Александра Бруштейн «Дорога уходит в даль… В рассветный час. Весна (сборник)» - рецензия П. Можейко
«Юность — время отваги». (Стендаль)
НАЗВАНИЕ: Дорога уходит в даль… В рассветный час. Весна (сборник)
АВТОР: Александра Бруштейн
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: ---
ISBN: 978-5-17-119931-9
ГОД ИЗДАНИЯ: 2020
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «АСТ»
СЕРИЯ: «Большая детская библиотека»
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Февраль 2022
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
О КНИГЕ:Со временем я заметил за собой одну не совсем очевидную на первый взгляд то ли привычку, то ли потребность, а именно, раз в три-четыре года «примкнуть» на несколько месяцев к какой-нибудь душевной компании, которая не существует в реальном мире. Нет, я не сошел с ума, а говорю о сериалах и книгах, в центре сюжета которых группа друзей, а герои на протяжении нескольких сезонов учатся, работают, влюбляются, переживают разочарования и радуются новым достижениям. В далеком уже детстве это были «Элен и ребята», потом «Друзья», позже «Как я встретил вашу маму», ну и без «Теории Большого взрыва» куда же? А вообще, конечно, «все было в Симпсонах»! Выбираешь себе любимчика, а точнее ассоциируешь себя с определенным персонажем (а то и несколькими), и проживаешь маленькую, но насыщенную экранную жизнь. С такими сериалами как бы заново проживаешь свое детство, юность, студенчество и первую влюбленность. Универсальные сюжетные ходы отзываются в памяти, а воспоминания зеркалят их, вызывая казалось давно подзабытые чувства. Традиционный американский ситком сентиментален, лиричен, трагикомичен и не ставит перед собой цели воспитать зрителя, только развлечь. А вот автобиографическая трилогия советской писательницы и драматурга Александры Бруштейн (1884-1968), написанная полвека назад о Вильнюсе рубежа XIX-XX веков, эффектно совмещает в себе все лучшие черты большой и долгой истории о дружбе, наполненной многочисленными героями с яркими характерами, событиями и при этом, воспитывает своего читателя, о чем с теплом в сердце вспоминают ровесники «Дороги, уходящей в даль…», выросшие на этой книге.
Трилогия включает в себя произведения: «Дорога уходит в даль…» (1956), «В рассветный час» (1958), «Весна» (1961), суммарным объемом больше восьмиста страниц. В центре сюжета детство и юность Сашеньки Яновской, прототипом которой стала сама Александра Бруштейн. Она живет в Вильнюсе в семье успешного доктора Якова Ефимовича и благотворительницы Елены Семёновны Яновских. События развиваются в последнем десятилетии XIX века и в первые годы ХХ века. Мы видим это время глазами Сашеньки, сначала маленькой девочки, достающей уставшего после тяжелой операции отца умными вопросами (которые просты по форме, но зато затрагивают самую суть вещей), а потом учащейся Женского института, вдохновленной революционерами и борющейся против высокомерия, лжи и жестокости преподавателей. Мы видим, как среда веселого, непосредственного, живого общения в семье Яновских, противопоставлена набухающей революционными настроениями в атмосфере авторитарного имперского государства. Юная Яновская в полной мере увидит то, как разрушительно влияют на людей высокое положение, дискриминация, жадность, лизоблюдство, погоня за модой, лицемерие, потребность скрывать свою бедность или свое происхождение (положение внебрачного ребенка), как трудно найти сочувствие и помощь, если ты обездвижен из-за болезни и голоден, насколько глупы и несправедливы традиции и уставы, исключающие возможность проявления обыкновенной взаимопомощи и искренней доброты. Пытливый ум и обезоруживающая смелость главной героини, ее стремление бороться с несправедливостью и озлобленностью, делают ее настоящим рыцарем духа, примером для подражания, который актуален для читателя любого возраста и в любое время.
Но мало ли мы знаем романов воспитания? Почему эта трилогия так приятно и легко читается даже сейчас, в XXI веке?
Стоит признать, что главное достоинство трилогии, это ее персонажи, характеры которых выписанные столь живо, что в реальности их существования невозможно усомниться. Это уже не герои романа, это настоящие люди, записанные на документальную кинопленку. Ну, или если хотите, театральные актеры в хорошо поставленном спектакле. Неспроста же Александра Бруштейн прославленный драматург, к тому же ставивший пьесы для детей. Фальши и скуки такой зритель не приемлет!
В повествовании много живых диалогов, что лишний раз отсылает нас к драматургии. И в них заметен еще один прием: употребление слов из нескольких языков. Каждое вставленное вовремя в русскую речь польское или белорусское слово выглядит интересным жаргонизмом, который хочется сразу же выучить и использовать в своей собственной речи. И самое смешное, что встречая такие слова то тут, то там в тексте, иногда осознаешь, что они и так давно используются в твоей семье, твоими родителями! Вся эта игра в языки выглядит уместной, ведь Вильнюс начала ХХ века – это город, где одновременно звучала литовская, польская, русская и белорусская речь, да и нельзя забывать про идиш, конечно. Особенно выделяется своей «трасянкой» неграмотная, но очень активная кухарка Яновских Юзефа.
Ну а если и этого мало, то какая же живая речь и какое детство может обойтись без кличек? А ведь умело и верно подобранное «погоняло» уже не отлипнет никогда. Приведу ряд примеров: «Карболка» - отец Сашеньки, за соответствующий рабочий запах; «Дрыгалка» - нервная преподавательница Евгения Ивановна; «Амёба» - вечно полусонный директор института…
Еще одно достоинство трилогии, это стиль текста, который, к слову, меняется, и становится более серьезным и сдержанным вместе с тем, как растет и взрослеет главная героиня. Вот детская непосредственность (и юмор) из первых глав:
«Даже если у нас еще родится кто-нибудь – мальчик или девочка, все равно, – мне-то от этого никакого проку! Мне сейчас уже девять лет, а им будет – нисколько. Как с ними играть?»
Или вот еще (к слову, о языках):
«Но фрейлейн Цецильхен, немка, живущая у нас и обучающая меня немецкому языку, в самом деле очень глупая. Вот уже полгода, как она приехала к нам из Кенигсберга; за это время я выучилась бойко сыпать по-немецки и даже читать, а Цецильхен все еще не знает самых простых русских слов: «хлеб», «вода», «к черту».
А вот уже разговоры повзрослевшей Сашеньки с отцом на запретные темы, «о царе» и его роли:
«– Да сиди ты! – удерживает меня папа. – Я тебе скажу, только смотри – никому!
– Ник-к-кому!
– Так вот… Как бы тебе это сказать…
– Ты – опять? – рычу я и передразниваю папу: – «Как бы тебе это сказать…», «Собственно говоря…»
– Да ведь, понимаешь, трудно мне ответить на такой вопрос. Я сам никогда царем не бывал… Дело это, наверно, трудное… И – противное!
– Твое – лучше?
– А то нет? – удивляется папа. – Самый плохой врачишка все-таки нужен людям. А самый лучший царь… черт его знает, кому он нужен!»
У каждого героя свой яркий образ и своя роль. Кто-то более рассудительный, а кто-то горячий и быстрый в своих решениях. Кто-то, как прислуга Яновских и Рогова, обаятельный и нескладный, а кто-то, как Тамара Хованская – с утонченными манерами, но предельно скверным характером. Кто-то более сдержан и осторожен, как одноклассница Сашеньки Лида Карцева, а кто-то готов не раздумывая вступиться за подруг, как другая подруга Сашеньки, веселая Маня Фейгель. Все эти персонажи, попадая в различные ситуации, трагические и веселые, трогательные и опасные, проявляют себя и подвергают свою дружбу и веру друг в друга новым испытаниям. И многие из них знакомы каждому читателю.
Например, у всех у нас в детстве были взрослые, друзья семьи, которыми мы восхищались, а потом осознали, что они просто люди с присущими им слабостями; многие из нас до дрожи переживали за свой первый в жизни экзамен; мы хорошо знаем, что такое несправедливо выставленная оценка; мы всегда делили преподавателей на тех, кто нам друзья, и тех, кого стоит опасаться, кто не вызывает в нас никаких теплых чувств, какие бы хорошие специалисты они не были; мы рано или поздно сталкиваемся со смертью близкого человека; и нам хорошо известно, насколько грустно, когда твой близкий друг вслед за родителями должен переехать в другой город; мы хорошо знаем, насколько возрастает наш интерес к тем книгам, которые родители прячут от нас, и как порой бывает стыдно, когда родители разоблачают наше любопытство; каждый из нас хоть раз чувствовал неловкость, когда кто-то рядом бравировал своим богатством или когда наоборот, мы видели, что этот кто-то не может себе позволить то, что есть у нас… Да мало ли еще этих маленьких, но очень важных моментов из жизни, формирующих наш характер! Подробнее о них ниже, в цитатах.
Вот эпизод знакомства Сашеньки с Библией и одним из самых спорных моментов Ветхого Завета:
«И Исаак этот, горемычный, тоже, верно, плакал и кричал: «Не надо! Не надо меня убивать!» Хорошо еще, что ангел успел отвести Абрахаму руку с занесенным ножом! А вдруг ангел зазевался бы? Ведь даже поезда опаздывают! Часы и те отстают! Нет, нет, очень злой этот Бог, очень противный! И я его терпеть не могу – вот!»
Еще совсем юная героиня УЖЕ не оправдывает ТАКИЕ методы проверки веры, в целом ставя под сомнение целесообразность такой жертвенности и такой религии.
Сашенька Яновская боготворила отца, и, как и многие девочки, считала папу всемогущим и всезнающим. Но рано или поздно, самые близкие нам люди дают повод усомниться в их возможностях. Этот момент взросления одинакового травматичен и для мальчиков, и для девочек, когда мы осознаем, что наши родители все же несовершенны. В книге же это эпизод, когда городовой поколотил нелегальную продавщицу на улице, а отец Сашеньки так и не воспрепятствовал этому; интеллигентность уступила грубой силе...
«– Папа, – и слезы катятся у меня по лицу, попадая в рот, еще сохранивший сладость недавно съеденного мороженого «крем-бруля», – папа, почему ты не заступился за Хану?
– А что я мог сделать, по-твоему?
– Крикнуть Кулаку: «Не смейте бить!»
– Ужасно бы меня Кулак испугался! – невесело шутит папа.
– Ну, убить его! Чтоб он помнил!
– А чем убить? Бубликом, да? И что же, Кулак, думаешь, один? Их тысячи. Одного убьешь – людям не станет легче…
Папа встает со скамейки:
– Лечить – вот все, что я могу… Ну, пойдем, Пуговка, поздно уже.
Мы идем домой, и у меня впервые рождается мысль: «Папа может – не все…» Думать это очень горько.»
Сама же книга стала тем местом, где писательница отдала дань памяти своему настоящему отцу, Бруштейн написала о нем следующее :
«Папа мой, папа!.. Через пятьдесят лет после этого вечера, когда мы с тобой «кутили», тебя, 85-летнего старика, расстреляли фашисты, занявшие наш город. Ты не получил даже того трехаршинного домика, который тебе сулила Юзефа, и я не знаю, где тебя схоронили. Мне некуда прийти сказать тебе, что я живу честно, никого не обижаю, что я тружусь и хорошие люди меня уважают… Я говорю тебе это – здесь.»
И еще интересный эпизод о рациональности отца и вере в Бога. Когда Сашенька подружилась с рахитичной девочкой Юлей, она захотела, чтобы папа помог ей, однако, одурманенная рассказами ксендза мать Юли надеялась лишь на молитвы, не спеша отдавать девочку в руки настоящего врача.
«– Чья мать? Чего не хочет?
– Юлькина… Девочки Юльки мать… Она не хочет, чтоб Юльку лечил доктор!
– А не хочет, так из-за чего нам с тобой волноваться?
– Юлькина мать хочет, чтоб Юльку Боженька вылечил!
– Фью-у-у-у! – свистит папа и встает, чтобы идти в столовую: он сегодня еще не обедал.
– Папа… – Я удерживаю его за руку. – Посмотри Юлькины ноги! Пожалуйста!
– Нет.
– Почему, папа? Почему ты не хочешь?
– Как же я тебе объясню, когда у тебя мозги пуговичные! Ну, попробуй все-таки понять. У меня с Боженькой разделение труда: или он, или я. Вместе мы не лечим. Понимаешь?»
Отец Сашеньки предпочитал лечить бедняков. Большого заработка он понятное дело не имел. Зато имел много благодарных ему людей и ценил эту валюту. Для главной героини это был отличный способ поближе узнать низшие слои населения и понять, что доброты и преданности в них часто намного больше, нежели среди самых образованных и богатых. Так ее отец говорит о благодарности бедняков:
«Вы меня попрекаете тем, что я «нищих» лечу… Так ведь именно они, бедняки мои, – они и есть приличные люди! Бывает, сделаешь операцию в крестьянской избе, денег они, конечно, не платят, нету ведь у них денег, бог с ними! А через полгода приезжает незнакомый мужик – не могу я их всех упомнить, да с иными из них я и сговориться-то не могу: литовцы, а я по-литовски говорить не умею! – так вот, приезжает незнакомый мужик и протягивает мне курицу или горшок с медом… И я беру. Да, беру, хотя и курицу терпеть не могу, а меду и на дух не переношу. Беру и думаю: полгода – иногда больше! – помнил человек сделанное ему добро и мечтал сказать за это добро «спасибо»!
А вот так Сашин отец рассуждает о том, каких два врага есть у взаимопомощи:
«Тут папа говорит, ни к кому не обращаясь:
– Есть две отвратительные поговорки: «Моя хата с краю!» и «Своя рубашка ближе к телу!». Если бы все думали так, человечество до сих пор жило бы в пещерах, одевалось в звериные шкуры и разговаривало ударами дубины! В группе вокруг нас смех, сочувственный папе.»
Нельзя обойти стороной и процесс принудительной русификации на землях Польши, Литвы и Беларуси. Вот эпизод дискриминации по языку в Женском институте:
«Тихой, скользящей походочкой Дрыгалка перегоняет меня и берет за плечи Мартышевскую и Микошу:
– На каком языке вы разговариваете, медам?
Девочки очень смущенно переглядываются, как если бы их поймали на каком-то очень дурном поступке.
– Я вас спрашиваю, на каком языке вы разговариваете?
– По-польски… – тихо признается Олеся Мартышевская.
– А вам известно, что это запрещено? – шипит Дрыгалка. – Вы живете в России, вы учитесь в русском учебном заведении. Вы должны говорить только по-русски.
Очень горячая и вспыльчивая, Лаурентина Микоша, кажется, хочет что-то возразить. Но Олеся Мартышевская незаметно трогает ее за локоть, и Лаурентина молчит.
Дрыгалка победоносно идет дальше по коридору.
– На своем… на своем родном языке… – задыхаясь от обиды, шепчет Микоша. – Ведь мы польки! Мы хотим говорить по-польски.
Мартышевская гладит ее по плечу:
– Ну, тихо, тихо…»
Конечно, Сашенька сталкивалась и с проявлениями антисемитизма вокруг. Про слово «жид», сам антисемитизм и русскую интеллигенцию своей надменной внучке Тамаре все разъяснил друг отца Сашеньки, военный врач Иван Константинович Рогов:
«– Ша-пи-ро? – переспрашивает она. – Жид?
Иван Константинович перекрывает изящную ручку Тамары своей стариковской рукой, с такими вздутыми венами, как на изнанке капустного листа.
– Тамарочка… – говорит он очень серьезно. – Давай – уговор на берегу: этого мерзкого слова в моем доме не говорят.
– Почему? – не сдается Тамара. – Разве вы – жид? Ведь вы – русский?
– А как же! Конечно, русский! Я – русский интеллигент. А русская интеллигенция этого подлого слова не признает.
Иван Константинович произносит это так же твердо, как прежде, когда он говорил, что выбросить животных вон «нельзя». Нет, положительно наш Иван Константинович – золото!»
А такой совет, как выбирать людей, дала Сашеньке гувернантка Полина Пикар:
«Последнюю ночь не спим ни Поль, ни я. Она сидит около меня на моей кровати и тихонько говорит:
– Саш, мой маленький Саш… Тебе будет в жизни нелегко… И вспыльчива ты безобразно! И несдержанная, и неожиданная… Тебе надо искать хороших людей, настоящих людей, Саш! Вот ударь по столу – стукнет, по кастрюле – загудит, а дотронься хоть легонько до хрустальной рюмки – зазвенит, зазвенит, как ручеек! Вот таких людей ищи в жизни, Саш, маленький мой! И берегись тех, чья душа отзывается на чужое прикосновение только стуком дерева или гудением чугуна…»
Значительную роль в формировании взглядов Сашеньки Яновской (и ее поколения) сыграли несколько освещаемых в прессе судебных процессов, сутью которых было несправедливое, ложное обвинение. Один процесс проходил во Франции, и это было так называемое «Дело Дрейфуса», офицера, еврея, обвиненного продажным генералитетом в шпионаже. Второй процесс проходил в России, «Мултанское дело», по которому крестьян-удмуртов ложно обвинили в ритуальном убийстве. В обоих процессах обвиняемые из простых людей противостояли государственной судебной машине. И в обоих случаях на защиту обвиняемых стали известные писатели: Эмиль Золя и Владимир Короленко соответственно. Интересно, что советский читатель об этих делах впервые узнавал, как правило, непосредственно из трилогии Александры Бруштейн. Описала она процессы и реакцию общества на них мастерски, и обе истории вышли за рамки репортажа, обрели объем и напряженность, выраженную художественными средствами. Это сейчас можно прочитать статьи в интернете или посмотреть недавно снятый фильм о Дрейфусе «Офицер и шпион» (2019), а в СССР 1960-х все было не так просто.
«Люди моего поколения, пережившие в ранней юности дело Дрейфуса, запомнили его на всю жизнь. Вместе с делом мултанских вотяков дело Дрейфуса воспитало в нас глубочайшее уважение к высокому долгу писателя-гражданина – долгу, которому так самоотверженно служили русский писатель Владимир Короленко и французский писатель Эмиль Золя.»
Вообще, ненависть к подлости, отец Сашеньки считал одной из самых главных целей воспитания:
«– Ничего страшного… – бормочет папа. – Пусть поплачет! Пусть учится ненавидеть подлость! Без этого она не вырастет человеком… – Папа крепко прижимает к себе мою голову.»
И куда же без любви. Не сказать, что здесь есть какая-то длинная отдельная романтическая линия. Настоящие отношения у Сашеньки остаются впереди, за пределами последней страницы трилогии. Но какие же прекрасные отдельные эпизоды, в которых мы видим первые ростки просыпающегося чувства! Теперь у меня есть пример самой трогательной сцены первой влюбленности, еще совсем по-детски наивной и чистой.
«Когда я провожаю Леню до двери, он говорит негромко, положив мне руки на плечи и не глядя мне в глаза:
– Я сейчас скажу тебе один секрет. Когда ты сегодня плакала – там, на лестнице у Бурдесов, – а я тебя утешал… Одна твоя слеза попала мне в рот… – Он умолкает.
– Ну? – спрашиваю я, еле дыша.
– Ужасно соленая! – говорит он неожиданно.
И убегает… Ах, безобразник!
Перегнувшись через перила лестницы, я зову ласково-ласково:
– Ленечка… Ленечка…
Ленька останавливает свой бег по лестнице.
– Ну? – спрашивает он, задрав голову кверху.
– Ленечка, поднимись сюда – на одну минуточку!
Он поднимается ко мне на третий этаж. Смотрит на меня.
– Ленечка, миленький, дорогой… Ты – дурак!»
Жизнь постоянно сталкивает Сашеньку Яновскую с проявлениями злобы, глупости и несправедливости. И несмотря на это, она сохраняет в себе человечность, ту человечность, в которой воспитала ее семья. И каков бы ни был фактический результат, моральная победа тому, кто несет знамя доброты, искренности и правды, обеспечена всегда. Непростое время, рубеж XIX и XX веков. Репрессии, отсутствие равных прав в суде, антисемитизм, дискриминация по языку и вере, расслоение общества по достатку, назревание революции… Но постойте, не это ли все подходит и для нашего времени? Например, вот тут, в Минске, в марте 2022 года, в 190 км от того самого Вильнюса?
Живая, искренняя, смелая Сашенька Яновская всегда сразу же дает отпор любой несправедливости. Она не молчит, не пережидает, не идет на компромисс. Тупости, наглости и унижению она сразу же говорит: «Нет!». Все что у нее есть, это только вера в правду и справедливость, а если этого недостаточно, то все равно нет причин молчать, ведь БОЛЬШЕГО и не будет! И как нам всем сейчас не хватает этой праведной юношеской дерзости! Так хоть бы подзарядиться ею, почувствовать КАКОВО это, читая трилогию Бруштейн. И как сейчас важны слова уличного художника-калеки, давшие название первой части:
«Рисунок художника углем на бумаге «Дорога уходит в даль…» заделали в рамку под стекло и повесили в моей комнате. В течение ряда лет, утром, открывая глаза, я видела дорогу среди деревьев, из-за которых вставало солнце, и вспоминала слова художника: «Упал – встань. Расшибся – не хнычь. Дорога уходит в даль, дорога идет вперед!» Это были мужественные слова мужественного человека. Увечье не победило его – он победил свое увечье. Он не растерялся, не пал духом, он не просил милостыню, как просят калеки, он работал как мог. Если бы он жил теперь, в наше время, в Советской стране, его мужеству, его сильной и умной воле нашлось бы лучшее применение. Но тогда, более шестидесяти лет назад, у него не могло быть сознания, что он хоть чем-нибудь нужен людям. Может быть, оттого его тогда обрадовало, что кто-то хочет приобрести его рисунок, что девочка с бантом на кудлатой голове смотрит на него с уважением и восторгом. Художник сказал мне свои замечательные слова как напутствие, а я запомнила их на всю жизнь – как завет воли к сопротивлению.»
МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:
Традиционное «астовское» издание без каких-либо изысков.
Формат стандартный (140x210 мм), твердый переплет, без суперобложки, 859 страниц.
Достоинства издания: хорошее качество печати; твердый переплет; хорошо выделенные заголовки глав; вся трилогия под одной обложкой.
Недостатки издания: серая бумага; отсутствует подробное оглавление (по главам); нет колонтитулов; отсутствуют иллюстрации (хотя бы даже классические советские); книга толстая и переплет расшатывается за время полного прочтения трилогии.
ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:
Да. Трилогия Бруштейн – это пример позитивной, ободряющей, вселяющей надежду и воспитывающей читателя прозы о дружбе, верности и человечности, актуальной для любого возраста и времени.
КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:
Лучше всего читать «Дорогу…» в подростковом возрасте. И тем не менее, эта книга может стать хорошим лекарством от депрессии и апатии в тяжелые времена для любого читателя.
ТЕГИ: Русская литература, Вильнюс, дружба, детство, воспитание, школа, семья.
ВИДЕО В ТЕМУ: Небольшая лекция «Мултанское дело»: как процесс над удмуртами всколыхнул Российскую империю» ярко иллюстрирует положение дел в России того времени, когда развиваются события трилогии.
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
https://t.me/pavelmazheikabooksreview
=> Эта рецензия на "живой книге (мой ник PavelMozhejko) <=
https://www.livelib.ru/review/2728522-doroga-uhodit-v-dal-v-rassvetnyj-chas-vesna-sbornik-aleksandra-brushtejn