Накопление капитала, мягкие бюджетные ограничения и советская индустриализация

Индустриализация СССР 1930-х годов привела к резкому ускорению экономического прогресса. Это особенно впечатляло на фоне Великой депрессии, в которую погрузилась экономика мирового капитализма. Что же оказалось ключом к успеху? По мнению экономиста Роберта Аллена, решающий вклад успехи Советского Союза внесло форсированное усиление отраслей индустрии, производящих промышленное оборудование. Это сработало в сочетании с политикой мягких бюджетных ограничений и высоких плановых заданий. При наличии избытка рабочих в деревне промышленные предприятия получили средства и стимулы, чтобы привлечь сельских работников в городской сектор. Хотя такая политика приводила к раздуванию штатов и ослабляла производительность труда, но в тех условиях она оказалась оправданной.

По мнению Аллена, основным двигателем индустриального роста стало реинвестирование средств производства в промышленность группы А, а не сокращение текущего потребления. В конечном счете за 1930-е годы потребление существенно выросло. В то же время коллективизация, которая вызвала обвал животноводства и голод в сельской местности, не дала большого позитивного эффекта. Подробности в статье, перевод которой выполнил Дмитрий Ниткин.

Роберт Аллен, «Накопление капитала, мягкие бюджетные ограничения и советская индустриализация»

В работе рассматривается быстрое развитие советской экономики в течение трех первых пятилеток. Имитационная модель используется для определения важности трех отличительных свойств советских институтов и политических установок: концентрации капиталовложений в тяжелой промышленности, коллективизации сельского хозяйства и использования напряженных заданий по выпуску продукции в соединении с мягкими бюджетными ограничениями при осуществлении экономической деятельности. Показано, что инвестиционная стратегия и система планирования обусловили быструю индустриализацию, включающую существенное повышение уровня жизни. Коллективизация увеличила темп роста в 1930-ые годы, но только в небольшой степени.

Введение

В течение первых трех пятилеток (1928-40) экономическое развитие Советского Союза было очень быстрым. По моим расчетам, ВВП (оцененный по расходам потребителей в ценах 1937 г.) рос на 5,1% в год с 1928 по 1939 годы. Фактическая добавленная стоимость в несельскохозяйственном секторе увеличивалась на 10,4% в год. Эти темпы роста были бы внушительны даже для предшествующих десятилетий, когда расширение мировой торговли позволило нескольким странам очень быстро осуществить индустриализацию. Для межвоенного периода, когда капиталистический мир был повержен в депрессию и обусловленный экспортом рост был невозможен, советские результаты замечательны.

В то время как все соглашаются, что капиталовложения в СССР выросли в 1930-ых годах, и что выпуск вооружений рос очень быстро, обычно отрицается, что одновременно росло и потребление. Однако в данной работе использован существенно другой подход к анализу развития СССР, мои расчеты показывают, что потребление на душу населения с 1928 по 1939 год повысилось на 21% (на 1,8% в год). Доходы увеличились главным образом у несельскохозяйственного населения и у людей, переселившихся из деревни в город. Потребление на душу населения в деревне оставалось по существу одинаковым в 1928 и 1939 годах.

Подъем потребления одновременно с капиталовложениями был важным достижением, из числа тех, что заслуживают анализа. Данная работа использует имитационную межотраслевую модель, чтобы понять, почему экономика росла так быстро в 1930-ые годы, и каким образом в том десятилетии удалось увеличить одновременно потребление и капиталовложения.

Данные о росте

Учет советского национального дохода печально известен своей замысловатостью, и взгляд на развитие СССР, предлагаемый здесь, является коренным пересмотром принятых взглядов, согласно которым потребление на душу населения в 1930-ых годах снизилось. Последние взгляды берут начало от классической работы Бергсона (Bergson) "Real National Income of Russia since 1928" (1961) и дополнительных исследований Чэпмена (Chapman), которые в окончательной форме нашли свое выражение в его работе "Real Wages in Soviet Russia since 1928"(1963). В то время как книга Бергсона была издана в 1961 году, большинство исследований было выполнено в 1940-ых и в начале 1950-ых (Bergson 1953, Hoeffding 1954, Bergson and Heyman 1954, Chapman 1954, Davies, Wheatcroft, Harrison 1994, p. 34). С тех пор стала доступной обширная новая информация, начиная с публикации численных данных о производстве в середине 1950-ых годов и вплоть до открытия архивов в недавние годы. Я использовал этот новый материал, чтобы пересмотреть вычисления Бергсона везде, где это было возможно.

Новые материалы предполагают пересмотр оценок Бергсона как в сторону увеличения, так и в сторону уменьшения, но главным результатом является увеличение темпов роста потребления. В то время как оценки Бергсона предполагают увеличение совокупного потребления на 6% с 1928 по 1937 год, мои графики предполагают рост на 42%.

Основания для такого различия складываются из рассмотрения основных секторов потребления, которое равняется сумме покупок домашних хозяйств в магазинах, покупок непереработанного продовольствия городскими жителями непосредственно у крестьян, потребления продовольствия внутри крестьянских хозяйств, потребления сельскими жителями изделий кустарного и домашнего производства, не выставленных на продажу через магазины, и потребления услуг (включая обеспечение жильем и снабжение армии). Эти ряды данных были в значительной степени пересмотрены, кроме данных об услугах, где никаких изменений в данные Бергсона не вносились.

Бергсон оценивал рост покупок домашними хозяйствами в магазинах и на колхозных рынках, дефлируя данные о розничной торговле в текущих ценах по индексу потребительских цен. Вычисление этого индекса чревато проблемами ввиду высокой инфляции, существенных изменений в относительных ценах, множественности цен в 1928 г. и ограниченного количества доступного материала. Вместо этого я непосредственно объединил данные о выпуске потребительских товаров и продовольствии, проданном на крестьянских рынках (с 1932 г. именуемых колхозными рынками). Эксперименты с различными показателями: добавленной стоимости, занятости, потребительских расходов для 1928, 1937 и 1955 годов, указывают на много более высокий рост потребления, чем это было рассчитано Бергсоном.

Бергсон (1961) определял потребление внутри крестьянского хозяйства как производство за вычетом товарной продукции, потерь и использования продуктов хозяйства на семена и корма. Он полагался на официальные данные о производстве, которые с тех пор были пересмотрены в сторону понижения на основании архивных исследований. В этом вопросе я следую Davies, Harrison, и Wheatcroft (1994, pp. 114-6). Показатели производства зерна всегда были среди наиболее проблематичных в советской статистике.

Не только официальные данные в 1937 г. давали слишком высокие оценки, но и "корректировки" Госплана в конце 1920-ых годов приводили к еще большим преувеличениям для того периода. Преувеличения в данных о производстве - но не о закупках - в 1928 г. были политически важны, поскольку они позволяли утверждать, будто крестьяне в действительности скопили гору зерна. Как ни странно, пересмотренные данные о производстве в очень малой степени урезают натуральные доходы крестьянских хозяйств, увеличивая таким образом рост частного потребления.

Напротив, по моим оценкам, крестьянское потребление традиционных изделий кустарного промысла - шерстяных тканей, полотна и кожаных изделий - падало быстрее, чем считает Бергсон. Важно отличать эти изделия от соответствующих товаров, произведенных на фабриках. Последние учитывались как фабричное производство в официальной статистике, и их количество включено в мой индекс произведенных товаров, проданных через магазины. Напротив, первые производились крестьянами или сельскими ремесленниками и использовались производителями или передавались другим сельским жителям, не проходя через магазины. Объем изделий кустарного промысла, произведенных и потребленных сельской общиной, может быть оценен по балансам Госплана за конец 1920-ых годов (Wheatcroft и Davies 1985) и по более поздним данным о сельскохозяйственном производстве и государственных заготовках.

Я оценил изделия кустарного промысла по более высоким ценам, чем это сделал Бергсон, так что снижение товарооборота имело большее отрицательное воздействие на совокупное потребление.

Важным доводом в пользу моих оценок является то, что они лучше совмещаются с другими западными оценками, чем оценки Бергсона. При осуществлении этих сравнений важно использовать одинаковые концепции национального дохода. Я придаю особое значение ВВП, исчисленному по расходам потребителей, по сравнению с оценкой ВВП по факторной стоимости. Например, первый способ предполагает оценку продовольствия, потребленного крестьянами, по высоким ценам, преобладающим на колхозном рынке, но не по заниженным ценам, по которым крестьяне продавали свою продукцию (включая, в частности, низкие цены, выплачиваемые государственными заготовительными агентствами).

ВВП по расходам потребителей - наиболее подходящая концепция для оценки жизненного уровня. Кроме того, ВВП по расходам потребителей рос гораздо медленнее, чем ВВП по факторной стоимости, поскольку продукты питания и изделия кустарного производства — статьи затрат, которые росли медленно или снизились - получили более высокую оценку в первом случае, чем во втором.

Бергсон никогда не рассчитывал ВВП по расходам потребителей, но его данные предполагают средний рост этого показателя на 3,6% в год с 1928 по 1937г. Напротив, мои данные предполагают рост приблизительно на 6,0% ежегодно, в зависимости от того, какие используются измерители для потребления и накопления. Если пересчитать индекс Мурстина и Пауэлла на основании расходов потребителей, это дает рост в 6,1% ежегодно. Индекс Хантера и Ширмера, с 1928 г. пересчитанный в ценах покупателей, дает рост на 8,3% ежегодно. Индекс Бергсона самый низкий, позднее все его последователи основывали свои расчеты на данных о промышленном и сельскохозяйственном производстве, которые были недоступны Бергсону при написании работы. Поэтому авторы, следующие Бергсону, могут избегать сложных проблем, связанных с определением индексов цен. Бергсон при оценке роста потребления основывался на дефляции розничных продаж.

Этот вывод подтверждается тем, что сделанные после Бергсона оценки национального дохода предполагают значительно более быстрый рост совокупного потребления и потребления на душу населения. Об этом сообщают Хантер и Ширмер (1992) в ходе недавно сделанной ими переоценки советского национального дохода. Они впервые определили индексы выпуска для каждой отрасли экономики и объединили их для определения реального объема ВВП. Данные о производстве по отраслям включались в итог пропорционально доле добавленной стоимости в 1928 г., что было согласовано с алгоритмом балансирования матрицы затрат - выпуска за тот же год. Хотя способ и отличается от моего, он дает схожие результаты. На графике 1 индекс потребления на душу населения, определенный мной, сравниваются с оценками Хантера и Ширмера (1992, pp. 41, 47). Соответствие очевидно, что свидетельствует в пользу обеих оценок национального дохода.

Политические установки и институты

В связи с такой переоценкой показателей роста может быть получен ясный ответ на очень важные вопросы. Во-первых, какими факторами объясняется быстрый промышленный (несельскохозяйственный) рост? Во вторых, каким образом при росте потребления одновременно росли капиталовложения? В-третьих, следует ли оценивать страдания, сопровождающие коллективизацию, как необходимую цену достигнутого роста, либо как результат безрассудной и разрушительной политики с небольшой отдачей в показателях экономического развития?

В данной работе я буду отвечать на эти вопросы, связывая проявления советской экономики с особенностями ее институтов и политических установок. Данная работа анализирует три особенности: концентрацию капиталовложений в тяжелой промышленности, коллективизацию сельского хозяйства и централизованное планирование выпуска продукции предприятиями в сочетании с действием мягких бюджетных ограничений.

Политика концентрации капиталовложений в тяжелой промышленности применялась после 1928 г. для увеличения темпов роста. Во время гражданской войны производство в Советском Союзе было разрушено. Новая Экономическая Политика, установленная в 1921 г., имела целью обеспечить восстановление экономики, и к концу 1920-ых годов промышленное и сельскохозяйственное производство возвратились к уровню 1913 г. Основные фонды были полностью использованы. Индустриализация могла осуществляться только за счет увеличения этих фондов. Как Советский Союз мог обеспечить себе необходимые средства производства?

Имелись две возможности, которые обе обсуждались в ходе "дискуссии об индустриализации" в середине 20-ых годов, и которые с тех пор обсуждались и в других развивающихся странах.

Первая возможность - экспортировать сельскохозяйственные изделия и продукцию легкой промышленности и использовать полученную в результате иностранную валюту, чтобы импортировать капитальное оборудование с целью подъема промышленности.

Вторая возможность - развивать тяжелую промышленность непосредственно в СССР, с самых основ, используя изделия тяжелой промышленности для увеличения основных фондов в этой отрасли. Первый пятилетний план, принятый в 1928 г., призывал к следованию обеим установкам, и первоначально была предпринята попытка экспорта сельскохозяйственной продукции и потребительские товаров. Однако падение мировых цен на сырьевые товары и протекционизм Германии, Англии и США сделали рост за счет экспорта неосуществимым. Если не по плану, то вынужденно Советский Союз принял стратегию развития, основанную на росте производства средств производства.

Принудительная коллективизация сельского хозяйства была осуществлена в течение первой пятилетки. Во время новой экономической политики были подтверждены права крестьян на владение их землей. Однако, начиная с 1930 года, они были вынуждены передать бОльшую часть земли и домашнего скота колхозам, где с ними трудились сообща. Кроме того, государство установило значительные задания по поставкам для каждого хозяйства, и оплачивало их продукцию по относительно низким ценам. Члены колхоза делили доходы от этих продаж пропорционально числу дней, отработанных в коллективном хозяйстве (хотя не все дни оценивались одинаково). Крестьяне увеличивали этот доход за счет продажи продукции со своих частных участков непосредственно городским жителям. Цены на крестьянских рынках подскочили, а государство вдогонку подняло цены в своих магазинах. Раздувалось различие между ценами, выплачиваемыми потребителями, и ценами, которые выплачивались крестьянам при обязательных поставках. Советское государство финансировало за счет этой разницы свою инвестиционную программу. По этой причине коллективизация рассматривалась как главная опора советской индустриализации.

Централизованное планирование было вторым нововведением первого пятилетнего плана. В начале 20-ых годов советские предприятия были организованы в тресты и им было предписано максимизировать прибыль. Однако в ходе исполнения первого пятилетнего плана цель максимизации выпуска заменила прибыль, как основную цель предприятия. Поскольку стремление к максимизации производства могло повлечь за собой отрицательную прибыль, и поскольку цены уже не были отражением монопольного положения предприятия или дефицита товара, результатом этого изменения явились либеральные условия банковского кредитования, призванного поддерживать платежеспособность предприятий. Так "мягкие бюджетные ограничения", которые сначала появились в середине 1920-ых годов, когда государство пыталось снизить цены в промышленности, чтобы стимулировать сбыт сельскохозяйственной продукции, стали общей особенностью советской организации промышленности.

В 1930-е годы советским предприятиям устанавливались чрезвычайно напряженные задания по выпуску продукции, и мягкие бюджетные ограничения позволяли предприятиям, стремящимся достичь поставленных целей, увеличивать наем персонала за пределы той точки, в которой предельный продукт уравнивался с заработной платой. Сочетание "жесткого планирования" с мягкие бюджетными ограничениями было третьей отличительной особенностью организации советской экономики.

Цель данной работы заключается в измерении вклада каждого из этих трех факторов в рост производства и потребления на душу населения, который происходил в 30-ые годы. В качестве инструмента для измерения будет использована многоотраслевая имитационная модель (близкая к численной модели общего равновесия). Модель позволяет проводить имитационные расчеты трансформации экономики под воздействием различных альтернативных институтов и политических установок. Сравнение результатов вариантных расчетов позволяет выявить те факторы, с которыми связано быстрое развитие после 1928 года.

Многоотраслевая имитационная модель

Так как главной слабостью советской экономики в 1928 г. был малый размер ее основных фондов, модель обращает особое внимание на производство и распределение средств производства. В этом отношении модель развивает структуру, предложенную советским экономистом Г.А.Фельдманом в 1920-ых годах. В его модели, как разъяснено Домаром, имелись отрасли производства средств производства и отрасль производства предметов потребления. Выпуск в каждой отрасли зависел только от основных фондов этой отрасли.

Критический вопрос был, следует ли использовать выпуск средств производства для увеличения основных фондов той же самой отрасли, или отрасли производства предметов потребления. Чем большее количество произведенных средств производства направлялось в отрасль средств производства, тем выше был темп роста капиталовложений, и тем быстрее росла экономика.

Использованная здесь модель развивает конструкцию Фельдмана таким образом, чтобы сделать ее более описательной в отношении институтов и политических установок СССР межвоенного периода. Выпуск продукции, рост поступлений, товарное предложение и конечный спрос - ключевые аспекты модели. Компоненты модели взаимно влияют друг на друга, так что могут быть разработаны разнообразные варианты решений. Подобно большинству численных моделей общего равновесия (CGE-модели), в данной модели участвуют главные рынки, существовавшие в Советском Союзе: рынок труда, колхозный рынок, и розничный рынок потребительских товаров. Однако, в отличие от большинства CGE-моделей, принимавшиеся в административном порядке решения, подобные распределению инвестиций, именно такими же и смоделированы. Соответственно, модель может быть изменена для увеличения роли рынка, как это и сделано в случае, когда сравниваются результаты имитационных расчетов для экономики НЭПа и для коллективизированной экономики.

В модель включены три главных производственных отрасли: - сельское хозяйство, группа "А" промышленности, и группа "Б" промышленности. Сельскохозяйственный сектор, как предполагается, характеризуется избыточными трудовыми ресурсами, так что выпуск сельскохозяйственной продукции принимается за экзогенный показатель. Действительно, главными детерминантами сельскохозяйственного производства были политические факторы, подобные сопротивлению коллективизации, так что нет достаточных оснований для моделирования его как обычного экономического процесса. Группа "А" промышленности (производство средств производства) охватывает машиностроение и стройиндустрию, и ее выпуск включает в себя валовые капиталовложения, производство вооружений, медицинского оборудования и потребительских товаров длительного пользования. Первые два являются наиболее важными. Группа "Б" (производство предметов потребления) охватывает весь остальной выпуск и включает в себя производство потребительских товаров, образовательные и медицинские услуги, государственное управление, тайную полицию и военнослужащих. Затем в имитационных расчетах, объем услуг правительства ограничивается, чтобы он рос в соответствии с историческими данными, а производство потребительских товаров является свободной переменной и варьируется соответственно изменениям поступлений в группу "Б" промышленности.

Производственные функции привязывают выпуск группы "А" и "Б" к поступлениями, использованным этими отраслями, и к их эффективности. Выпуск товаров группы "А" зависит от капитала и труда, используемых в этой отрасли, в то время как выпуск товаров группы "Б" зависит от капитала, труда и сельхозпродукции, полученной для переработки. Эффективность в производстве товаров групп "А" и "Б", как предполагается, растет с увеличением основных фондов. Следовательно, расширение отраслей группы "А" и "Б" промышленности - а значит, и темп индустриализации, - управляются ростом поступлений в эти отрасли.

Как и в модели Фельдмана, рост фондов зависит от использования продукции группы "А". Два параметра являются критическими: разделение выпуска продукции группы "А" на капиталовложения и потребление (главным образом оборонные расходы), и затем, разделение капиталовложений в виде машин и строительных работ между группами "А" и "Б" промышленности.

Это деление учитывается в расчетах как произвольные административные решения. Основные фонды отраслей группы "А" и группы "Б" расширяются, аккумулируя капиталовложения и обесценивая старые фонды. Экономическая политика непосредственно влияет на рост промышленного производства через распределение продукции группы "А". Особенность этого процесса накопления состоит в том, что капиталовложения могут быть увеличены без сокращения производства продукции группы "Б" (и следовательно, без снижения уровня жизни) за счет увеличения доли инвестируемых вновь произведенных средств производства, распределяемых в отрасли группы "А" и группы "Б".

Модель занятости в несельскохозяйственном секторе зависит от нижеописанной демографической модели. Во-первых, для городского и сельского секторов были определены временные ряды приблизительных коэффициентов рождаемости, приблизительных нормальных коэффициентов смертности, "избыточных" смертных случаев, и миграции из деревни в город, которыми определялись оба сектора: сельский и городской. Если начать с общего количества сельского и городского населения, вытекающего из данных переписи 1926 г., то эти коэффициенты предполагают для 1937 и 1939 г. значения численности населения, близкие к историческому факту. Во-вторых, сделав норму миграции из деревни в город функцией от величины экономического роста и структуры сельского хозяйства, и предположив "избыточные смертные случаи" зависящими от коллективизации, мы получаем темп роста городского населения зависящим от экономической политики. В-третьих, предположим, что занятые в несельскохозяйственном секторе составляют долю городского населения, и их число соответственно растет. В-четвертых, несельскохозяйственная рабочая сила делится между отраслями группы "А" и группы "Б" в соотношении, обеспечивающем равенство предельной производительности труда в ценах 1937 года. В рамках такой демографической структуры альтернативным способом влияния экономической политики на индустриализацию было ее воздействие на "избыточную" смертность и миграцию из деревни в город.

Совокупное потребление - сумма изготовленных потребительских товаров, доходы крестьян в натуре, продажи на колхозных рынках, обеспечение жильем и другие услуги (Обеспечение жильем и услуги принимаются как экзогенные). Крестьянское потребление равно доходам крестьян в натуре плюс закупки крестьянами промышленных потребительских товаров; несельскохозяйственное потребление равняется полному потреблению за вычетом крестьянского потребления. Эти показатели получаются в расчете на душу населения, исходя из оценок деления населения на сельское и городское.

Имеются три причины полагать, что эта модель точно описывает советскую экономику. Во-первых, главные экономические институты представляются и должны быть описаны скорее структурными моделями, чем упрощенной формой регрессионных уравнений. Во вторых, отрасли "хорошо себя ведут" в частных балансовых вычислительных экспериментах. Например, если принять объемы сельскохозяйственного производства и цены сельхозпродуктов как экзогенные параметры, то модель воспроизводит сбыт в 20-ые годы, включая кризис "ножниц цен." В-третьих, как будет вскоре показано, модель точно имитирует динамику основных эндогенных переменных с 1928 г. до 1939 г. Ввиду этих результатов, можно иметь некоторое доверие предпринятым экспериментам, отклоняющимся от реальных фактов.

Модель, как уже говорилось, является моделью коллективизированной экономики. Это может быть использовано для исследования эффекта замены инвестиционной стратегии (то есть распределения продукции группы "А") в пределах фактически существовавшей институциональной структуры. Анализ возможностей развития при НЭПе требует изменений, которые являются более существенными, чем замена одного-двух параметров. Модель НЭПа заменяет обязательные поставки на рыночные отношения между городом и деревней, устраняет направленный против крестьянина уклон советской налоговой системы, но сохраняет многие направления развития сельского хозяйства (такие как механизация и мелиорация), которым фактически следовали в 1930-ые годы.

В частности, модель НЭПа отличается от модели коллективизации в четырех основных пунктах. Во-первых, я предполагаю, что не было ни потерь в производстве и поголовье домашнего скота, которые сопровождали коллективизацию, ни голода и "избыточной смертности". Во-вторых, налог с оборота, которым облагались преимущественно крестьяне, заменен налогом на все наличные доходы (в сельском хозяйстве и вне его). В-третьих, поставки крестьянских хозяйств взяты как функция от средних цен (очищенных от налога), взятых по всем рынкам. Уравнение регрессии используется для деления сбыта на реализацию на крестьянских рынках и реализацию для перерабатывающей промышленности. В-четвертых, используется менее выраженная функция миграции, поскольку предполагается, что не происходит раскулачивания и других форм государственного вмешательства, которым подвергались сельские жители.

Наконец, для анализа результатов действия мягких бюджетных ограничений и высоких заданий предприятиям по росту объемов производства, необходима еще и третья модель. Эта модель, которую я называю моделью Харриса-Тодаро (Harris/Todaro), поскольку она использует теории Харриса и Тодаро, являясь модификацией модели НЭПа. И в модели НЭПа и в модели коллективизации имеется мягкое бюджетное ограничение, при котором число занятых вне сельского хозяйства равняется городскому населению, умноженному на экзогенную норму занятости. В результате отсутствует какая-либо безработица, а предельная производительность труда оказывается меньше, чем заработная плата.

В модели Харриса-Тодаро предприятия выплачивают высокую фиксированную заработную плату и регулируют численность занятых, пока предельная производительность труда не сравняется с этой заработной платой. Введение жесткого бюджетного ограничения создает безработицу. Миграция из деревни в город соответствует заработной плате, ожидаемой если брать в расчет безработицу.

Графики 2 и 3 сравнивают фактические временные ряды данных о производстве добавленной стоимости в несельскохозяйственной сфере и о потреблении на душу населения с расчетными рядами на основании трех моделей. Эти вычисления являются тестированием модели коллективизации, поскольку она соответствует фактически существовавшим институтам СССР и использует фактические исторические значения параметров. Модель проходит тест ввиду соответствия между фактическими рядами и расчетными данными. Для сравнения даются также результаты расчетов на основе модели НЭПа и модели Харриса-Тодаро.

Поскольку различия между различными вариантами расчетов будут проанализированы далее, сейчас стоит только отметить, что в начале 30-ых годов модели НЭПа и Харриса-Тодаро дают лучшие результаты, чем модель коллективизации, так как в этих расчетах крестьянские хозяйства избегают потерь производства после коллективизации. К концу 30-ых годов, однако, модель коллективизации дает немного лучшие результаты, чем модель НЭПа, причем обе они дают гораздо лучшие результаты, чем модель Харриса-Тодаро.

Капиталовложения в тяжелую промышленность

Я использую эти три вышеописанные модели, чтобы проанализировать значение альтернативных институтов и политических установок для роста производства и потребления на душу населения в Советском Союзе в 1930-ые годы. Я начинаю с модели коллективизированной экономики - модели, которая копирует фактически произошедшее, — и исследую варианты альтернативных инвестиционных стратегий с целью изучить источники накопления капитала, роста производства и повышающегося жизненного уровня.

Концентрация капиталовложений в тяжелой промышленности была основной стратегией подъема темпов экономического роста. В Советском Союзе имел место недостаток капитала. Проблема была решена за счет роста группы "А" промышленности, то есть машиностроения и стройиндустрии. Капиталовложения могли быть увеличены за счет распределения большего объема промышленного выпуска средств производства в инвестиции (преимущественного по сравнению с потреблением их как военного оборудования, медицинского оборудования или потребительских товаров длительного пользования), и за счет увеличения доли инвестиций, которые возвращались непосредственно в промышленное производство средств производства.

В 1928 г. капиталовложения составили 94% выпуска отраслей промышленности средств производства, так что возможности для увеличения накопления капитала за счет роста этого соотношения были небольшими. Однако темп роста капиталовложений был увеличен за счет роста доли инвестиций, которые направлялись непосредственно в отрасль производства средств производства. В 1928 г. приблизительно 7% несельскохозяйственных основных фондов находились в этом секторе. С 1929 до 1934 годы 16% валовых капиталовложений несельскохозяйственного назначения были направлены этим отраслям промышленности. Хотя 16%, возможно, не кажется огромным числом, но это означает ключевое отклонение от предыдущих стандартов и показывает источник развития тяжелой промышленности.

Эффект этого увеличения можно увидеть, моделируя развитие советской экономики при альтернативных значениях показателя e - доли инвестиций, направленных в промышленное производство средств производства.

Таблицы 1-4 показывают результирующее воздействие на значения в 1939 г. некоторых ключевых переменных. Очевидно, что альтернативные значения e имели существенное влияние на выпуск продукции и доход. В 1939 г. добавленная стоимость в несельскохозяйственном секторе увеличивается с 146,0 миллиардов рублей до 224,5 миллиардов при повышении e с 0,05 до 0,16. Основные фонды в 1939 г. при таком изменении e также увеличиваются с 198,5 до 302,7. Направление большего количества ресурсов в тяжелую промышленность приводит к увеличению основных фондов в несельскохозяйственном секторе и росту уровня производства.

Что является возможно еще более удивительным - поведение показателя потребления на душу населения. В 1939 году потребление на душу населения увеличивается в той же степени, в какой растет коэффициент e. Более высокие значения e приводят к более быстрому росту промышленного производства средств производства, но этот рост оборачивается большей величиной основных фондов в промышленном производстве потребительских товаров. Возможность для "обратного воздействия" была большая, так как 84% инвестиций попадало в отрасль производства потребительских товаров. Конечно, это был компромисс.

Низкое значение e предполагает несколько бОльшие основные фонды в промышленности потребительских товаров с 1929 г. до 1932 г., однако различие было незначительным. Снижение потребления, появляющееся в течение первой пятилетки в результате высокого значения коэффициента e, никогда не превышало 1% от величины, подразумеваемой низким значением e. Длительное управляемое увеличение потребления при помощи величины e, конечно, было также выводом из модели Фельдмана.

К 1939 г. становятся ясными преимущества вложения капитала в тяжелую промышленность. Потребление на душу населения было на 14% больше при e =0,16 чем оно было бы при e =0,07. При e =0,16 увеличились бы основные фонды как в отрасли группы "А", так и в отрасли группы "Б". Так, при e =0,16, основные фонды в отрасли группы "А" составили бы 38,2 миллиарда против 15,1 миллиардов рублей при e = 0,07. Для продукции группы "Б" соответствующие значения - 264,5 миллиарда при e =0,16 против 198,4 при e=0,07. Согласно почти любым расчетам, балансирующим нынешнее и будущее потребление, предпочтение следовало бы отдать инвестиционной стратегии развития тяжелой промышленности. Частая критика советских капиталовложений - будто они приносили жизненный уровень населения в жертву во имя выпуска все большего количества стали и вооружений - оказывается бьющей мимо цели.

В то время как увеличение коэффициента e ускоряло рост в СССР, этот эффект нивелировался в 1930-ых увеличением доли выпуска средств производства, направляемого на потребление. Виноваты были военные приготовления, предшествовавшие Второй Мировой войне. С 1933 по 1939 годы доля инвестируемой продукции группы "А" упала с 93% до 58% в 1939, в то время как производство вооружений увеличилось с 4% до 41% от объема выпуска группы "А".

Это увеличение военных расходов объясняет одну из хорошо известных особенностей роста в конце 1930-ых годов - падение инвестиций и замедление, наступившее после 1937 года. Фактический темп роста капиталовложений рос с 1928 до середины 1930-ых, и затем снизился в оставшейся части десятилетия. Эта тенденция достоверно воспроизводится, когда капиталовложения моделируются с использованием исторических значений экзогенных переменных. Как альтернативный вариант, я также моделировал рост капиталовложений при значении e 0.l6 и при фактических оборонных расходах, остающихся на уровне 1930 года. Капиталовложения растут непрерывно в течение 1930-ых годов, поскольку машиностроение не выпускает танки, артиллерию и военные самолеты. Если бы капиталовложения росли такими темпами, то добавленная стоимость в несельскохозяйственном секторе, несельскохозяйственные основные фонды, ВВП и потребление на душу населения - все были бы примерно на одну пятую часть выше, чем их значения, смоделированные для 1939 года. Угроза немецкого вторжения значительно затормозила советский рост.

Таким образом, варианты имитации альтернативных инвестиционных стратегий на базе модели коллективизированной экономики показывают, что инвестиционная политика являлась мощным инструментом для ускорения роста производства, капитала и жизненного уровня. Рост становился тем выше, чем больший объем выпуска средств производства повторно направлялся в ту же отрасль. Этот результат остается действительным и для других моделей. Хотя расширение тяжелой промышленности и было важной причиной роста, однако, как это будет показано, эта причина не была единственной.

Возможности роста при НЭПе

Пока что ничего не было сказано о воздействии коллективизации на экономический рост в течение 1930-ых годов. Коллективизация ускорила, замедлила, или не оказала никакого воздействия на темпы индустриализации? Равным образом, вопрос может быть задан в отношении НЭПа. Явилась ли бы стратегия тяжелой индустриализации эффективной - или, в данном контексте, осуществимой - если бы она реализовывалась в рамках исходных установок НЭПа?

На этот вопрос существует самая широкая гамма ответов. С одной стороны, доказывалось, что коллективизация ускорила экономический рост, увеличив миграцию из деревни в город, увеличив товарность сельского хозяйства и мобилизовав прибавочный продукт сельского хозяйства на финансирование промышленных капиталовложений. С другой стороны, заявлялось, что ни один из этих результатов не был достигнут, или что они (если все-таки имели место) не имели значения, и что коллективизация повредила экономическому росту, так как привела к огромным потерям сельхозпродукции, поскольку домашний скот был забит, а производство зерна резко сократилось.

Чем начинать с этих проблем, я лучше займусь расчетом эффекта действия альтернативных инвестиционных стратегий (значений коэффициента e) для версии модели НЭПа и сравню его со значениями, полученными для версии модели коллективизации. Результаты показаны в таблицах 1-4.

Таблицы показывают весьма ясно, что высокая инвестиционная стратегия (e =0,16) была бы успешна в пределах структуры НЭПа, причем, по сравнению с низкими значениями e, темпы роста производства и потребления на душу населения разительно повышаются. Тем не менее, результаты не были бы столь же внушительны, как это было бы в случае с коллективизацией. Для 1939 г. несельскохозяйственная добавленная стоимость при коллективизации оказалась на 12% выше, чем она могла бы быть, если бы та же самая инвестиционная стратегия (e =0,16) была предпринята при продолжении НЭПа, а несельскохозяйственные основные фонды будут на 8% выше.

Эти результаты имеют некоторое значение для обычных гипотез относительно того, затормозила ли коллективизация советскую индустриализацию, или ускорила ее. К отрицательным последствиям относится падение сельскохозяйственного производства - главный аргумент в пользу вывода, что коллективизация уменьшила темпы развития. Этот фактор, действительно, имел указанное воздействие на несельскохозяйственное производство в начале 1930-ых годов в связи с низким уровнем поставок сельхозпродукции в перерабатывающую промышленность. До тех пор пока в конце 30-ых годов прекращение голода и система обязательных поставок не позволили преодолеть эту проблему, выпуск сельхозпродукции оставался все еще меньше чем он был бы возможным при НЭПе, так что в итоге потребление было меньше, чем оно могло бы быть.

Крах сельского хозяйства в начале 30-ых годов также подразумевает, что при продолжении НЭПа экономическое развитие было бы быстрее, если в качестве оценочного показателя взять ВВП, а не объем промышленного производства. При продолжении НЭПа рассчитанный по модели уровень ВВП в 1939 году при любом значении e выше, чем он был бы при коллективизированной экономике (Таблица 3.). При НЭПе незначительное снижение объема несельскохозяйственной экономики было бы с лихвой компенсировано большим размером сельскохозяйственной экономики.

Несмотря на неблагоприятное влияние коллективизации на выпуск сельхозпродукции, имеются три причины, почему коллективизация все-таки могла бы увеличить темп роста. Первая состоит в том, что она увеличила темпы миграции из деревни в город. Это действительно произошло, и расчетное городское население в 1939 г. составило 55,4 миллионов, по сравнению с 43,9 миллиона, получившимися бы при продолжении НЭПа. Большое число занятых в несельскохозяйственном секторе, подразумеваемое бОльшим городским населением, обусловило многие преимущества коллективизированной экономики, рассматриваемой через показатели выпуска несельскохозяйственной продукции.

Второй причиной, почему коллективизация могла бы ускорить индустриализацию, было увеличение товарности сельскохозяйственной продукции. Фактически, товарность увеличилась бы и при продолжении НЭПа. Однако товарность отдельных видов продукции отличалась бы. Увеличение поголовья домашнего скота при НЭПе привело бы к продаже большего количества непереработанных продуктов животноводства на крестьянских рынках и к уменьшению реализации продукции для промышленной переработки. При более низких поступлениях сельскохозпродукции в промышленность, выпуск несельско­хозяйствен­ной продукции снизился бы, но потребление, согласно приведенной аргументации, все равно бы выросло.

Третьей причиной, почему коллективизация могла бы ускорить рост, было обеспечение накоплений для финансирования формирования основных фондов промышленности. Хотя налог с оборота для потребительских товаров (главным образом для переработанных сельхозпродуктов) и финансировал раскручивание капиталовложений, но Барсов (1969), Миллар (1970, 1974), Эллман (1975, 1978) установили, что отсутствовала передача чистой прибыли из сельского хозяйства в остальную часть экономики, так что накопления в сельском хозяйстве не были источником капиталовложений в промышленность.

Фактически, не было никакого уменьшения потребления с целью обеспечить инвестиционные ресурсы - инвестиции росли за счет мобилизации труда, иначе остающегося без работы. Часть этого труда использовалась в группе "А" промышленности для расширения ее выпуска и увеличения темпа роста капиталовложений.

Государственная система закупок ускоряла этот процесс, снижая потребление крестьян по сравнению с горожанами, что увеличивало миграцию из деревни в город. Однако, как ни странно, социальная катастрофа, сопровождавшая коллективизацию, была даже более важна для направления людей в город (Allen 1998). Таким образом, третий аргумент в пользу коллективизации сводится к первому.

В то время как есть определенная правда в некоторых аргументах в обоснование важного значения коллективизации, важнейшим моментом остается то, что ее совокупное воздействие было небольшим. Она замедляла рост в течение первой пятилетки и ускорила его позже, но ее совокупным эффектом за 30-ые годы была только небольшая поддержка экономической экспансии. Человеческие страдания, которыми сопровождалась коллективизация, были огромны, в то время как экономические результаты были скудными.

Напряженные планы выпуска и мягкие бюджетные ограничения

Таблицы 1-4 показывают, что распределение большей доли средств производства в группу "А" промышленности ускоряет темп роста несельскохозяйственного производства и потребления на душу населения. Результат этого примерно один и тот же и для коллективизированной экономики, и для экономики НЭПа. Однако озадачивает другая особенность этих таблиц. Обе показывают высокие уровни производства в 1939 году даже только при 5-ти процентной доле капиталовложений, направляемых в группу "А" промышленности. Графики для коллективизированной экономики предполагают, что фактическое несельскохозяйственное производство с 1928 по 1939 годы растет на 5,6% в год, в то время как при продолжении НЭПа рост был бы 5,4%. Загадка - почему рост был бы настолько высоким при столь низком уровне капиталовложений.

Рост был бы быстрым даже при низких капиталовложениях благодаря практике трудового найма на советских предприятиях.

Капиталистические фирмы, максимизирующие прибыль, нанимают рабочих, пока значение предельной производительности их труда не сравняется с заработной платой или не превысит ее. В начале 20-ых годов советские предприятия, вероятно, работали именно таким образом, но к концу 20-ых годов прибыль как цель предприятия сменилась на цель выпуска продукции. Условия либерального банковского кредитования - мягкие бюджетные ограничения - позволяли предприятиям для достижения более высокого выпуска продукции расширять персонал за пределы точки, в которой значение предельной производительности труда равнялась заработной плате.

В недавние годы мягкие бюджетные ограничения строго критиковались, как порождающие "раздувание штатов" и неэффективность советской промышленности. Эта критика, возможно, была уместной в 1980-ые годы для советской экономики с полной занятостью. Если рост новых, высокопроизводительных предприятий ограничивался неспособностью привлечь труд, то можно было бы ускорить экономический рост за счет извлечения труда из старых, менее эффективных предприятий, требуя, чтобы они покрывали свои затраты. Однако в 1930-ых годах в Советском Союзе не было экономики полной занятости. Структурная безработица в сельскохозяйственном секторе была очень большая и увеличивалась по мере механизации пахоты и уборки урожая.

При предельной производительности труда, равнявшейся в сельской местности нулю, суммарное производство могло быть увеличено созданием в промышленности рабочих мест для иначе незанятых работников. При таких обстоятельствах было бы неразумно в социальном плане вынуждать предприятия ограничивать наем персонала уровнем, на котором предельная производительность труда равнялась бы заработной плате. Производство могло быть расширено за счет ломки связи, которую капитализм налагает между заработной платой и предельной производительностью труда. Установленные предприятиям высокие задания по выпуску продукции и мягкие бюджетные ограничения сломали эту связь и послужили источником роста в Советском Союзе в 30-ые годы.

Сочетание напряженных заданий по выпуску и мягких бюджетов означало огромное расширение занятости и возрастание разницы между предельной производительностью труда и ставками заработной платы. В 1928 году реальная заработная плата составляла приблизительно 3200 рублей в год в ценах 1937 года, в то время как предельная производительность труда составляла 2750 рублей. Предельная производительность быстро упала примерно до 1500 рублей в год и оставалась на этом уровне в течение 1930-ых годов, в то время как реальная заработная плата снизилась до 3000 рублей в год в 1937 году. В результате предельная производительность упала с 85% заработной платы в 1928 году до приблизительно 50% в 1930-ые годы.

Чтобы получить количественную оценку воздействия эффекта высоких заданий по выпуску продукции и мягких бюджетных ограничений на общее экономическое развитие, необходимо смоделировать развитие экономики на базе альтернативных представлений о поведении предприятия. Самая простая альтернатива - обычно используемая для рынка труда в развивающихся капиталистических странах модель Харриса-Тодаро. В этой модели предполагается, что городские предприниматели выплачивают высокую, экзогенную заработную плату. Они регулируют численность занятых так, чтобы предельная производительность труда равнялась их заработной плате. Миграция из деревни в город зависит от ожидаемой заработной платы, то есть от установленной заработной платы, умноженной на вероятность быть нанятым. Миграция продолжается до тех пор, пока рост безработицы в городе не снизит ожидаемую городскую заработную плату до сельской заработной платы.

Я включил структуру Харриса-Тодаро в свои расчеты, установив ставку заработной платы в 3 тысячи рублей в год в ценах 1937 года. Можно было бы легко обосновать более высокое значение заработной платы, и оно породило бы еще более экстремальные результаты. Суммарный доход в виде заработной платы в этом случае вычисляется как 3 тысячи рублей, умноженных на число фактически нанятых работников. Деление суммарного дохода в виде заработной платы на городское население дает ожидаемую заработную плату, которая сравнивается с потреблением на душу населения в деревне, и которая управляет миграцией.

Первым эффектом от введения рынка труда по Харрису-Тодаро является возникновение высокого уровня безработицы. В 1928 году городская безработица составляла приблизительно 10% трудовых ресурсов, и этот показатель за первую пятилетку упал до незначительного уровня. Однако в имитационных расчетах по Харрису-Тодаро в 30-ые годы безработица повышается и охватывает более чем четвертую часть несельскохозяйственных трудовых ресурсов.

В этих расчетах неявно подразумевается высокий уровень текучести рабочей силы, когда в городе каждый трудоспособный работает три четверти года и получает достаточно дохода, чтобы свести концы с концами лучше, чем в деревне. В действительности же, если бы в Советском Союзе существовал капиталистический рынок труда, вероятно, текучесть была бы меньше, и появился бы в какой-то форме неофициальный сектор, поддерживающий горожан, не занятых в современной промышленности.

Следовательно, мягкие бюджетные ограничения объясняют многие специфические особенности советской урбанизации. В отличие от капиталистических стран третьего мира, в СССР была небольшая безработица и не было никакого неофициального сектора. Вместо того чтобы поддерживать себя мелкой розничной торговлей, обычный советский горожанин был занят в передовой промышленности. Розничная торговля была "слаборазвита", а промышленность была "пере­укомплек­тована"..

Инвестиционный бум с жесткими бюджетными ограничениями приводит к урбанизации в латиноамериканском стиле.

Ускоряли или тормозили экономический рост мягкие бюджетные ограничения? Таблицы 1-4 показывают вычисляемые для 1939 года значения добавленной стоимости в несельскохозяйственном секторе, несельскохозяйственных основных фондов, ВВП и потребления на душу населения в рамках модели Харриса-Тодаро. Как для экономики коллективизации, так и для экономики НЭПа увеличение капиталовложений в тяжелую промышленность приводит к увеличению роста по всем показателям. Однако что касается расчетов для экономики по Харрису-Тодаро, то наиболее важным является более низкий уровень ее результативности по сравнению с двумя другими экономическими моделями. При любом значении e результативность намного хуже.

Действительно, при e = 0,07 (когда инвестиционная стратегия просто воспроизводит структуру основных фондов накануне первой пятилетки), рост, в сущности, незначителен. Выпуск несельскохозяйственной продукции и основные фонды растут приблизительно на 2% в год, что означает меньше 1% в год в пересчете на душу населения. Даже при высокой норме инвестирования (e =0,16) экономика по Харрису-Тодаро порождает меньший прирост выпуска несельскохозяйственной продукции и основных фондов, чем экономика коллективизации или экономика НЭПа. Так как расчеты по Харрису-Тодаро предполагают столь же обнадеживающий рост выпуска сельхозпродукции, как и в модели НЭПа, экономика по Харрису-Тодаро работает несколько лучше по сравнению с коллективизированной экономикой, в случае если объемы ВВП и потребления являются оценочными показателями. Однако даже по этим меркам экономика НЭПа всегда выглядит лучше, чем экономика по Харрису-Тодаро. Таким образом, существенными для ускоряющегося роста в Советском Союзе в 1930-ые годы были высокие задания по выпуску продукции и мягкие бюджетные ограничения.

Заключение.

Таблицы 1-4 демонстрируют те факторы, которые обеспечили быстрое развитие советской экономики между 1928 и 1939 годами. Два фактора имели важнейшее значение - инвестиционная стратегия, акцентированная на тяжелой промышленности, и сочетание высоких заданий по выпуску продукции с мягкими бюджетными ограничениями. Проведем следующий мысленный эксперимент. Начнем с экономики, наименее похожей на Советский Союз в 1930-ые годы, то есть с экономикой по Харрису-Тодаро и инвестиционной стратегией, которая просто воспроизводит основные фонды 1920-ых годов, ориентированные на производство потребительских товаров (то есть e = 0,07). Такая экономика достигла бы в 1939 году добавленной стоимости в несельскохозяйственном секторе на уровне 97,6 - немногим выше стартового значения 1928 года - 78,4.

Теперь давайте повысим e до 0,16. В этом случае в 1939 году добавленная стоимость в несельскохозяйственном секторе равняется 142,3 - скачок на 46%. Стратегия вложения капитала в тяжелую промышленность окупается. Затем заменим жесткие бюджетные ограничения на мягкие бюджетные ограничения. Расчетная добавленная стоимость в несельскохозяйственном секторе в 1939 году повышается до 200,9 - дальнейшее увеличение на 41%. Мягкие бюджетные ограничения также окупаются. Наконец, вообразим, что характерные для НЭПа отношения свободной торговли между сельским хозяйством и промышленностью заменяются на обязательные поставки и устанавливаемые государством цены, характерные для коллективизации.

Расчетная добавленная стоимость в несельскохозяйственном секторе опять повысилась бы, но только до 224,5 - дополнительная крупица в 12%. Это небольшой выигрыш от коллективизации. Так как расчетный уровень добавленной стоимости в несельскохозяйственном секторе находится в пределах 4% от фактического значения 1939 года - 233,2, мысленный эксперимент показывает, что инвестиционная стратегия и мягкие бюджетные ограничения заключают в себе исчерпывающее объяснение советского роста - нет необходимости привлекать другие факторы для объяснения того, что произошло.

Эти результаты приводят к трем важным выводам об институтах и советском экономическом развитии. Во-первых, новая экономическая политика, которая включала в себя сохранение крестьянских хозяйств и рыночных отношений между городом и деревней, была системой, способствующей быстрой индустриализации. Коллективизация обеспечила небольшой дополнительный вклад в это достижение. Во-вторых, автаркическое развитие сектора средств производства было жизнеспособным источником нового капитального оборудования. Экспорт пшеницы и импорт машин - то есть следующие сравнительные преимущества - не были необходимы для быстрого роста. В-третьих, централизованное планирование выпуска продукции предприятиями в сочетании с мягкими бюджетными ограничениями было эффективным в мобилизации иначе незанятого труда. Эта дополнительная занятость внесла значительный вклад как в производство, так и в значительной степени в рационированное потребление.

На более высоком общем уровне, Новая Экономическая Политика уже содержала много социалистических элементов, таких как государственная собственность в промышленности. Развитие централизованного планирования и мягкие бюджетные ограничения в 1930-ые годы еще дальше сдвинули экономику к социализму. Эти изменения также ускоряли развитие производительных сил, потому что они вели к большей занятости в трудоизбыточной экономике. Конечно, эта стратегия развития была антитезой политическим установкам, ориентированным на торговлю и рынок, которые так часто защищаются сегодня.

В то время как развитие социализма способствовало экономическому росту в Советском Союзе в 1930-ые годы, варварская политика сталинизма дала очень малую добавку выпуска промышленной продукции. В частности, коллективизация сельского хозяйства – возможно, архетипичная сталинистская политика, закончившаяся смертями, которых в основном можно было избежать - внесла только скромный вклад в рост.

Модификация НЭПа, включающая в себя централизованное планирование, высокую занятость и расширение тяжелой промышленности, была программой роста капитала, выпуска продукции и жизненного уровня на душу населения. Дополнение этой программы коллективизацией дало немного для роста, потребовав огромных человеческих жертв.

ИСТОЧНИК