насилию, спокойная реакция на чью-то очередную смерть вырабатывались постепенно – в результате войн, революций, репрессий, терактов. Но смертная казнь, которая так часто воспринимается как способ борьбы с насилием, на самом-то деле закрепляет его, превращает в нечто обыденное и привычное».
В-десятых, даже самый жестокий преступник, который был казнен, рано или поздно обретает некоторый ореол мученичества, в отличие от тех, кто приговаривается к пожизненному заключению. В какой-то мере, казнь «играет на руку» памяти о казненном.
«Любой преступник, обреченный на смерть, оказывается окружен ореолом мученичества, который был бы намного слабее, если бы этот же человек оказался на всю жизнь заключен в тюрьму».
Напоследок, еще одна интересная цитата из книги, ярко говорящая о том, как по-разному можно восприимать смертную казнь, как меру наказания за тот или иной проступок:
«Джоэл Харрингтон, анализируя в своей книге «Праведный палач» дневники Франца Шмидта, нюрнбергского палача, жившего в XVI веке, обращает внимание на то, как непохоже на современных людей Шмидт реагировал на преступления тех, кого ему приходилось казнить. В частности, «его повествования о повешении мелких воров-рецидивистов окрашивают не торжество или чувство вины, а недоумение и печаль. "Как общество может повесить человека за кражу меда?" – спрашиваем мы. "Зачем человек постоянно рискует быть повешенным, воруя мед?" – удивляется Франц».
Но это точка зрения палача, исполнителя, а приговор выносит судья, который, впрочем, может задать тот же вопрос.
Пока в государстве действует смертная казнь, каждый рискует быть приговоренным к ней. Оправдан ли этот риск причинами, насчитывающими многие века – вопрос открытый. На самом деле, вопрос о смертной казни — это прежде всего выбор между двумя моральными проблемами: «имеет ли право жить приговоренный» и «имеем ли право мы, общество, казнить». Мне кажется, важнее подумать над вторым.
А теперь я предлагаю окунуться в материалы книги, благодаря большому иллюстрированному конспекту-цитатнику приведенному ниже.
ЦИТАТНИКСмертная казнь в Древней Греции:
«Почему же Сократа не казнили сразу? Дело в том, что накануне дня суда из афинского порта в море вышел корабль, отправившийся на священный остров Делос. На нем находилась феория – посольство, члены которого должны были принять участие в празднествах, посвященных Аполлону. До возвращения посольства исполнение смертных приговоров в Афинах приостанавливалось, чтобы не оскорбить бога. Как же так? Сократа осудили за преступления, которые его сограждане считали одними из самых тяжких, – за то, что он якобы не верил в богов и развращал молодых людей, внушая им богохульные идеи. Но, оказывается, даже такого опасного человека нельзя было казнить во время священного праздника. История великого философа демонстрирует нам нечто очень важное, что помогает понять отношение к смертной казни. <…>
Раскопки на древнем афинском кладбище Фалерон показали, что были в этом прекрасном городе преступники, с которыми обходились куда суровее. Греческий археолог Пелекидис обнаружил здесь захоронение 18 человек, закованных в кандалы. Очевидно, их подвергли мучительной казни ἀποτυμπανισμὸς (апотимпанисмос): приковали к доске, а затем оставили на несколько дней в вертикальном положении умирать от голода и жажды под грузом тяжелых цепей – своеобразный греческий вариант распятия. То, что это были преступники, преданные казни, лишний раз подтверждается еще и тем, что похоронили их в V веке до н. э., но на кладбище, заброшенном за два столетия до этого. Находка на Фалероне была столь ужасна, что многие ученые долго отрицали сам факт такой мучительной публичной казни, явно противоречивший «эстетике и этике демократических Афин».
В Библии (Адам и Ева – первые приговоренные к смерти):
«Изгоняя Адама и Еву из рая и обрекая их на жизнь в обычном мире, Бог, по сути дела, обрек их смерти – отправив туда, где и они, и их потомки будут умирать. Может быть, это прообраз будущих смертных казней? Во всяком случае, если Каин сохранил жизнь, то многочисленным другим грешникам в Ветхом завете повезло куда меньше: их побивали камнями, приговаривали к сожжению, а царя Саула пророк Самуил лишил благословения и права на царство за то, что тот отказался убить захваченных в плен врагов».
Интересно про заповеди и смертную казнь:
«Смертная казнь за те или иные преступления присутствует почти во всех древних законодательствах: в вавилонских законах Хаммурапи, в римских Законах XII таблиц, у ассирийцев, у хеттов. Философ Жак Деррида, посвятивший целый сезон своих знаменитых семинаров проблеме смертной казни, отмечал, что в Ветхом завете за Десятью заповедями, провозгласившими, в частности, великий принцип «Не убий!», тут же следуют законы, где подробно объясняется, за какие нарушения этих заповедей человека следует лишить жизни. Судя по всему, в то время никто не замечал в этом трагической иронии: в представлении почти всех древних народов, жизнь все-таки можно было отнимать».
Ради чего казнить?
«Когда же возникает то, ради чего можно казнить, следом появляется и представление, будто есть то, ради чего казнить нужно. Ради чего же в разные времена людей подвергали казни?
А) Казнь как наказание виновного и возмещение потери.
Про традицию возмещать жертву собой или другим членом семьи:
«Трудно представить себе дальнейшую жизнь убийцы среди рода убитого, его отношения с новой матерью, отцом, братьями – все это совсем не похоже на наши представления о вечно продолжающейся вендетте, следующей за убийством. Кровная месть, безусловно, существовала и существует до сегодняшнего дня – об этом речь пойдет ниже, – но ясно, что одновременно в разных местах мира делались попытки отреагировать на убийство не местью, а возмещением потери. И возмещение это было не просто экономическим. Если бы речь шла о потере кормильца, то мог бы быть выплачен большой выкуп, пригнаны стада, принесены какие-либо ценности, а если уж необходимо отдать человека, то можно было бы передать в семью убитого, например, раба. Однако если убийца входил в род убитого, то таким образом не только восполнялась «рабочая сила», но как будто возрождалась уничтоженная жизнь – пришелец занимал то самое место в родовой, семейной структуре, где из-за него образовалась брешь».
Б) Казнь как успокоение убитого.
«Если с точки зрения членов рода или племени казнь оказывалась неизбежна, все равно сохранялась мысль о том, что любое убийство влечет за собой наказание. Поэтому казнь – еще и тяжкая необходимость: если не покарать убийцу, то дух покойного будет недоволен и его гнев обрушится на тех, кто отказался от мести. Даже духов убитых врагов надо было задабривать, потому что они ведь тоже были лишены жизни».
В) Казнь как защита стабильности общества.
«Еще одна причина для казни в первобытном обществе – это нарушение многочисленных табу, присутствовавших в его жизни, священных запретов, установленных когда-то, на заре времен. Этнографами неоднократно отмечались ситуации, когда человек, нарушивший, пусть даже случайно, один из таких запретов, не дожидался наказания со стороны соплеменников или гнева богов, а просто умирал от страха. Табуированными могли оказаться воины, вернувшиеся из похода, женщина, только что родившая ребенка или менструирующая, под запретом были места, связанные с особыми религиозными практиками, вроде священных гор у монголов, на которые не разрешалось подниматься женщинам, а мог быть и сам вождь или царь, или любой принадлежащий ему предмет, или даже то, к чему он прикасался».
Г) Казнь как устрашение.
«В цивилизованном мире добавляется еще один важный довод в пользу смертной казни, который в примитивных обществах, возможно, подразумевался, но не формулировался, а вот Платон об этом уже размышлял: казнь закоренелых преступников служит примером для других, устрашение должно предотвратить другие преступления. Этот довод в дискуссии о смертной казни приводится и сегодня».
Некоторые нюансы смертной казни.
Телесные наказания вопринимались как «гуманизация» казни:
«Не исключено, что невероятно жестокие, с нашей точки зрения, телесные наказания, которым подвергали людей в самые разные эпохи и в разных частях земного шара, – это, как ни странно, тоже в какой-то мере способ замены смертной казни казнью «частичной». С точки зрения древней магии часть равносильна целому: <…> Отрубая вору руку или отрезая богохульнику язык, их символически казнили – но при этом оставляли в живых, не совершая нового убийства».
Аристократические привилегии в смертной казни:
«Зрелище публичных казней стало одним из любимых развлечений жителей Лондона и Парижа. Преступника вывозили из тюрьмы и долго везли по городу к месту казни – под оскорбительные выкрики, иногда под градом обрушивающихся на него камней или комьев грязи. В средневековой Англии только королева, жена Генриха VIII, или аристократ, фаворит Елизаветы I, могли заслужить право быть казненными в стенах Тауэра в присутствии близких, а не стать развлечением для простолюдинов. За всю историю Тауэра такого права удостоились всего семь человек. Остальные могли лишь надеяться на то, что их, подобно Томасу Мору, казнят на «благородном» холме Тауэра, рядом с крепостью, а не потащат через весь город в Тайберн».
Зачем проливать кровь?
А) Жертвоприношения.
«Мы, естественно, не можем оценить количество человеческих жертвоприношений в мировой истории, приходится ограничиваться предположениями: возможно, они происходили «в крайних случаях», «в экстремальных ситуациях» – или же, наоборот, «достаточно часто», «регулярно». Но все же ясно, что человеческие жертвоприношения совершались повсюду, едва ли не во всех культурах. Там, где мы не располагаем реальными историческими доказательствами, следы убийств остались в легендах и мифах. <…> Приносили в жертву детей и юных девственниц, воинов, захваченных в плен, и мужчин своего племени. Отдавали людей во власть стихий, так много значивших в жизни древних, – топили в реке или в колодце, сжигали на огне, закапывали живыми в землю. Очень трудно вывести здесь какие-то общие, единые для всего мира закономерности, но можно заметить, что жертвоприношение – это не казнь преступника. Богам предпочитали отдавать то, что было дорого самим: прекрасных девушек, любимых детей, сильных и могучих воинов. Как жертвенные животные должны были быть без изъяна, так и жертвам полагалось быть молодыми, прекрасными, невинными, сильными, знатными.
Б) Институт кровной мести.
«Институт кровной мести оказался таким устойчивым, что продержался на много веков и даже тысячелетий дольше, чем священные жертвоприношения. Даже те, кто никогда не слышал о существовании племени кимвров и не читал «Илиаду», прекрасно поймут смысл слов «вендетта» или «кровник». «Убийства чести» происходят в разных частях света, священнослужители и государственные деятели пытаются разрабатывать механизмы примирения. Мы можем сколько угодно говорить о «дикости» этого обычая, возмущаться, удивляться, но он все еще существует, и пусть распространен не так сильно, как несколько тысяч лет назад, но все равно является неписаным законом для множества людей. И речь идет не о понятном человеческом желании ответить тому, кто нанес тебе вред, оскорбил и уж тем более убил кого-то из твоих близких. Механизм, определяющий правила кровной мести, оказывается на удивление устойчивым – и фактически одинаковым в разные времена и эпохи. Перед нами не убийство, совершенное в тот момент, когда человек не контролирует себя, охвачен горем и яростью из-за потери близкого и, не думая о последствиях, бросается на обидчика. Нет, это четко продуманный и всем понятный порядок действий по наказанию убийцы».
Смертная казнь иногда выступает как частный случай продолжения кровной мести:
«Семьи казненных прикладывали огромные усилия, подавали прошения и умоляли разрешить им пристойно похоронить казненного. Выставление тела на всеобщее обозрение в пограничных или "криминализированных" пространствах (часто у административной границы города) и отказ в обычных похоронах означал его исключение из общины и превращение в изгоя даже после смерти». К тому же зачастую считалось, что тело, сгнившее без погребения, не воскреснет во время Страшного суда – так наказание продлевалось до конца времен. Что же это, как не месть, продолжающаяся после смерти? О том, что казнь часто превращалась в продолжение кровной мести «другими средствами», можно судить, например, по тому, что в Иране, где действуют пришедшие из глубины веков законы шариата, родственники убитого непосредственно участвуют в казни убийцы. <…> Тот факт, что в США, совсем другой стране, с другими обычаями и традициями, родственники жертвы пусть не осуществляют казнь сами, но имеют право присутствовать при ней, тоже явно свидетельствует о том, что за современной смертной казнью кроется древний и, казалось бы, уже исчезающий обычай кровной мести».
В) Вещи ценнее жизни (экономические преступления):
«При взгляде из сегодняшнего дня в первую очередь удивляет и шокирует распространенность в разных культурах и эпохах казней за экономические преступления. Да что там! «Экономические преступления» – слишком громко сказано. Речь идет о воровстве, в том числе мелком. Как же мало наши предки ценили человеческую жизнь, если могли отнять ее за кражу?!»
Интересно про разницу в совершении преступления днем и ночью в Двуречье:
«В Двуречье человек, пойманный на воровстве днем, должен был заплатить огромный штраф, а вот если преступление было совершено ночью, его казнили. Ночь, очевидно, считалась, как и у многих народов, временем разгула злых духов, и вор, действовавший под покровом тьмы, уже не просто посягал на институт собственности, но и нарушал некие священные установления».
Г) Преступления на сексуальной почве.
«Другая особенность, на которую стоит обратить внимание, – наличие во множестве законодательств разных народов в разные времена смертной казни за сексуальные преступления, к которым, надо сказать, относили не только изнасилование, но и адюльтер, и инцест, и гомосексуальные отношения. <…> Хаммурапи в этом отношении уравнял оба пола – обоих следовало «связать и бросить в воду». Правда, если «хозяин жены пощадит свою жену, то и царь пощадит своего раба». Судя по этому примечанию, преступление следовало отнести, скорее, к экономическим: для вавилонян супружеская измена означала посягательство на собственность мужа».
Д) Святотатство.
«За нарушения в другой важнейшей сфере – священных обрядов и установлений – наказанием также была смерть. Покушение на святое всегда считалось одним из самых тяжких преступлений, будь то кощунственные слова либо дела или попрание священных заповедей. Соответственно, и кары предполагались самые суровые. С этим же может быть связано то, что священнослужители часто стояли выше закона или, по крайней мере, не подвергались тем же наказаниям, что остальные. В догосударственных обществах «даже женщины и дети, случайно или намеренно нарушив правила посещения сакральных мест, увидев табуированные для них священные предметы или обряды, подлежали закалыванию копьем подобно злостным нарушителям и убийцам».
Е) Защита скреп.
«Кроме ведьм и колдунов, смертную казнь применяли ко всем, кто верил не так, как полагалось, и тем самым расшатывал один из важнейших столпов, на которых зиждилась жизнь общества. Библейское «Второзаконие» перечисляет те случаи, когда ради защиты веры должна применяться смертная казнь: когда «пророк или сновидец» будет призывать «пойдем вслед богов иных», даже если это сделает брат, сын, жена, дочь, друг, ответом должна быть смерть. А если целый город отпадет от веры, то все его жители должны быть уничтожены».
Смертная казнь в истории России:
«Все эти законы сегодня поражают – и своей жестокостью, и совершенно непривычной для современного мира системой ценностей, где жизнь ребенка ценится на порядок ниже, чем жизнь взрослого, жизнь мужчины – больше, чем жизнь женщины, а торговля табаком приравнивается к государственной измене или святотатству. Но времена, слава богу, меняются – иногда даже к лучшему. И заметим еще вот что: Соборное уложение предписывало наказание в виде смертной казни в 60 статьях – звучит страшно. Но стоит вспомнить, что в это же время в Англии казнили за 50 видов преступлений – сопоставимое число. Еще интереснее другая деталь: к концу XVIII века оно возросло в Англии более чем до 200. Ужесточились наказания и в других странах».
Возможный поворот в вопросе смертной казни при Екатерине II:
«Правители, следовавшие, как и Екатерина, политике «просвещенного абсолютизма», пытались сделать правосудие менее жестоким. Так, прусский король Фридрих II отменил пытки, а император Священной Римской империи Иосиф II пошел дальше и, тоже запретив пытки, еще и резко сузил сферу применения смертной казни. Брат Иосифа Леопольд в бытность свою герцогом Тосканы ее и вовсе упразднил – первым в Европе.
По этому же пути пошла Екатерина II. С 1765 года она работала над своим знаменитым «Наказом». Он должен был определить основные направления деятельности Уложенной комиссии, которой предстояло продолжить незавершенную при Елизавете работу над новым сводом законов. Историки давно выяснили, на какие источники опиралась императрица в своей работе – среди них была знаменитая книга Чезаре Беккариа «О преступлениях и наказаниях», где содержался призыв к отмене смертной казни. Но так далеко Екатерина зайти не смогла – возможно, она знала, с каким сопротивлением столкнулась ее предшественница, а может быть, ей самой полная отмена представлялась слишком радикальной мерой. В «Наказе» она выделила четыре вида преступлений: «против закона и веры», «против нравов», «против тишины и спокойствия» и «против безопасности граждан». <…>
Можно предположить, что если бы идеи «Наказа» были воплощены в жизнь, то в новом законодательстве количество преступлений, карающихся смертной казнью, резко сократилось бы и смертные приговоры выносились бы только тем, кто «отнял у кого жизнь или предпринял отнять». Но дальше история о применении идей Просвещения в России делает неожиданный поворот.
В 1767 году в Москве в Успенском соборе торжественно начались заседания Уложенной комиссии, состоявшей из более чем полутысячи депутатов со всей страны. Представители дворянства, горожан, крестьян, казаков и «иноверцев» явились с наказами от своих избирателей, но при этом на первых заседаниях им торжественно зачитали и «Наказ» императрицы. Далее последовало разочарование, вызванное, впрочем, не только решением вопроса о наказаниях. Комиссия оказалась не слишком работоспособной. Вот как сказал об этом в 1892 году в своей речи в Казанском университете известный историк права Н. П. Загоскин:
…грустное впечатление производит вообще чтение громадного большинства (не говорим о весьма немногих светлых исключениях) депутатских наказов, в особенности в сравнении с Большим Наказом… Особенно рельефно сказывается это непримиримое противоречие между Большим Наказом и депутатскими наказами в области уголовного права. Екатерина II выступает в своем Наказе с гуманными доктринами, внушенными ей сочинениями бессмертного Беккария, этого полубога мысли XVIII века, – а депутатские наказы не хотят или не могут возвысится выше устрашительной системы Уложения 1649 года и Воинского Устава 1716 года, с ее леденящими кровь видами смертной казни, с ее членовредительными карами, – раздроблением членов, рванием ноздрей, урезанием ушей и языков, с ее застенками и адскими пытками.
Депутаты, в отличие от императрицы, совершенно не хотели ни отменять смертную казнь, ни смягчать наказания. <…> Новый свод законов так и не был создан, Уложенную комиссию распустили под предлогом начала войны с Турцией, а после окончания войны больше не созывали».
Смертная казнь в правление Николая I:
«Правление Николая традиционно ассоциируется у нас прежде всего со шпионами Третьего отделения, с контролем над творчеством Пушкина, со студентами, отправленными в ссылку за безобидную болтовню, с поэтами и критиками, которых вгоняли в чахотку, с разрастающимся бюрократическим аппаратом и сохранением крепостничества, с жестокими наказаниями солдат шпицрутенами – и это, безусловно, правда. Но, похоже, не вся, потому что этот жестокий, холодный самодержец одобрил свод законов, который «доводит применение смертной казни до минимума». По законам 1832 года казнить могли только за самые тяжкие государственные преступления и только по решению верховного уголовного суда. Обычные суды выносить смертные приговоры не имели права».
Россия перед ХХ веком:
«Все это было в нашей стране, и все это ужасно. Но все-таки скажем еще раз: в XVIII веке, когда большая часть европейских стран шла по пути ужесточения наказания и расширения сферы применения смертной казни, в России эту сферу резко сократили и казнили только в исключительных случаях. В XIX веке процесс ограничения смертной казни продолжился. <…> В тот момент Россия находилась «во главе великих культурных держав Европы» и явно шла к упразднению смертной казни… Может быть, именно потому так ужасался Толстой выносимым приговорам и такое отторжение у многих вызывали военно-полевые суды, что традиция, вообще-то, была иной: к началу ХХ века Россия пришла если не совсем без смертной казни, то, во всяком случае, распространена она была намного меньше, чем в других странах».
Цена жизни в ХХ веке.
Про круговорот мировых войн:
«Смело мы в бой пойдем / За Русь святую / И как один прольем / Кровь молодую», – пели уже во время Первой мировой войны. Мысль о возможности – и даже необходимости – отдать свою молодую жизнь ради чего-то высшего была чем-то вполне очевидным и понятным в начале ХХ века – и далеко не только в России. Героизм, война, сверхчеловек, «бремя белых», борьба за создание империи – все это возбуждало умы того поколения, которому суждено было погибать под Верденом и Соммой, в Галиции и Восточной Пруссии.
Через несколько лет в России будут петь: «Смело мы в бой пойдем / За власть советов / И как один умрем / В борьбе за это», – все та же, знакомая многим участникам Первой мировой войны песня, только не очень умело переделанная. Но между тем произошел переход от более мягкого варианта «прольем кровь молодую» к образу всеобщей гибели ради высшей идеи: «Как один умрем в борьбе за это». Если все умрут, то кто останется в Стране Советов? Останется государство, власть, идея – а людишки как-нибудь уж найдутся. Бабы новых нарожают…»
Италия в ХХ веке. Муссолини возвращает смертную казнь:
«В уголовном законодательстве, принятом в Италии в 1930 году, так называемом Кодексе Рокко, конечно же, на первом месте были наказания за преступления против государства – они-то как раз и карались в первую очередь смертью. Казнить можно было «гражданина, выступившего с оружием в руках против итальянского государства», человека, сотрудничавшего с иностранной разведкой, саботажника, наносившего ущерб военным объектам, подделывавшего документы, связанные с безопасностью государства, приобретавшего секретные документы, просто занимавшегося «политическим или военным шпионажем» или добывавшего сведения, которые «запрещено распространять», раскрывшего государственную тайну или опять же сведения, которые «запрещено распространять», человека, выполнявшего поручения государства, воюющего с Италией, готовившего вооруженное восстание, гражданскую войну, захват политической или военной власти либо покушение на главу государства. Государство, государство, государство – в каждой статье. Интересно, что под многие из этих статей теоретически можно было бы подвести Муссолини, но об этом, естественно, речи не было. Зато за недонесение о преступлениях, за которые полагалась смертная казнь, можно было попасть на год в тюрьму или заплатить огромный штраф. <…>
Еще одна интересная деталь: в кодексе особо оговаривалось, что казнь не проводится публично, «за исключением тех случаев, когда министр юстиции отдаст особое распоряжение», то есть сама возможность публичных казней не отрицалась. К чести итальянцев, надо сказать, что публичные казни здесь не проводились, и до вступления Италии во Вторую мировую войну было казнено 9 человек, а затем еще 17 до выхода Италии из войны. Даже созданный в 1926 году военный суд, который провел 5319 судебных процессов, вынес всего 29 смертных приговоров – для тоталитарного государства это очень мало. В любом случае через несколько лет после падения фашистского режима смертная казнь в Италии была отменена».
Россия в ХХ веке. Суды после терактов революционеров в первом десятилетии:
«Военно-полевые суды просуществовали всего восемь месяцев – решения, принятые в период роспуска Думы, должны были представляться на утверждение после созыва нового парламента. Столыпин, конечно, не сделал этого, понимая, что депутаты никогда не проголосуют за столь жестокую меру. И действительно, военно-полевые суды вызвали шок и ужас, по всей стране виселицы стали называть «столыпинские галстуки». Власти могли сколько угодно объяснять, что это «необходимая оборона», Столыпин мог гневно восклицать: «Им нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия», но в стране, уже давно отвыкшей от массовых узаконенных казней, эта мера вызывала отторжение. Военно-полевые суды вынесли 1102 смертных приговора – в среднем примерно по 137 в месяц, по четыре-пять в день… Не все они были приведены в исполнение, казнили «всего» 683 человека. Глядя из сегодняшнего дня, можно грустно усмехнуться и сказать, что в сталинские времена столько людей иногда казнили за один день, но все дело в том, что тогда, в те революционные годы, как раз и прокладывалась дорога к тому времени, когда массовые казни будут восприниматься как нечто обыденное. <…> Начиная с 1907 года военно-полевые суды сохранились только для военных, но применение старинных статей о смертной казни за бунт и измену, не говоря уж о покушениях на членов императорской семьи, не только не было упразднено, но все активнее расширялось».
Время Октябрьской революции:
«Первым председателем Временного правительства стал князь Георгий Евгеньевич Львов – известный общественный деятель, филантроп, тульский помещик и, кроме того, сосед и хороший знакомый Толстого, чьи взгляды были ему очень близки. Не случайно уже через неполных две недели после образования правительства – 12 марта – в России была отменена смертная казнь. <…> 8 июля генерал Корнилов, пока что только командующий Юго-Западным фронтом, отправил телеграмму по всему фронту: «Самовольный уход частей я считаю равносильным с изменой и предательством. Поэтому категорически требую, чтобы все строевые начальники в таких случаях, не колеблясь, применяли против изменников огонь пулеметов и артиллерии. Всю ответственность за жертвы принимаю на себя, бездействие и колебание со стороны начальников буду считать неисполнением их служебного долга и буду таковых немедленно отрешать от командования и предавать суду». На следующий день первые 14 солдат, нарушившие военную дисциплину, были расстреляны. <…> 28 сентября 1917 года Керенский, жаждавший отмежеваться от всего, что делал летом того года Корнилов, приостановил применение смертной казни «до особого распоряжения». 28 октября 1917 года большевики, жаждавшие отмежеваться от всего, что до них делало Временное правительство, издали декрет о том, что «восстановленная Керенским смертная казнь на фронте отменяется». <…> Наконец, 21 февраля 1918 года казнь опять была узаконена. Советская власть издала декрет «Социалистическое отечество в опасности», где, в частности, содержалось требование создавать батальоны для рытья окопов и тут же оговаривалось: «В эти батальоны должны быть включены все работоспособные члены буржуазного класса, мужчины и женщины, под надзором красногвардейцев; сопротивляющихся – расстреливать». Расстреливать на месте преступления, то есть без суда, предлагалось «неприятельских агентов, спекулянтов, громил, хулиганов, контрреволюционных агитаторов, германских шпионов». <…>
Ясно, что столь скорый разрыв с полуторавековой традицией смягчения наказаний и ограничения смертной казни стал возможен на фоне политических страстей, терзавших Россию в предыдущие десятилетия, психологической военной травмы и вакуума власти, которым воспользовались большевики. А еще, наверное, сыграло свою роль то, что смертная казнь все-таки существовала. Да, ограниченная, да, со все сужавшимся кругом применения – но она была, она никуда не делась – и как только ситуация в стране пошла вразнос, власть – будь то Корнилов в борьбе с большевиками или большевики в борьбе с немцами и своими политическими противниками – начала хвататься за это средство. А дальше началась еще одна война – гражданская, которая только закрепила уже и так существовавшее пренебрежение человеческой жизнью».
В советское время:
«Уже в 1926 году смертная казнь «предусматривалась в 37 санкциях УК РСФСР 1926 года за совершение практически всех видов преступлений: контрреволюционных (13 составов), против порядка управления (6), должностных (5), хозяйственных (1), имущественных (1), воинских (11), но, парадокс, не предусматривалась за квалифицированные виды убийства (ст. 136)». Хочется поспорить с автором приведенной цитаты – не вижу в таком распределении наказаний ничего парадоксального: убийство, даже при отягчающих обстоятельствах, – это преступление против отдельной личности. Разве может оно сравниться с расхищением государственного имущества? Что касается печально знаменитой 58-й статьи Уголовного кодекса 1926 года, то лучше Солженицына в «Архипелаге ГУЛАГ» никто еще о ней не написал. В 58-й статье было 14 пунктов, целых 14, и все перечисленные в них преступления считались не политическими – таковых в СССР, конечно же, не было, – а уголовными, но обозначались как «контрреволюционная деятельность».<…>
В 1937 году смертные приговоры начали выносить «тройки» – начальник, секретарь и прокурор. Где же защитник? Да там же, где и все прежнее законодательство, вся нормальная юриспруденция, все «бывшие» юристы, – толкает в лагере тачку. В 1947 году (по иронии судьбы в тот самый год, когда была упразднена смертная казнь в Италии) ее отменили и в СССР. Правда, советский народ остался недоволен этим решением, и в 1950 году Президиум Верховного совета просто не мог не пойти навстречу многочисленным просьбам, поступавшим от «национальных республик, от профсоюзов, крестьянских организаций, а также от деятелей культуры», и постановил «допустить применение к изменникам родины, шпионам, подрывникам-диверсантам смертной казни как высшей меры наказания». Это сразу дало возможность расстрелять партийных руководителей, проходивших по «Ленинградскому делу», а через два года – еврейских поэтов, которые до этого несколько лет находились в заключении, ну а еще множество тех, чьи имена не знамениты, но чьи жизни были не менее ценны. <…>
В 1960 году Уголовный кодекс 1926 года был наконец изменен. Мрачная 58-я статья из него исчезла, но смертная казнь осталась – за измену родине: «переход на сторону врага, шпионаж, выдачу государственной или военной тайны… оказание иностранному государству помощи в проведении враждебной деятельности против СССР, а равно – заговор с целью захвата власти». К этим, безусловно, тяжким преступлениям в той же статье приравнивались «бегство за границу или отказ возвратиться из-за границы в СССР» – Нуреев или Барышников, а также многие другие, бежавшие в свободный мир, ходили под расстрельной статьей. И эта статья тоже о многом говорит – из тоталитарного государства, как из мафиозной структуры, уйти нельзя. За уход – смерть. <…>
В 1990-е годы смертных приговоров стали сначала выносить все меньше, потом выносить, но не приводить в исполнение, потому что президент Ельцин в последние годы своего правления не рассматривал и, следовательно, не утверждал их. А с 1999 года начал действовать мораторий на смертную казнь».
ПРОДОЛЖЕНИЕ РЕЦЕНЗИИ ТУТ:
https://vk.com/@pavelmazheikabooksreview-357-2
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview