Забавные психологические корни либертарианства.

Данная заметка является скорее простым набором наблюдений и размышлений, нежели хоть сколько-нибудь серьёзными изысканиями, и я вполне могу стать открывателем Америки.

Вместе с тем, в связи с распространением либертарианства нельзя не заметить крайне интересную роль, которую они и их учение играет в политической системе.

Во-первых, им, как и либералам, присущ статичный взгляд на историю, согласно которому капитализм неисторичен, а абсолютно правилен и является безальтернативным, вечным строем, либо вершиной эволюции, либо (и именно эта точка зрения распространена среди многих либертарианцев сейчас) вообще существовал всегда, с появления первых денег-ракушек и бартерного обмена.

Во-вторых, при этом основой капитализма либертарианцы полагают неконтролируемый рынок, неотъемлемой частью капитализма, любое серьёзное вмешательство в который позволяет отказать обществу в его «капиталистичности». Так Муссолини, Гитлер, Рузвельт и Путин становятся леваками (впрочем, по Дугину и фашизма толком не было, а споры о том, был ли социализм в СССР или нет до сих пор не утихают, и только у монархистов РИ была «той самой»). Собственно, критерии правости и левости, гордо именуемые «экономическим разделением» у них тоже альтернативные, по регуляции рынка.

В-третьих, либертарианство проповедует известный non-aggressive principe, он же NAP (не путать с НЭПом). Для тех, кто не знает, он заключается в отказе от проявления агрессивного насилия в отношении кого-либо. Пожалуй, это самая тёмная и спорная часть учения, посколку вопросы начинаются с того, что же считать насилием, а что нет, является ли насилие частью рынка в виде ЧОП и ЧВК, исполнением приговоров знаменитых либертарианских судов и т.д.

Наконец, в-четвёртых — рынок становится единственным общественным механизмом, что явно входит в противоречие с довольно детским представлением об общинах «фашистов», «консерваторов» и «коммунистов» и является скорее данью постмодернизму, чем реальным политическим положением (насколько известно автору, многие либертарианцы не разделят последнего).

Многие спросят — для чего этот краткий обзор, мы это много раз слышали, читали и видели? Дело в том, что рассматривая стихийную природу рынка, мы вынуждены признать, что это сила, которую человечество в широком смысле не контролирует. Движение и накоплене капиталов, производство и потребление, размещение предприятий и рабочие места — всё это неподвластно человеку, а действует по экономическим законам капитализма.

В то же самое время природа в широком смысле этого слова всё больше и больше покоряется человеку, мы всё больше преобразуем её, нежели преобразуемся ей и адаптируемся к её капризам. Если древний человек обожествлял дождь и засуху, то ныне мы прорываем каналы и разгоняем облака. Древний человек чувствовал своё бессилие и, молясь и совершая ритуалы, стремился вымолить себе блага, а не добыть их. Поэтому-то учённые, пытавшиеся понять и преобразовать природу, были так нелюбимы мракобесами, которые убивали, изгоняли и пытали их во все времена.

Гегель и дополнивший его Маркс были абсолютно правы — история повторяется дважды, первый раз в виде трагедии, а второй раз — в виде фарса. Вышедшие из-под контроля и сами покорившие нас производительные силы, подобно древним богам природы, требуют поклонения, жертв (невписавшихся в рынок) и молитв во имя процветания. И их жрецы — по сути, все рыночники, из которых либертарианцы — наиболее ярые.

Отказ от вмешательства в экономику подобен отказу от всякого преобразования природы.

Отказ от насилия — признание бессилия и ничтожности человека в этом мире, где он вовсе не хозяин в своём (обращаясь к этимологии слова «экономика») доме.

Либертарианские суды, не имеющие по сути никакой власти, без которой они просто бесполезны (недаром третья ветвь власти называется судебной) — символ того, что мы можем лишь обсуждать, но никак не изменить «волю богов».

Поклонение рынку как естественному состоянию и принципу общества — «возвращение в лоно Матери-природы», попытка подчиниться порядку, который, однако, как и природа, бросает нас в одиночестве (об этом очень подробно писал Э. Фромм).

И пусть индивидуализм этого учения не бросает вам пыль в глаза — возвращаясь к Эриху Фромму, наше общество на самом деле перемалывает индивидуума, и это вытекает исключительно из стихии рынка, которую либертарианцы возводят в абсолют.

Говоря об этом, собственно, можно закрыть тему о правости или левости (или, как написано на сайте ЛПР «намного лучше и тех, и других») либертарианцев. Аргументы о якобы прогрессизме либертарианцев разбиваются, если помимо прогресса технического начать рассматривать прогресс социальный.

Современный мракобес — это не только смешной бородатый дяденька, выпекающий безумно дорогой хлеб, но экзальтированный кричащий «Люстрации!» студент с томиком Алисы Розенбаум под мышкой.