Крестьянство и военный коммунизм

Приход к власти большевиков ознаменовался радикальной перестройкой аграрного сектора. Мы уже говорили о последствиях большевистского декрета о земле. Здесь же мы более детально рассмотрим политику военного коммунизма в деревне и ее последствия на основе книги Льва Литошенко «Социализация земли в России». Эта политика накормила армию в условиях Гражданской войны, но очень дорогой ценой.

Три этапа военного коммунизма в деревне

Первый период коммунистической политики Литошенко назвал народническим. Составной его частью был декрет о земле, упразднявшей частное землевладение, провозгласивший уравнительное землепользование и запрет наемного труда. В развитие декрета 19 февраля 1918 года советское правительство приняло закон о социализации земли, в котором были более подробные правила перераспределения земель. Вместо семейной крестьянской собственности закон установил право индивидуального землепользования, не переходившее другим членам домохозяйства.

Центральное правительство передало большие полномочия по распределению земли губернским и волостным органам. Как пишет Литошенко, реформа основывалась на «доверии к творческим силам и единству настроения крестьянских масс» [с. 190]. Признавая необходимость хлебной монополии, правительство считало необходимым удерживать твердые цены и на промышленные товары, необходимые крестьянам. Связкой между городом и деревней должен был стать добровольный товарообмен.

Значительная часть положений земельной реформы провалилась. Крестьяне распределили на локальном уровне практически всю землю, и государство не смогло удержать достаточный резерв земель, чтобы переселять крестьян из малоземельных губерний. Власти не смогли провести в жизнь и единую норму землепользования: даже в рамках отдельных губерний они могли отличаться в 2-4 раза [с. 197]. Вопреки надеждам коммунистов, большинство крупных хозяйств не сохранилось, а крестьянское землепользование, несмотря на земельные переделы, осталось крайне неравномерным.

Второй этап коммунистической политики, начавшийся с мая-июня 1918 года, означал отход от опоры на единство крестьянской массы и широкое использование классовых конфликтов. Центральное правительство усиливает нажим на крестьянство и местные власти, так как система добровольного товарообмена «разбилась о недостаток товаров и неподготовленность местных органов» [с. 201]. Рыночные цены на хлеб «в 10-15 раз превышали твердую цену» [с. 206]. Для спасения армии и горожан от неминуемого голода пришлось использовать самые жесткие меры.

Государство принимает законы о продовольственной диктатуре, местных органах и комитетах бедноты. Декрет о продовольственной диктатуре предписывал сдавать государству весь хлеб за вычетом норматива на личное потребление и обсеменение. Декрет о местных органах централизовал хлебную политику: во всех губерниях и уездах учреждали продовольственные комитеты,состав которых в значительной части назначал Наркомпрод. Ему же дали право приставлять к местным органам «особые отряды из сознательных рабочих» [с. 209]. Чтобы изымать продовольствие, на местах учреждали комитеты бедноты, которые же распределяли часть взятого хлеба и промышленные товары.

Попытка вбить клин между крестьянами оказалась не настолько эффективна, как надеялись большевики. Главной причиной была крайне низкая потребительская норма, установленная властями — 12 пудов на человека в год. Между тем, средний показатель до революции составлял 18 пудов [с. 228]. Неудивительно, что крестьянство всеми силами сопротивлялось изъятию продовольствия.

В первый год советская власть смогла собрать «около 100 млн. пудов хлеба, тогда как годичная потребность Красной армии, городского и фабрично-заводского населения исчислялась в 400 млн. пудов» [с. 228]. Разумеется, деревня из конфискованного хлеба не получала почти ничего.

Большевики считали, что будущее за новыми, коллективными формами хозяйства. Государство предоставило значительные льготы советским хозяйствам и коммунам. Оно в первоочередном порядке выделяло им бывшие частновладельческие земли и инвентарь. Советские хозяйства должны были служить «производительности сельского хозяйства, развитии сети культурно-агрономических центров» и создать условия «для полного перехода к коммунистическому земледелию» [с. 209]. Трудились в совхозах наемные рабочие. Коммуны же представляли собой объединения крестьян, которые работали сообща и без использования наемного труда. Излишки продовольствия у коммун и совхозов, как и у крестьян, изымались на общегосударственные нужды.

Совхозы того времени не оправдали возлагавшихся на них ожиданий. Их количество было намного ниже, чем помещичьих крупных хозяйств, и производительность труда в совхозах сильно упала. Посев составил лишь 308 тыс. десятин или 11,5% земельного фонда, находившегося в их распоряжении [с. 234]. Системным пороком таких совхозов стал раздутый персонал, вызванный «крайним демократизмом организации предприятий» [с. 234], явно не соответствовавшей уровню развития производительных сил.

В результате средний посев на одного человека в советских хозяйствах многократно уступал дореволюционным капиталистическим предприятиям. Особенно сильной разница была в основных зернопроизводящих регионах — Поволжье, Юго-Востоке (Предкавказье) и Центрально-Черноземном районе.

Столь же призрачной оказалась надежда на коммуны. Их в основном наполнили либо горожане, бежавшие от развала продовольственного снабжения, либо состоятельные крестьяне, стремившиеся под видом коллективных форм сохранить свое имущество [сс. 241-243].

Производительность таких хозяйств, как и артелей не слишком отличалась от крестьянских. Эффективность эксплуатации скота у коммунаров была даже ниже, чем у крестьян-единоличников: единица рабочего скота у первых обрабатывала 3,2 десятин посева против 3,8 у единоличников.

Коммуны привлекли лишь ничтожное число людей: «250 тыс. душ, или 0,25% сельского населения, под посевом у них числлилось 163 тыс. десятин, или 0,3% посевной площади 1920 г.» [с. 247].

Третий период коммунистической политики, который выделил Литошенко, начинается зимой 1919 года и заканчивается в 1920 году, после чего в повестку дня встает НЭП. Это время характеризуется отказом от комитетов бедноты и попыткой опереться на середняцкую массу. Уже в ноябре 1918 года VI съезд Советов постановил упразднить комбеды после перевыборов местных советов.

Государство активизировало агрономическую помощь, предоставило крестьянам льготный доступ в государственные леса и, вразрез с прежней политикой, резко ограничило общинные переделы земли. Декреты 1 июля 1919 и 30 апреля 1920 годов осуждали переделы, которые «неизбежно сопровождаются понижением производительности сельского хозяйства, препятствуют правильной и интенсивной обработки и удобрению полей» [с. 259]. Правительство увеличило и норму землепользования для крестьянина, «ведущего интенсивное земледельческое хозяйство с многопольными севооборотами, с промышленными культурами… где произведено коренное улучшение земельных угодий» [с. 260].

Вместе с тем, государство ужесточило монополию торговли и распространило ее на все сельскохозяйственные продукты. Монопольная система, как и в случае с зерновыми, вылилась в безвозмездное изъятие товаров и оставляла в распоряжении производителей лишь их часть, необходимую для потребления и текущего воспроизводства.

Наиболее эффективным и распространенным методом такой политики являлась разверстка. Комиссариат продовольствия на основании данных об урожае, посевах, количестве скота и населения, минимальных нормах потребления определял цифры валового производства и минимального потребления. Разница между этими цифрами и составляла погубернскую разверстку, которую распределяли губернские и уездные продовольственные комитеты, а на низших уровнях — общеадминистративные органы. Бремя разверстки должно было падать в первую очередь на крупные, а затем на средние хозяйства. Формально государство платило за продукты, но деньги катастрофически обесценились.

За невыполнение разверстки чиновники несли дисциплинарную ответственность перед вышестоящими инстанциями. Сельское общество за несдачу продукции лишалось снабжения промтоварами, но при развале индустрии и крайней скудости государственных фондов это не имело практического значения. Поэтому приходилось использовать вооруженную силу: к осени 1920 года численность «регулярной продовольственной армии достигала 20 000 штыков и сабель» [с. 268]. Кроме того, изъятием хлеба занимались особые рабочие отряды, милиция, а в прифронтовой полосе — Красная армия. Для борьбы с частной торговлей на транспорте работали заградительные отряды, которые могли конфисковать провозимые продукты. Такая система не могла не создать богатую почву для злоупотреблений, хищений и грубейшего насилия.

Попытки улучшить агротехнику в условиях Гражданской войны и дезорганизации не дали ничего серьезного. За первые три года советской власти государство распределило «237 000 плугов, 4 000 сеялок, 28 000 сенокосилок, 37 000 жнеек и 3 500 молотилок… от 1 до 9% от необходимого количества» [с. 284]. Государство располагало семенным фондом лишь в 150-200 тыс. пудов при потребности в 1-1,2 млн. пудов. Запас минеральных удобрений составлял 2,9 млн. пудов, тогда как необходимо было 32 млн. пудов. [с. 284].

Неудивительно, что всеми усилиями власти не могли выдавить из деревни нужное количество продовольствия. В сезон 1919/1920 годов заготовки хлеба и мяса по сравнению с прошлым годом увеличились вдове, картофеля — втрое,яиц — впятеро, а масла — в 12 раз [с. 287]. Но этого все равно было недостаточно. План хлебосдачи выполнили лишь на 55%, а заготовки яиц, мяса и картофеля не превышали трети от необходимого. Что до молочных продуктов, то государство собрало лишь 12% от запланированного [с. 288].

Война с частной торговлей окончилась поражением. В 1919 году семьи рабочих получали от государства лишь 35,7% хлебопродуктов, а остальное покупали на рынке. В 1920 году доля государственного пайка выросла до 2/3 продовольственного бюджета в зернопроизводящих регионах, ½ в потребляющих и 38% в столицах. Огромную долю продуктов рабочие все еще приобретали у частных торговцев [с. 289].

Развал сельского хозяйства

Последовательное изъятие излишков лишало крестьян всякого стимула к расширению производства. В 1919 году посевная площадь на тех землях РСФСР, что находились под прочным контролем правительства, упала до 35 млн. десятин в сравнении с 41,8 млн. десятин в 1917 году. В 1920 году посевная площадь составляла лишь 61% от довоенного времени [с. 291]. Земли, прирезанные крестьянам по декрету о земле, как и имевшиеся до того оказались невостребованными, так как излишки не приносили выгоды. Чрезвычайное сокращение запашки сочеталось с резким падением урожайности. В результате валовой сбор хлебов к 1921 году уменьшился вдвое в сравнении с цифрами 1916 года.

Если ранее в России производили 22,3 пуда зерна на человека, то к 1921 году эта цифра опустилась до 11,9 пудов [с. 366]. Настоящая продовольственная катастрофа. При этом, по словам Литошенко, по «климатическим условиям годы 1918 и 1919 принадлежали к числу благоприятных», а «частичная засуха в 1921 г. компенсировалась хорошими урожаями в других районах» [с. 364].

Тяжелый ущерб понесло и животноводство. Поголовье рабочего скота, коз и овец сократилось к 1921 году сократилось на ¼-1/5 от уровня 1916 года. Хуже всего пришлось овцеводству, где поголовье упало наполовину.

Конечно, свое влияние на упадок хозяйства оказывали боевые действия. Гражданская война разорила множество деревень и породила массовый бандитизм. Но военные действия как таковые лишь усилили эффект от политических мероприятий советского правительства. Даже в спокойных регионах сельское хозяйство упало очень сильно.

Основным фактором, приведшим к упадку сельского хозяйства, стало массовое изъятие продуктов на нужды армии и города, а не разорение от военных столкновений как таковое.

Что дал и что отнял у крестьян военный коммунизм

Благодаря декрету о земле крестьянство получило большой земельный фонд. Но, как мы уже знаем, распределение частновладельческих земель среди огромной крестьянской массы дало небольшой эффект.

Если не учитывать арендованные земли, находившиеся в пользовании крестьян, то для отдельного хозяйства чистое приращение составляло «0,4 десятины, на душу сельского населения — 0,08 десятины» [с. 373]. Если добавить к этому земли, которыми крестьяне ранее пользовались в аренду, картина становится лучше, но ненамного.

Чем острее в регионе была проблема малоземелья, тем меньше эффекта оказалось от земельной реформы. Больше всего земли получили крестьяне северной и не страдавшей от тесноты Архангельской губернии. В центральной России эта цифра колебалась от 1/10 до ½ десятины. Впрочем, учитывая катастрофическое снижение крестьянских посевов, эти земли не принесли крестьянам выгоды до периода НЭП-а.

Кроме того, развал городского хозяйства привел к бегству людей в деревню. Дополнительное население требовало своей доли и по итогу крестьяне могли вообще не получить выгоды от передела земель. Так, в Центрально-Черноземном районе конфискация помещичьих земель обещала крестьянам дополнительно 16% земель. Но к 1920 году в регионе появилось 250 тысяч новых крестьянских хозяйств, которые при норме посева в 4 десятины поглотили бы весь фонд конфискованных земель [с. 374].

Экономическая конъюнктура в этот период была неоднозначной. Судя по таблице, отражающей рыночные цены уездных и губернских городов, в 1919 году рыночная ситуация складывалась пользу крестьян в промышленных губерниях, завозивших хлеб из других регионов. Там хлеб вздорожал намного сильнее, чем ситец и сапоги, обычные промтовары широкого спроса в крестьянском хозяйстве. Сильнее дорожала лишь соль, как привозной продукт. Следует, однако, учитывать, что большая внушительная часть крестьян в этом регионе не выращивала хлеб на продажу и даже покупала его. Этим людям вздорожание хлеба было во вред.

В производящих губерниях ситуация оказалась прямо противоположной. Цены ситца и сапогов выросли сильнее хлебных. Поэтому крестьяне скорее проиграли от рыночных претрубаций.

В 1921 году хлебные цены поднялись намного выше, чем промышленные. Это связано как с жесточайшим нажимом на частную торговлю, так и обвалом сельскохозяйственного производства. Большинству крестьян просто было нечего продавать. Поэтому вздорожание хлеба не принесло им выгоды. Иначе и быть не могло, так как выпуск промтоваров сократился намного сильнее, чем урожаи. В 1920 году такие отрасли, как хлопчатобумажная, сахарная и маслобойная «производили не более 3-7% довоенной нормы» [с. 380].

Налоговое бремя после революции определенно выросло. Помимо продовольственной разверстки, носившей характер натурального налога, государство широко применяло трудовую повинность. Формально труд оплачивался, но обесценившимися совзнаками.

Полагался и паек, но недостаточный: за день труда давали 1 фунт хлеба, щепотку соли, коробку спичек и десять фунтов овса для лошади [с. 403]. Экономический смысл многих работ был весьма сомнительным. По подсчетам А. Ванштейна затраты крестьян на заготовку леса в шести губерниях составили 14 млн. довоенных рублей, а доход государства от этой деятельности не превысил 1,2 млн.

По данным обследования 146 хозяйств из 6 губерний в 1920 году крестьянские хозяйства тратили на повинности от одного до почти трех рабочих месяцев. Кроме того, государство отнимало в среднем 40 рабочих дней лошади. В среднем по губерниям повинности отнимали «11,3% мужской рабочей силы, 3,2% женской и 9,7% лошадиной» [с. 407].

Натуральный характер повинностей и их неупорядоченность затрудняет сравнение налогового бремени советской и дореволюционной эпохи. Литошенко рассчитал эти цифры по бюджетным обследованиям ЦСУ за 1920/21 годы. Если исходить из довоенных цен на продукты и труд, крестьянское хозяйство отдавало государству от 85 до 150 золотых рублей. На десятину посева налоговое бремя колебалось от 8 до 23 рублей. В среднем государство отбирало у каждого человека из обследованных хозяйств 13,6 рублей в форме труда и товаров [с. 411].

В 1920-21 годах податное бремя на крестьянское хозяйство в сравнении с дореволюционным периодом выросло в 9 раз. На душу налоги выросли вдесятеро [с. 414].

Резко, на порядок, увеличилась и доля государственных изъятий в общем доходе крестьянского хозяйства. Это связано с резким падением производства и дохода у селян. Если до войны прямые налоги составляли около 1,4% крестьянской продукции, то к 1921 году они колебались в коридоре 8,4-17,3%.

Стоит, однако, учесть, что Литошенко игнорирует косвенные налоги и пошлины, которые составляли внушительную часть дореволюционного бюджета. Так, в 1913 году прямые налоги принесли российской казне 272,5 млн.руб., а косвенные налоги и пошлины -939,3 млн.руб. или в 3,5 раза больше. Если учесть эти выплаты, то разница между советской и дореволюционной налоговой нагрузкой окажется далеко не столь сильной.

С другой стороны, расстройство денежного обращения и развал промышленности в первые революционные годы тоже наложили на крестьян большое, но не поддающееся учету бремя.