Проблемы нэповской деревни

В начале 1921 года советское руководство приняло новую экономическую политику. Государство снизило налоги с крестьян и легализовало частную торговлю. Благодаря этим мерам крестьянское хозяйство, разрушенное в годы Гражданской войны, быстро возродилось.

Но к концу 1920-х годов традиционная модель сельскохозяйственного производства подошла к пределам развития. В деревне господствовали мелкие хозяйства, которые не могли рационально использовать землю, рабочую силу и тягловый скот. Избыток работников и лошадей ложился дополнительным грузом на и без того перенапряженное земледелие. Чрезмерная и неправильная эксплуатация земель истощала почвы, побуждала к вырубке лесов и запашке лугов, угрожая деревне экологическим кризисом.

Революция ослабила налоговый гнёт, ложившийся на крестьянина и освободила его от частной земельной ренты. Благодаря этому крестьяне стали лучше есть. Внушительную часть зерна они тратили на корм скоту, который давал деревне мясо и молоко. Обратной стороной роста крестьянского потребления стало снижение товарных поставок. К завершению периода НЭП-а сельское хозяйство не могло поставлять зерно на экспорт, под угрозой оказались и городские потребители. Подробнее о проблемах советского аграрного сектора 1920-х годов повествует фрагмент книги С.А. Нефедова «Аграрные и демографические итоги сталинской коллективизации».

Динамика производства и потребления

Среди историков, однако, до сих пор нет единого мнения по вопросу о том, увеличилось ли потребление крестьян после революции . Поэтому нам придется обратиться к документам. Основными документами, показывающими размеры производства и потребления зерна, являются составлявшиеся Экспертным Советом ЦСУ хлебофуражные балансы. В «Статистическом справочнике СССР за 1928 г.» опубликованы такие балансы за 1925/26-1928/29 года; балансы за эти годы имеются так же в фондах РГАЭ. Сравнивая данные валового сбора в этих балансах с опубликованными, можно заметить, в частности, что данные 1925/26 – 1926/27 годов уточнены за счет дополнительного учета сбора на землях, приписанных к городам, из чего можно сделать вывод, что балансы РГАЭ дают материалы, уточненные по отношению к опубликованным в упомянутом справочнике. Таким образом, мы можем брать за основу балансы, хранящиеся в фондах РГАЭ, которые отличаются от опубликованных также и большим уровнем подробности, позволяющим установить, в частности, расходы зерна на фураж, на самогон и потери и т.д. Ввиду важности этого документа мы приводим его полностью.

Напомним, что в соответствии с методикой составления баланса расходные статьи: потребление в пищу, фураж, накопление, потери и затраты на самогон определялись на основании бюджетных обследований. Эти данные не зависели от приходных статей баланса, от величины посевов, сборов, урожайности, которые находились другими методами и затем согласовывались с расходами. Таким образом, вопрос о «коэффициентах недоучета», правильность нахождения которых ставится под сомнение некоторыми авторами, не имеет прямой связи с вопросом о потреблении. Для удобства мы выделим основные данные хлебофуражных балансов в отдельную таблицу и дополним их показателями, пересчитанными на душу населения.

Положение в области производства и потребления станет более наглядным, если сравнить данные периода нэпа с данными последнего десятилетия Российской империи.

Анализируя данные таблицы 3.3, нужно, конечно, оговориться, что они относятся к разным территориям: для довоенного периода это 53 губернии Европейской России, для 20-х годов – вся территория СССР. Мы не в состоянии привести довоенные данные к территории СССР, так как цифры вывоза адресуются к Российской империи, и остаток на потребление можно получить только для 53 губерний. Тем не менее, очевидно, что после кризиса 1914-1922 годов производство зерновых на душу населения сократилось. Иного и нельзя было ожидать: в перенаселенной Европейской России все удобные земли были распаханы еще до революции, и посевы здесь могли только сократиться. Что же касается освоения азиатской целины, то для этого требовались большие средства, которых не было ни у правительства, ни у населения. С другой стороны, в результате демографического взрыва численность населения превзошла довоенный уровень. Урожайность же не могла существенно увеличиться, так как в результате раздела между крестьянами крупных помещичьих экономий состояние агротехники могло только ухудшиться. Таким образом, уменьшение душевого сбора было предопределено демографическим взрывом, который, в свою очередь, был следствием демографической модернизации.

Для дореволюционных времен мы знаем лишь величину остатка на потребление, включающую суммарные расходы на потребление в пищу, фураж, самогон, потери и накопление. По сравнению с 1909-1913 годами остаток на потребление в 1925/26 – 1928/29 годах был больше на 20%, а по сравнению с 1908-1911 годами – даже на 40%.

Главной причиной увеличения потребления был переход всей земли в руки крестьян, что привело, в частности, к исчезновению земельной ренты, и к почти полному прекращению экспорта, который прежде составлял 20-25% чистого сбора. До революции зерно, производившееся на помещичьих землях, в значительной части вывозилось заграницу – так же, как и то зерно, которое крестьяне были вынуждены продавать, чтобы оплатить ренту. Нужно отметить, однако, что потребление возросло не только благодаря разделу помещичьих земель. Сказались и результаты агротехнической модернизации – правда, они сказались не в улучшении возделывания зерновых, а в распространении картофеля. Как видно из табл. 3.3, картофель дал примерно четверть общего прироста потребления. Таким образом, данные хлебофуражных балансов говорят о том, что потребление хлеба крестьянами после окончания кризиса увеличилось.

В животноводстве (как видно из табл. 3.4) имела место более сложная ситуация. Во время революционного кризиса количество лошадей сильно сократилось, и в 1927 году оно было еще на четверть меньше, чем в 1916 году. В значительной степени это объяснялось политикой советской власти, которая часто зачисляла владельцев двух и более лошадей в кулаки и облагала их повышенными налогами. Кроме того, при прогрессирующем измельчании крестьянских хозяйств лошадь становилось трудно содержать, и многие семьи в сезон полевых работ предпочитали нанимать ее у соседа. Подсчитано, что в восьми миллионах наиболее слабых крестьянских хозяйств, составлявших третью часть всех хозяйств, постоянное содержание лошади было нерентабельным. Это привело к распространению найма скота и практики «супряги», когда два-три хозяйства объединялись для ведения полевых работ. По обследованию, проведенному весной 1925 года, 51,8% хозяйств обрабатывали землю с помощью своего рабочего скота, 15,1% – «супрягой», 26,9% – наемным скотом (остальные использовали смешанные способы).

Положение в молочном животноводстве было иным, содержание коровы обходилось дешевле и, кроме того, выгоднее, так как цены на мясо и молоко, которые не контролировались государством, сильно возросли по сравнению с государственными закупочными ценами на зерно. Ценовая политика благоприятствовала развитию мясомолочного скотоводства, поэтому поголовье коров было восстановлено и даже увеличилось к 1927 году по сравнению с 1916 годом на 12%.

Получая хорошие деньги от продажи продуктов животноводства, крестьяне могли оплатить большую часть сельскохозяйственного налога, не продавая зерно. Соответственно, зерно все в больших масштабах расходовалось на фураж, и к 1926/27 году эти расходы достигли 165 кг на душу населения . Таким образом, крестьяне зарабатывали необходимые денежные средства, в основном, продажей продуктов животноводства и приработками вне своего хозяйства.

Средняя месячная оплата сельскохозяйственного рабочего (взрослого мужчины) в 1927 году составляла 22 рубля, в то время как годовой доход крестьянского хозяйства от приработков составлял 158 рублей. Очевидно, что крестьяне не могли заработать такие деньги на селе – они шли на заработки в города, где зарплата была много выше: средняя месячная оплата промышленных рабочих в 1927 году составляла 62 руб.В 1925/26 году в Европейской части СССР было зарегистрировано 3,3 млн. отходников, многие из которых постоянно жили в городах, посылая деньги в деревню.

К. Б. Литвак, исследовавший массовые материалы писем в «Крестьянскую газету», утверждает, что у крестьян сложилось устойчивое впечатление о высоких заработках и роскошной жизни в городе. Характерными отзывами о рабочих были: «много получают», «едят хлеб и мясо, а работают 8 часов». В письмах крестьян чувствовались «зависть и ненависть к городу, который эксплуатировал деревню с помощью ножниц цен, а с другой стороны – обеспечивал населению совершенно другие условия труда и быта». О подобных настроениях крестьян свидетельствуют и уральские материалы; уральские крестьяне считали, что рабочие получают в 5-6 раз больше крестьян, а работают в 2-3 раза меньше. В действительности, зарплата в промышленности на Урале, как и по стране в среднем, была втрое больше зарплаты на селе.

П. П. Маслов (старший) отмечал, что рабочие выиграли от перераспределения доходов во время революции еще больше, чем крестьяне, и поэтому разница в величине доходов горожан и сельчан значительно увеличилась. Действительно, по данным бюджетов 1925/26 года средний душевой доход в рабочих семьях был в 2,5-3 раза больше, чем в крестьянских семьях. В 1927/28 году расходы на покупку промышленных товаров у городского населения составляли 128 руб. на душу, а у сельского населения – 35 руб. на душу.

При этом в число промтоваров у сельского населения входили и некоторые товары производственного назначения. В табл. 3.5 проведено сопоставление данных о потреблении в городе и в деревне продовольственных товаров.

Таким образом, горожане потребляли вдвое больше мяса, чем сельчане, значительно больше молока и яиц, и сравнительно меньше – хлеба. Меньшее потребление хлеба было связано с тем, что с энергетической точки зрения работа на фабриках была легче, чем сельский труд. Средняя продолжительность рабочего дня в промышленности в 1927/28 году составляла 7,71 часа, а продолжительность рабочей недели – 44,6 часа. Для сравнения, продолжительность рабочей недели в США составляла 49,6 часа, в Англии – 47,1 часа, в Германии – 47-52 часа.

В значительной степени разница в уровне жизни города и деревни объяснялась политикой советской власти, которая считала пролетариат своей опорой и старалась обеспечить рабочим высокую заработную плату. Если в 1910-1913 годах средняя годовая заработная плата рабочих фабрично-заводской промышленности составляла в Европейской России 264 руб., то в 1925/26 -1926/27 годах – 705 руб по всему СССР. Золотое содержание николаевского рубля и советского червонца было одинаковым, но цены за истекшее время повысились почти вдвое. Тем не менее, с учетом разницы в ценах реальная заработная плата рабочих увеличилась примерно на 40%, а при пересчете на хлеб – на 80%. Отметим для сравнения, что душевой чистый остаток хлеба и картофеля в стране увеличился только на 20%, то есть в продовольственном обеспечении рабочие выиграли гораздо больше крестьян.

Аграрное перенаселение

Главной проблемой эпохи нэпа была проблема несоответствия численности населения страны уровню развития сельского хозяйства – проблема аграрного перенаселения. «Аграрное перенаселение основных сельскохозяйственных районов страны – болезненно опасная проблема России еще конца XIX – начала XX веков, – предупреждал А. В. Чаянов. – Аграрное перенаселение – тот горючий материал, из которого рванула революция 1917 года». «Если до войны деревня стояла перед фактом перенаселения, – писал Н. Д. Кондратьев, – то сейчас, хотя перенаселенность деревни и была смягчена благодаря переходу в руки крестьян помещичьей земли, тем не менее, она, особенно по некоторым районам, растет. И если это противоречие было основным противоречием в развитии сельского хозяйства до войны, то значение его стало еще большим после военно-революционного перелома. Этот диагноз на современном этапе едва ли может быть спорным».

Известный экономист В. П. Воронцов еще до революции показал, каким образом изменится характер аграрного перенаселения после раздела помещичьих земель. По вычислениям Воронцова, в России было 5 млн. «лишних» трудоспособных мужчин. «Если для примера допустить, – писал В. П. Воронцов, – что 5 млн. взрослых мужчин, которые, согласно нашему расчету, не нужны ни для какого занятия, получат возможность устроиться на земле (а это предположение недалеко от истины), то площадь, для обработки которой достаточно 12 млн. мужчин, распределиться между 17 млн. и рабочий участок каждого сократится на 30%». Заметим, что под «рабочим участком» здесь имеется в виду не земельный надел крестьянина, а участок, который в принципе может быть обработан одним работником. И далее Воронцов делает вывод: «Это означает, что от ¼ до 1/3 рабочей силы останется без употребления… Абсолютная безработица исчезла, но ограниченная безработица распространилась на всех земледельцев…». Таким образом, после раздела помещичьих земель аграрное перенаселение приняло вид «ограниченной безработицы, распространившейся на всех земледельцев».

Советские правительственные органы были обеспокоены проблемой перенаселения, и сразу после окончания гражданской войны Наркомат земледелия поручил научно-исследовательскому Институту землеустройства и переселения разработку вопроса о размерах избыточной рабочей силы в деревне. Эта работа, к которой были привлечены также сотрудники Госплана и Наркомзема, проводилась под общим руководством Л. И. Лубны-Герцыка, Н. В. Турчанинова и И. Я. Ямзина. Предварительные итоги проведенного исследования были опубликованы профессором Л. И. Лубны-Герцыком, который считался мальтузианцем и последователем взглядов Г. Ф. Нефедова. Вслед за известным немецким геополитиком К. Хаусхофером, Л. И. Лубны-Герцык ввел понятие «нормального населения», при котором данному населению соответствует достаточное для поддержания желательного уровня материального благосостояния количество средств существования. В случае превышения этого «нормального» уровня наступает перенаселение и все остальное население считается «излишним». При определении «нормального населения» Л. Лубны-Герцык считал, что один взрослый мужчина может обработать 5 дес. площади удобных земель. При этом условии получалось, что в 1923 году в трех губерниях Центрального Черноземья (Курской, Орловской и Тамбовской) доля излишнего населения составляла 51%. Отсюда следовало, что уравнительный передел, в соответствии с предсказанием П.Б.Струве, лишь немного ослабил аграрное перенаселение. «Ныне все удобные для сельского хозяйства земельные площади находятся в руках крестьянства… - писал Л. И. Лубны-Герцык. – Всеобщий уравнительный передел стал действительностью. Однако земельной нужды русского крестьянства он не устранил… Аграрное перенаселение России после нивелирующего воздействия русской революции выяснилось грозно и недвусмысленно» .

Более точные подсчеты НИИ землеустройства и переселения предусматривали две нормы производительности труда: 5 га (как у Л. И. Лубны-Герцыка) и 4 га. При этом получались следующие результаты (см. таблицу 3.13). Сложность проблемы заключалась в том, что наличие излишней рабочей силы не порождало на Черноземье открытой безработицы: излишки относительно равномерно распределялись по миллионам хозяйств, приводя к хронической недозагруженности работников, привязанных к своему наделу. Л. Е. Минц, проанализировав бюджеты рабочего времени, выяснил, что рабочие дни составляли лишь 55% всех дней в году. Из каждых пяти дней один день был выходным или праздничным и еще один не использовался. Конечно, основная масса неиспользуемых дней приходилась на зиму, но, к примеру, и в августе насчитывалось 6-7 выходных и праздничных дней.

Благодаря обилию самогона долгие деревенские праздники сопровождались массовым запоем. «На масленице пьют наповал, досшибу, на Рождестве пьют в течение двух недель, говоря просто ―отсеваются», – сообщал один из проводивших обследование ЦСУ добровольных корреспондентов. Зимой даже и в рабочие дни производительность труда во многих случаях была столь низкой, что их можно было считать рабочими лишь условно. В конечном счете, недозагруженность означала низкую выработку, и как следствие – бедность. В официальных документах Наркомата земледелия указывалось, что «сущность аграрного перенаселения состоит в том, что при данном уровне развития народного хозяйства… земледельческое население страны, во-первых, имеет устойчиво низкий реальный доход и следовательно, низкий уровень жизни; во-вторых, имея запасы потенциально-свободной рабочей силы, не может найти для нее хозяйственно-целесообразного приложения и тем повысить уровень своего дохода и благосостояния».

Озабоченность по поводу сохранявшегося аграрного перенаселения на Черноземье была высказана в цитированном выше постановлении ВЦИК и СНК РСФСР от 21 сентября 1925 года. Работники Плановой комиссии ЦЧО в 1925 году определяли излишнее рабочее население «грубо в 1-2 млн.» при 4 млн. сельского рабочего населения. При этом отмечалось, что вследствие большого естественного прироста число излишних рабочих каждый год увеличивалось на 100 тысяч. «Ввиду застоя в росте городов, ввиду слабого развития промышленности… мы не находим того поглощения крестьянских рабочих резервов промышленностью и горными промыслами, которое является естественной и основной формой ликвидации аграрного перенаселения… Ежегодное переселение 75 тыс. душ… и ежегодное увеличение числа отходников на несколько десятков тысяч являются далеко не преувеличенной потребностью края» .

Опираясь на данные бюджетных исследований, Л. Е. Минц подсчитал, что в 1925/26 году в СССР не использовалось 15,8% потенциального труда, то есть труд 8,3 млн. работников.

В этих расчетах за единицу принимался полный работник – взрослый мужчина, взрослая женщина приравнивалась к 0,8 работника, для стариков, юношей и девушек вводились соответствующие коэффициенты. Расчеты Л. Е. Минца учитывали существующую производительность труда. Известный экономист Н. П. Огановский в 1925 году провел расчеты для случая возможного повышения производительности.

«На одного работника у малоземельных приходится пашни и посевов в 2,5 раза меньше, чем в группе зажиточных и в 6 раз меньше, чем в группе многоземельных, – писал Н. П. Огановский. – Если бы малоземельные использовали труд своих работников в той же степени, что и середняки – 57% работников оказалось бы в нижних слоях излишними… Общее количество работников в малоземельных слоях по всему Союзу достигает сейчас 13,1 млн. человек. Следовательно, наличие избыточного труда только у малоземельных составляет при уровне производительности средних слоев в 7,5 млн. работников, а при уровне групп выше средних – 9,6 млн., да и середняков при последней норме оказалось бы избыток 10,3 млн., а всего 19,9 млн. работников, или 43% общего количества их в деревне СССР…»

Н. П. Огановский и Н. Д. Кондратьев обращали внимание на то обстоятельство, что революция привела к измельчанию хозяйств, падению производительности труда и деградации сельского хозяйства. Специалисты искали выход из создавшегося положения, с одной стороны, в переходе к интенсификации сельского хозяйства и увеличении продукции с единицы сельскохозяйственной площади, а с другой стороны – в удалении из деревни избыточного населения, но это было непростой проблемой . При огромном аграрном перенаселении крестьяне Черноземья были, в массе, все-таки обеспечены продовольствием; среднее душевое потребление хлеба и картофеля составляло 18,7 пуда. Примерно такое же положение имело место и в целом по СССР: крестьяне были обеспечены пропитанием, и большинство из них не нуждалось в приработках. В этом отношении положение в СССР отличалось от положения в докризисной России, где аграрное перенаселение вынуждало крестьянские массы идти в отход, на заработки.

Необходимо учитывать, что аграрное перенаселение носило ярко выраженный сезонный характер. Эта отличительная черта России, связанная с относительной кратковременностью сельскохозяйственного сезона, была отмечена еще К. Марксом. «Возьмем Россию, – писал Маркс. – Там в некоторых северных местностях полевые работы возможны только 130-150 дней в году. Понятно, какой убыток должна терпеть Россия, когда 50 млн. из 65 всего ее европейского населения остаются без занятия на протяжении 6-8 зимних месяцев, когда все полевые работы должны быть прекращены».

По расчетам С. Г. Струмилина зимой без работы оставалась четверть всей занятой в сельском хозяйстве рабочей силы, однако в период уборки, в августе, избыток сменялся дефицитом рабочей силы.

Мужчины, ушедшие на заработки в город, старались вернуться в деревню к жатве – таким образом, земельный надел удерживал их от попыток переселиться в город и стать постоянными рабочими. Как в период до реформы Столыпина, крестьянин, имеющий землю в деревне, не мог продать ее и переселиться в город; он лишь уходил в «отход». В Москве середины 1920-х годов четверть молодых рабочих не были москвичами: это были отходники, имевшие наделы в деревне, и половина из них возвращалась в свою деревню в сезон полевых работ.

Разумеется, индустриализация не могла базироваться на отходниках: создаваемой новой промышленности нужны были квалифицированные городские рабочие. Таким образом, индустриализации была невозможна без решения проблемы сезонного дефицита рабочей силы в деревне. Эта проблема могла быть решена только внедрением уборочных машин, но машины были дороги и недоступны для мелких крестьянских хозяйств. Единственным выходом представлялось развитие кооперативов, «машинных товариществ». Однако опыт показал, что бедняки и середняки часто не в состоянии покупать машины, даже объединившись в машинные товарищества . Для внедрения машин требовалась помощь государства и большие государственные капиталовложения – а также и более глубокая кооперация крестьянских хозяйств.

Проблемы агротехники

В центральных районах СССР агротехнические проблемы были непосредственно связаны с аграрным перенаселением. Рост населения еще до революции вызвал практически полную распашку всех удобных земель в Центрально-Черноземном районе. В четырех губерниях – Воронежской, Курской, Орловской и Тамбовской – в 1850 году пашня занимала 61% всей территории, в 1887 году – 69%, в 1910 году – 71%.

«Еще 30 лет назад Курская губерния превратилась в одно сплошное поле, – писал в 1902 году уполномоченный по сельскохозяйственной части Курской губернии А. И. Шахназаров. – Все, что можно было распахать, – распахано, леса сведены, уничтожены выгоны... Ввиду отсутствия естественных пастбищ... неизбежная пастьба скота по полям вдвое сокращает паровой период». К 1930 году распаханность территории Центрально-Черноземного района достигла 75,3%; по уровню распаханности район не имел себе равных среди регионов СССР. Распашка привела к тому, что за 1887-1916 годы площадь кормовых угодий (лугов, сенокосов и выгонов) сократилась вдвое, до 8% общей площади.

Министр земледелия Ермолов писал, что сена у крестьян «в обычные года почти не бывает, потому что луга все давно распаханы» . Недостаток кормовых угодий вызвал упадок животноводства. По расчетам С. Уиткрофта, поголовье лошадей (на душу населения) в 1905-1914 гг. сократилось на 16%, поголовье крупного рогатого скота – на 21%, поголовье свиней – на 23%. Если же сравнивать данные 1914 года с данными 1850-х годов (которые, возможно, занижены), то соответствующие цифры сокращения поголовья в этом районе составят: для лошадей – 46%, для крупного рогатого скота – 26%, для свиней – 63%. В целом, «для большей части России картина развития животноводства была очень мрачной», – констатирует С. Уиткрофт

Традиционная трехпольная система предполагает, что поле, находящееся под паром, должно удобряться навозом. Для этого нужно содержать большое количество скота, а для скота нужны пастбища. Агрономы-теоретики рассчитали, что на десятину пара должно вноситься 2400 пудов навоза, и в идеале площадь пастбищ должна быть втрое больше площади полей. Подобное соотношение полей и пастбищ в России наблюдалось только в северных заволжских областях.

В нечерноземных областях между Окой и Волгой пастбищ было меньше, но все же в Ярославской губернии на десятину вносилось до 2000 пудов навоза. Скудные почвы не могли обходиться без удобрения: на неудобренных полях урожайность падала вдвое. Земледелие в нечерноземной полосе требовало не только большого количества удобрений, но и многократной вспашки; все это приводило к большим трудозатратам.

Роль географического фактора была такова, что на обработку одного гектара ржи в Центрально-Промышленном районе требовалось 42 трудодня, в то время как в ЦЧР – 21 трудодень, а на степном Юге – 13 трудодней.

В Центральном Черноземье на десятину пара вносилось только 300-400 пудов навоза; крестьяне здесь полагались на естественное плодородие черноземов, и в принципе, удобрения давали здесь меньший эффект. На степном Юге удобрения вообще не применялись, так как считалось, что они не дают прибавки урожайности . Крестьяне использовали плодородие сравнительно недавно поднятых целинных земель, но со временем южные черноземы начинали истощаться, и в ближайшие десятилетия должно было начаться падение урожайности. Агрономы вообще отказывались признавать «трехполье» Черноземья сколько-нибудь рациональной хозяйственной системой.

При трехпольной системе озимые нужно было сеять по парам, но во времена нэпа (в 1929 году) парами обеспечивалось только 64% озимых посевов – в остальных случаях сеяли сразу после уборки, по стерне. По технологии, поле, предназначенное под пар, желательно было пахать после уборки урожая, затем еще раз весной и потом – осенью, непосредственно перед посевом озимых. Только при такой обработке достигалось уничтожение сорняков и в почве накапливались нитраты – это называлось «черным» паром. В крайнем случае можно было отложить первую вспашку до весны – это называлось «ранним» паром. Однако при недостатке пастбищ крестьяне были вынуждены весной и в начале лета пасти скот на парах, что приводило к оттягиванию взмета паров до июня. По минимальным оценкам специалистов такое запоздание («поздний пар» или «толока») по сравнению с ранним паром уменьшало урожай озимых на 17-20%.

После подъема паров было чрезвычайно важно поддерживать их в чистом от сорняков состоянии, для чего пары требовалось несколько раз культивировать и бороновать. Это требовало значительных трудовых затрат и было не по силам для многих крестьянских хозяйств. После озимых обычно сеяли яровые. В идеале требовалось произвести вспашку под яровые осенью, сразу после уборки озимых – это называлось «зяблевой вспашкой». Но при нехватке пастбищ крестьяне практиковали выпас скота по стерне после сбора урожая. Такой выпас не давал возможности проводить зяблевую вспашку; обычно пахали весной («весновспашка»), что уменьшало урожай яровых на 15-17%.

Данные о доле ранних паров и зяблевой вспашки для 1920-х годов несколько разнятся. По данным обследования 25 губерний в 1924 году ранние пары составляли 10% всех паров, а по данным 1927 года в РСФСР они занимали 25% паров. По обследованию 30 губерний в 1925 году зяблевая вспашка проводилась на 35% площади яровых, а по данным 1927 года в РСФСР доля зяби составляла 32%. В. В. Осинский утверждал, что в 1929 году зябью по всей стране было обеспечено лишь 19,4% ярового клина. Что касается Центрального Черноземья, то в 1927 году доля ранних паров в Тамбовской губернии составляла менее 30% общей площади паров, а доля зяблевой вспашки – 25% от площади посева яровых.

Выпас на парах и стерне был главной причиной, которая обуславливала пониженную урожайность на крестьянских полях в сравнении с полями помещичьих экономий. Но в условиях нехватки пастбищ эти потери были неизбежными.

Известный экономист А. Н. Челинцев отмечал «всем известную бесплодность агрономии реализовать чистые пары в массе крестьянских хозяйств» и считал перспективы решения этой проблемы «малоудовлетворительными».

Другой проблемой, порожденной аграрным перенаселением, была проблема обеспечения миллионов парцеллярных хозяйств тягловой силой.

Н. Д. Кондратьев писал, что одна лошадь, в принципе, могла обработать 6 га посева, но в мелких хозяйствах нагрузка на лошадь составляет менее 2,7 га. По данным проведенного в 1920-х годах обследования лошадь использовалась на полевых работах в среднем 90-100 дней в году, а в течении 265-275 дней являлась балластом, «пустокормом». Стоимость содержания лошади составляла 200-220 рублей в год, в то время как стоимость производимых ею работ в хозяйствах с посевом до 4 га не превосходила 80 руб. Хозяйства с посевом до 4 га составляли две трети от всех хозяйств – то есть для большинства хозяйств содержание лошади было нерентабельно.

Однако каждая крестьянская семья стремилась иметь лошадь, которая была символом хозяйственной независимости. В итоге, образовалось многочисленное излишнее поголовье: по подсчетам А. А. Иванова, в Тамбовской губернии для обработки крестьянской пашни было достаточно 250 тыс. лошадей вместо 600 тыс., имевшихся в наличии в 1916 году.

При острой нехватке пастбищ приходилось в более зажиточных хозяйствах кормить лошадей отчасти зерном, в то время как в бедных хозяйствах хлеба недоставало и людям. Бедняки и середняки были вынуждены сокращать кормовой рацион скота, особенно в зимний период. По отзыву ветеринарной комиссии, обследовавшей состояние животноводства в Тамбовской губернии в 1913 году, в зимний период «содержание и кормление животных практикуется у крестьян такое, какое позволяет лишь не угаснуть в организме жизненным процессам».

Постоянный недостаток кормов привел к деградации скота, к воспроизведению породы малорослых, легковесных и слабосильных лошадей. Средний вес рабочей лошади составлял около 18 пудов, в то время как в Америке – 40 пудов, а в Англии – 55 пудов . Слабосильная русская лошадь могла тащить только соху, но не плуг, для которого требовались две пары быков.

Таким образом, до революции преобладающим пахотным орудием в центральных районах была соха. «Для сохи, – писал современник, – достаточно одной плохой лошади, и хотя соха пашет действительно мелко и плохо, зато всякий хозяин успевает вторично перепахать землю с бороной и засеять под соху с бороной».

Соха пахала не более чем на 12 см, а плуг мог пахать на 25 см, и к тому же он переворачивал пласт земли, что было важно для уничтожения сорняков. Известный экономист А. Н. Челинцев считал, что замена сохи плугом на распашке поздних паров даст прибавку урожая в 14%, но при ранних парах прибавки не отмечается. Одним из достижений эпохи нэпа была прогрессирующая замена сохи железным плугом. Производство плугов в 1928/29 году по сравнению с 1913 годом увеличилось в 2,5 раза и достигло 1,68 млн. штук. В 1928 году в ЦЧО на 100 хозяйств приходилось 40 плугов.

Поскольку плуг был сравнительно дорог и требовал, по крайней мере, двух лошадей или волов, то его использование требовало кооперации крестьянских хозяйств: два-три хозяйства объединяли усилия и пахали «супрягой». Впрочем, некоторые специалисты весьма критически отзывались о качестве плугов, выпускаемых советскими заводами; профессор К. И. Дебу отмечал, что «чуть ли не половина… выпускаемых плугов никуда не годится». Отмечалось также, что плуги, предлагаемые крестьянам в пунктах проката, как правило, неисправны.

Как отмечал Н. И. Вавилов, «главным бедствием нашего земледелия» являлась засоренность посевного зерна сорняками, следствием чего было изобилие сорняков на полях. Зерно можно было сортировать с помощью сортировок-«триеров», но из-за дороговизны они были доступны лишь немногим крестьянам, и, будучи сосредоточенными в зажиточных хозяйствах, использовались только на 10% мощности. В 1925 году при высеве 728 млн. пудов было отсортировано только 15 млн. пудов семян; кроме того, было распространено среди крестьян 2 млн. пудов сортовых семян. В 1927 году сортовые посевы составляли 3,1% всех посевных площадей. Н. И. Вавилов считал внедрение сортовых посевов самым простым и эффективным способом поднятия урожайности; по его оценке, урожайность могла увеличиться на 20-30%.

Кроме того, можно было увеличить урожайность за счет применения рядовых сеялок, которые обеспечивали большую всхожесть семян за счет аккуратного заделывания их в почву. А. Н. Челинцев оценивал возможную прибавку урожайности в 10-15%, однако рядовые сеялки были дороги для крестьян. В ЦЧО одна сеялка приходилась на 54 хозяйства, и это были, в основном, не рядовые, а менее эффективные разбросные сеялки.

Большие потери урожайности были связаны с распространением болезней растений.

Наиболее распространенной среди болезней была так называемая «мокрая головня», которая поражала пшеницу и в отдельных губерниях могла погубить до 30% урожая. Средством от «мокрой головни» было протравливание семян перед посевом. Крестьяне редко применяли протравливание, но, например, в Курской губернии имелся положительный опыт существенного сокращения потерь от болезней. Специалисты полагали, что проведение протравливания семян может увеличить урожай на 9-10%.

Еще один комплекс агротехнических проблем был связан с уборкой урожая. Это было самое горячее время страды, когда крестьянские хозяйства испытывали недостаток рабочей силы. В период жатвы крестьяне не только обедали и отдыхали в поле, но и брали с собой грудных детей. Если поля были удалены от села, то семьи отправлялись в отъезд на одну-две-три недели.

В Центральной России уборочные машины были редкостью: в ЦЧО одна жнейка приходилась на 72 хозяйства, и хлеб убирали по большей части вручную. Рожь обычно убирали серпом, а овес косили. Косьба позволяла быстрее убрать яровые, но потери зерна были значительно больше – в среднем примерно 16% против 4% при уборке серпом. Примерно 5% составляли потери при перевозке на тока, где хлеб складывали в скирды, а затем молотили. Обмолот производился, в основном, вручную, причем потери достигали 12%. Обмолот с помощью конных молотилок уменьшал потери до 8%, а с помощью «локомобилей» до 4-5%, но молотилок было мало: в ЦЧО одна молотилка приходилась на 46 хозяйств . В итоге, суммарные потери при уборке оценивались специалистами в 15-23% урожая.

В эту цифру, однако, не входили потери от осыпания зерна. Вследствие отсутствия уборочных машин уборка зерновых в крестьянских хозяйствах продолжалась более месяца, что приводило к большим потерям от осыпания; известно, что к 23 дню уборки потери увеличивались вдвое.

При господстве парцеллярных хозяйств имели место явления, которые специалисты называли «дезорганизацией сельскохозяйственной территории».

Чересполосица достигала крайней степени, так что надел иногда состоял из 40 полос в разных местах. Иной раз ширина полосы составляла всего лишь полтора аршина (крестьяне меряли ширину лаптем). Нередки были селения, имевшие землю в 4-5 участках, пашня от усадьбы отстояла иногда на 25-30 верст. На Черноземье преобладали большие села; в Курской губернии больше половины селений имели свыше 100 дворов и некоторые достигали пяти верст в длину.

По данным опроса, проведенного в 1922 году, 62% крестьян высказывали недовольство сложившимися порядками землепользования – главным образом, чересполосицей. Четверть из числа недовольных желала разделить землю на хутора, но большинство стремилось свести свои полосы в отруба или расселиться мелкими поселками с тем, чтобы можно было практиковать многопольный севооборот.

В сентябре 1925 года появилось постановление ВЦИК и СНК РСФСР «О мерах восстановления Центрально-Черноземных губерний в хозяйственном и культурном отношении». В постановлении констатировалось, что упадок Центрального Черноземья стал фактом еще до войны, и «в настоящее время это упадок выражается в большом количестве избыточного населения, увеличении безлошадности, сокращении посевных площадей и общей культурной и хозяйственной отсталости местного населения». В соответствии с указанным постановлением за три года в сельское хозяйство Воронежской, Курской, Орловской, Тамбовской губерний было вложено около 50 млн. рублей.

За 1925-1928 годах было проведено землеустройство на 40% от всей площади землепользования, создано три тысячи новых поселков, для их обеспечения водой вырыто 4 тысячи колодцев и 1200 прудов, орошено 332 тыс. гектаров земель.

По существу, это было, продолжение реформы Столыпина, которая подразумевала землеустройство и расселение крестьян по хуторам. Конечной целью проводимого Столыпиным землеустройства была замена традиционного трехполья многопольем. Это был европейский вариант разрешения аграрного кризиса, который разразился в Западной Европе в конце XVIII-начале ХIХ века. Как и в России, кризис был вызван истощением земель при традиционных системах земледелия, и он привел к агротехнической революции.

Было доказано, что посеянные на парах клевер или люцерна не только обеспечивают корм для скота, но и увеличивают урожайность зерновых. Клубеньковые растения благодаря своему симбиозу с бактериями обладали свойством аккумулировать азот воздуха и таким образом обогащать почву. Благодаря внедрению в севооборот этих культур урожайность зерновых в Германии, прежде (как и в России) державшаяся на уровне 6,7-7,5 ц/га, к 1880-м годам увеличилась вдвое.

Несмотря на агитацию чиновников в пользу перехода к многополью крестьяне ЦЧО не спешили внедрять клеверные посевы. Во многих случаях общины, перешедшие было к многополью, вскоре возвращались к трехполью . Специалисты отмечали «агрономическую некультурность» крестьян, которые упорно придерживались традиционного трехполья; травами засевалось лишь 2% всех посевных площадей.

Однако истинная причина крестьянского консерватизма была в другом: оказалось, что клевер и люцерна не приспособлены к условиям засушливого континентального климата; посевы трав не давали такого эффекта, как в Германии или в Англии.

«Не только нашей малой культурностью, нашей экономической отсталостью, но прежде всего географическими факторами объясняются низкие урожаи нашей страны… – подчеркивал Н. И. Вавилов. – Это понижение урожайности стоит в определенной связи с повышением континентальности климата с углублением в Европейско-Азиатский материк, с увеличением испаряемости, резкими колебаниями климата». Лишь в более увлажненных нечерноземных областях посевы клевера реально увеличивали урожай зерновых. Но вклад этих областей в валовой сбор страны был относительно невелик, поэтому надежды Столыпина на клевер и люцерну были напрасными.

Как отмечалось выше, в географическом отношении Россия не составляла единого целого; и в частности, степной Юг был особой областью, где исторически сложились весьма специфические социальноэкономические условия. В южной степной зоне, которая стала осваиваться только в XIX веке, в отличие от центральной части страны, не было аграрного перенаселения, здесь было много земли, и крестьяне имели относительно большие наделы. До революции крестьяне и казаки Юга жили относительно зажиточно; казаки имели наделы порядка 40-50 га, нанимали батраков и широко использовали жнейки на конной тяге. Такое положение отчасти сохранилось и после революции: в Сталинградской губернии в 1925 году средний размер надела составлял 37 га – в четыре с половиной раза больше, чем в Тамбовской губернии. Из этого большого надела половину составляла пашня, а остальное приходилось на пастбище и сенокос .

Изобилие земли и плодородные почвы сочетались на Юге с засушливым климатом, поэтому в степных областях применялись системы земледелия, резко отличающиеся от трехполья центральных областей. Воздействие демографического фактора (отсутствие аграрного перенаселения) сочеталось здесь с воздействием географического фактора (плодородных почв и засушливого климата). Наиболее популярной на Юге системой земледелия была «казачья» система, при которой три года подряд сеяли пшеницу по пшенице, затем три года поле эксплуатировалось как выгон и три года как сенокос. Озимую пшеницу сеяли сразу после уборки с помощью «буккера» – это был совмещенный с сеялкой плуг, заимствованный казаками у немецких колонистов. Буккер-«скоропашка» пахал мелко, но он имел до пяти лемехов и благодаря этому обеспечивал относительно быструю вспашку. Однако применение буккера (или заменявшего его двухлемешного плуга) требовало иметь в хозяйстве три пары быков или три-четыре лошади и несколько работников – до революции только такие хозяйства считались на Юге полноценными, «тягловыми».

После революции «тягловые» крестьяне и казаки превратились в «кулаков», и степной Юг считался цитаделью «кулачества». На долю 10% самых зажиточных хозяйств в этом регионе приходилось 35-45% всех средств производства и 30% рабочего скота. Крестьяне-середняки должны были «супрягаться», чтобы составить упряжку, достаточную для буккера. Хозяйства, имеющие такую упряжку, могли применять не только буккер, но и другие машины; уборку хлебов производили, в основном, конными жнейками-«лобогрейками», а обмолот производился конными или паровыми молотилками. Для покупки машин середняки создавали «машинные товарищества»; перед коллективизацией на Украине было 3,3 тыс. таких товариществ, которые объединяли 79 тыс. дворов.

Наряду с зажиточным кулачеством на Юге было много бедноты – «бестяглых» или «пеших» крестьян. На долю слабосильных 30% хозяйств приходилось только 5-7% средств производства, и в массе своей это были хозяйства без рабочего скота. Они не могли полностью обработать свои наделы, поэтому часть пашни пустовала, а часть сдавалась в аренду зажиточным крестьянам. 10% крестьян Юга вообще не вели своего хозяйства, подряжаясь работать у «кулаков».

В целом, хозяйство степного Юга было экстенсивным, оно хищнически эксплуатировало естественное плодородие почв в недавно освоенных областях. В условиях, когда три года пшеницу сеяли по пшенице, поле быстро зарастало сорняками. По свидетельству агрономов, засоренность полей была «колоссальная». Буккер был специфическим плугом, который позволял пахать такие засоренные поля. Конные жнейки позволяли убирать большие площади, но допускали большие потери при уборке: до 15% урожая, не считая потерь при перевозке и молотьбе.

Земледельческие системы Юга были ориентированы на получение возможно более дешевого зерна, хотя бы даже это было сопряжено с большими потерями, с истощением почвы и разрушением экосистемы. Эти особенности были следствием вовлеченности Юга в европейскую рыночную экономику: до революции хозяйства Юга получали большие прибыли от экспорта зерна за границу. И. Д. Ковальченко и Л. И. Бородкин отмечали, что, Степной район, характеризовавшийся самым глубоким обуржуазиванием крестьянства, характеризовался также и самой низкой интенсивностью сельскохозяйственного производства.

Однако постепенно, по мере уплотнения населения, в отдельных губерниях начинался переход к более интенсивному земледелию, к примеру, на херсонщине начали использовать пар и зяблевую вспашку . Уральская область в силу своей большой протяженности с севера на юг сочетала в себе черты нечерноземного северного и степного южного земледелия.

На Среднем Урале, в Ирбитском уезде, удобряли четверть парового поля, а в Верхотурском уезде – даже 2/3. Здесь использовался четырехпольный севооборот: пар, озимая рожь, ячмень, овес. В лесостепном Зауралье (Челябинский, Курганский, Ялуторовский, Ишимский районы) установленного севооборота не было; на поля здесь вывозилось только 16% имевшегося навоза, остальное сваливалось в овраги. В южном Троицком районе преобладали агротехнические приемы колонизируемых степных областей: удобрения не применялись; пашня подолгу забрасывалась под залежь, и крестьяне переходили на другие земли. В целом по области навозом удобрялось только 5% посевов. Сортовыми семенами засеивалось лишь 1,6% всей посевной площади; минеральные удобрения практически не применялись.

В южных районах в больших количествах применялись плуги, но в целом на Урале 3/5 пахотных орудий составляли старинные сохи, косули и сабаны. В 1925-1926 годах доля ранних паров составляла только 11%, а доля зяби – 5%.

В старозаселенных районах Среднего Урала серьезной проблемой была удаленность полей, «дезорганизация сельскохозяйственной территории». В Шадринском округе, где эта дезорганизация была наибольшей, по отзывам специалистов, «зерновое хозяйство уже подошло к кризису».

В целом по стране конными плугами производилось 89% пахоты, а остальное пахали сохами. Сев на 75% производился вручную и на 25% – конными сеялками. 56% зерновых убирали конными жнейками, 44% – серпами и косами.

Агротехника 1920-х годов лишь незначительно отличалась от дореволюционной системы хозяйствования на земле. Это была примитивная агротехника; в центральных районах она была обусловлена аграрным перенаселением и слабосильностью крестьянских хозяйств, а на степном Юге – традиционным хищническим отношением к земле. Консервативность этих хозяйственных систем была такова, что ее невозможно было преодолеть в короткое время без решительного вмешательства государства. Между тем, времени оставалось немного: на страну надвигался экологический кризис.

Экологический кризис

Бесконтрольная, неограниченная распашка земель должна было привести к экологическому кризису и к падению урожайности. Кризис был проявлением деятельности человека – но одновременно проявлением роли географического фактора. «Природа мстит человеку за то, что он не бережно относится к главному даровому благу – естественному плодородию почв, – писал Н. П. Огановский. – Тогда учащаются неурожаи и наступает аграрный кризис – голодовки, болезни, нищета. Такой кризис был во Франции в конце XVIII века, в Германии в 1840-х годах и у нас в центральных губерниях – пятьдесят лет спустя – в 1890-х годах».

«В конечном счете, именно социально-экологический кризис – кризис одновременно и общества, и природы – лежал в основании Великой русской смуты XX века», – отмечает Э. С. Кульпин . Большая работа, проведенная в последние годы известным историком В. В. Канищевым и его учениками, выявила впечатляющую картину нарастания экологического кризиса в Центрально-Черноземном районе.

Анализируя общую динамику посевов в ЦЧР, можно отметить, что в 1860-1900 годах процесс расширения пашни привел к тому, что были распаханы практически все удобные земли. Тамбовские историки-аграрии, досконально изучившие проблему, пишут, что «в течение XIX в. в губернии обнаружились естественные пределы развития экономики, демографии и экологии традиционного общества. К началу XX в. в аграрных регионах России все явственнее проявлялись черты системного кризиса, особо проявившиеся в аграрном перенаселении, сокращении природных ресурсов для сельского хозяйства, истощении почвы, стагнации производства основных зерновых культур…»

«В Центрально-Черноземном районе относительные размеры распаханной площади достигли предела, какого не знают страны с интенсивной культурой», – признает официальный источник. Распаханность земель в отдельных уездах достигала 80- 82%; она намного превосходила среднюю распаханность в Германии и Франции (около 50%).

Первые предупреждения о надвигающемся экологическом кризисе в России относятся к концу XIX века. Известный экономист А. И. Васильчиков писал в брошюре, изданной в 1881 году: «В чем состоит этот кризис?.. Землевладельцы и земледельцы бессознательно… истощали производительные силы природы… Степи и нови… были большей частью распаханы и выпаханы… Сенокосы сокращались, [почвы] истощались безобразными посевами прежних лет, из года в год, без отдыха и удобрений… Прежние культуры истощали почву, истравили леса… земли устали, просят отдыха».

Саратовский губернатор А. П. Энгельгардт так характеризовал состояние центральных земледельческих губерний: «Частые неурожаи захватывают одновременно громадную посевную площадь. Леса вырублены. Сады гибнут. Реки обмелели, водные источники иссякли. Поля покрыты оврагами. На безлесные степные пространства надвигаются сыпучие пески… Безлесье и многоовражье лишают плодородную землю влаги, понижая уровень почвенных вод, и не дают ей необходимой силы для того, чтобы противостоять зною и иссушающим ветрам. Засухи губят растительность полей и лугов; население беднеет, уходя с пустыми руками с трудовой нивы…».

Проблема наступающего экологического кризиса встала со всей остротой во время четырехлетней засухи 1889-1892 годов. Современник в ярких красках описывает проносившиеся по Черноземью пыльные бури: «Сухая осень… малоснежная зима и, наконец, сухая весна превратили пахотный горизонт чернозема… в рассыпчатый порошок, который поднимался целыми тучами, заслоняя солнечный свет и превращая день в ночь. По единогласному свидетельству очевидцев, явление носило столь грозный устрашающий характер, что все ждали ―кончины мира‖». Поезда не могли двигаться из-за заносов; специальные спасательные команды откапывали полустанки. В некоторых уездах чернозем был полностью выдут; черную пыль донесло до Швеции. Четырехлетняя засуха породила «царь-голод»: в 1889-1892 годов излишняя смертность составила 1,75 млн. человек .

Эти драматические события заставили специалистов перейти к научному изучению проблемы. Под впечатление засухи 1889-1892 годов была написана книга агронома А. А. Измаильского «Как высохла наша степь». «Если мы будем так же беззаботно смотреть на прогрессирующее изменение поверхности наших степей, а в связи с этим и на процесс иссушения степной почвы, то едва ли можем сомневаться, что в сравнительно недалеком будущем наши степи превратятся в бесплодную пустыню», – писал Измаильский. Известный геолог и почвовед В. В. Докучаев издал книгу «Наши степи прежде и теперь», в которой впервые дал описание происхождения и строения степных почв, указал на роль в формировании этих почв степной флоры и фауны. Докучаев писал о губительном влиянии распашек на почвы, климат и экологию степной зоны; он предложил обширную программу водозадержания и добился организации «Особой экспедиции по испытанию и учёту различных способов и приѐмов лесного и водного хозяйства в степях России». Экспедиция убедила Докучаева в том, как скромны познания науки и как невежественны, первобытны способы обработки почв. Крестьяне и землевладельцы Юга стремились добиться прибавки урожая любой ценой сегодня, сейчас, пусть даже подорвав плодородие почвы. Земледелие становилось, по образному выражению Докучаева, «биржевой игрой», азартность и ставки которой росли с каждым годом.

Члены тамбовского комитета сообщали: «Климат Центральной России изменяется к худшему, и это изменение с каждым годом прогрессирует, чем и объясняется понижение урожайности. Причины этому – уничтожение лесов, увеличение посевных площадей и разрастание оврагов. Безлесье и овраги иссушают землю, мешают задержанию на ее поверхности снега и дождей, и засуха действует привольно, не встречая себе ни в чем помехи».

Член симбирского комитета А. В. Михайлов писал:

«Массовое истребление лесов во всей средней и восточной полосах России не могло не отразиться на климатических особенностях этого обширного чисто земледельческого региона… По мере того, как изменялись климатические условия, недороды стали учащаться и стали под конец хроническими». А. В. Михайлов отмечал, что в Самарской губернии до 1872 года было только два неурожая, а в 1873-1902 годах – 8 неурожаев; аналогичную статистику он приводит и по другим губерниям Поволжья.

Другая экологическая проблема была связана с распространением оврагов. По сведениям 1866 года овраги в Данковском уезде Рязанской губернии составляли 9% площади уезда, а в 1902 году – уже 20%. Члены курского комитета предостерегали: «Если не принять меры к укреплению оврагов, то вместо черноземной Курской губернии может получиться пустыня вроде Сахары».

Если на степном Юге экологические проблемы были вызваны хищническим отношением крестьян и землевладельцев к природной среде, то в Центральной России эти проблемы были следствием аграрного перенаселения. Подробное описание экологического кризиса в Центрально-Черноземном районе было приведено во втором томе энциклопедического издания «Россия», опубликованного под редакцией П. П. Семенова-Тян-Шанского в 1902 году. «Полное географическое описание» констатирует, что под влиянием недостатка пахотных земель крестьяне вынуждены были распахивать степи, луга, леса. Максимальной распаханностью отличались те территории района, которые были колонизированы раньше других – то есть Тульская, Орловская, Рязанская и Тамбовская губернии. Именно здесь наиболее ярко проявлялись черты «оскудения».

Бесконтрольная распашка лесов и степей вызвала катастрофическое сокращение многообразия растительного и животного мира, в то время как возросло разнообразие видов вредных насекомых. По набору насекомых-вредителей Центрально-Черноземный район занимал первое место в России, и бывали годы, когда вредители уничтожали в отдельных уездах треть урожая. Другим негативным следствием истребления лесов явилось образование большого количества оврагов. Искусственное изменение рельефа местности вызвало понижение уровня грунтовых вод, обмеление рек, исчезновение некоторых озер. Еще пагубнее хозяйственная деятельность человека отразилась на состоянии климата Среднерусской равнины, который с каждым десятилетием становился все суше.

Засухи 1889-1892 годов были первым сигналом о начале экологического кризиса. В дальнейшем интенсивность засух несколько спала. На графике, изображенном на рис. 3.1, показана интенсивность засух в 1885-1940 годах, причем мерой интенсивности служит процент уменьшения урожайности на агротехнических станциях в районе засухи по отношению к среднему уровню. Как видно из графика, в первом десятилетии ХХ века было два засушливых года (1901 и 1906), и урожайность падала только на 36-38%. Во втором десятилетии было три засушливых года (1911, 1914, 1917), наиболее тяжелым был 1911 год, когда урожайность упала на 48%. В начале 1920-х годов последовал второй удар экологического кризиса: разразилась двухлетняя катастрофическая засуха 1920-1921 годов, причем в 1921 году урожайность упала на 58%. Как известно, этот катаклизм вызвал страшный голод и гибель миллионов людей в Поволжье.

Приведенная на рис. 3.2 карта показывает, насколько увеличился регион засухи в 1921 году по сравнению с 1891 годом. В Центральном Черноземье регион засухи расширился от Воронежа до Орла и Тулы, но наиболее значительными были изменения на степном Юге: область засухи охватывала теперь большую часть Украины и низовья Дона.

В 1925-1930 годах значительных засух не было, и годы нэпа были относительно урожайными. Как отмечалось выше, это отразилось в сравнительно высоком потреблении сельского населения. Однако распашки продолжались, и новое обострение экологического кризиса было неизбежно.

Предвозвестием кризиса были грандиозные пыльные бури конца 1920-х годов. Во время пыльной бури в апреле 1928 года на Украине ветер поднял с площади около 1 млн. кв. км более 15 млн. т. чернозема. Черные облака были унесены на запад, и пыль осела на площади 6 млн. кв. км в Румынии и в Польше. Мощность черноземного слоя в степных областях Украины после этой бури уменьшилась на 10-15 см. В 1930-е годы экологический кризис нанес новый удар: на десять лет пришлось пять засух – в 1931, 1934, 1936, 1938 и 1939 годах. В предвоенное пятилетие на два благополучных года пришлось три засушливых. Очевидно, эти постоянные засухи должны были отразиться на уровне потребления в 1936-1940 годах – в особенности в сравнении с благополучным периодом нэпа.

Таким образом, анализируя изменения в уровне потребления, произошедшие в результате коллективизации, мы должны учитывать, что период, наступивший после 1933 года, был периодом жестокого экологического кризиса.

Кризис нэпа

Как отмечалось выше, по сравнению с началом XX века в 1925- 1928 годах не отмечалось увеличения душевых сборов зерна. Однако душевое потребление (в пищу и на фураж) увеличилось на 20% за счет резкого (в 12 раз) сокращения экспорта. В Центральном Черноземье – одном из основных регионов производства товарного хлеба – потребление увеличилось на 30%, также в основном за счет сокращения вывоза из региона. «Наиболее широкие слои деревни ведь сколько-нибудь сносно стали есть только после революции, – говорил в 1928 году председатель Совнаркома А. И. Рыков, – и в связи с этим мы имеем колоссальный рост потребления при понижении роста продукции на душу населения. Это в значительной мере служит основной для кризисных явлений на сельскохозяйственном рынке».

Суть проблемы состояла в том, что крестьяне, поделив помещичьи земли, увеличили личное потребление хлеба и поэтому резко сократили его поставку на рынок, не только ликвидировав экспорт, но и нарушив снабжение городов

В. С. Немчинов (который был одним из руководителей ЦСУ и на которого ссылаются многие историки) определял для довоенного времени товарную часть хлеба в 1300 млн. пудов из 5000 млн. пудов валовой продукции. В 1926/27 году, по данным В. С. Немчинова, товарная часть составляла 630 млн. пудов из 4749 млн. пудов валовой продукции, то есть сократилась на 670 млн. пудов (110 млн. ц).

«Цифры эти не могут претендовать на точность, – отмечал С. Н. Прокопович, – но в общем и целом они правильно рисуют хлебные балансы России 1913 и 1926/27 годов… На товарную часть хлебной продукции аграрная революция оказала катастрофическое действие: она упала наполовину. Сокращение посевов у зажиточных крестьян, естественно, должно было понизить товарность их продукции, но она упала и в хозяйствах бедных крестьян…».

Цифры Немчинова послужили отправным пунктом для политических решений – именно на них ссылался И. В. Сталин при обосновании программы коллективизации: «Ликвидация помещичьего (крупного) хозяйства, сокращение кулацкого (крупного) хозяйства более чем втрое и переход к мелкому крестьянскому хозяйству… должны были привести и действительно привели к резкому сокращению производства товарного хлеба по сравнению с довоенным временем… Выход состоит, прежде всего, в том, чтобы перейти от мелких, отсталых и распыленных крестьянских хозяйств к объединенным, крупным, общественным хозяйствам».

Крестьяне увеличили потребление зерна не только в пищу, но и на фураж. «Зерно в значительной мере стало использоваться на корм скоту, – писали В. П. Данилов и В. А. Козлов в «Истории советского крестьянства», – то есть для производства мяса, идущего также для собственного потребления крестьян. До революции в крестьянской семье на едока приходилось не более 16 кг мяса в год, а в 1926 г. – уже 30-32 кг.

Значение этого факта точно оценил Д. Н. Прянишников – выдающийся ученый. ―Только ценой вегетарианства крестьянских масс, – писал он, – мы могли поддерживать мясное питание наших западных соседей. Дело в следующем: для получения пуда свинины нужно сэкономить пять пудов зерна… Если бы наши крестьяне решили увеличить до революции свое мясное питание, давая, например, по фунту свинины каждому члену семьи раз в неделю, на это ушло бы 600 млн. пудов зерна, то есть этот несъеденный фунт свинины по воскресеньям и давал возможность вывозить наш хлеб на пользу датского и германского животноводства‖»383. «Названная Д. Н. Прянишниковым цифра как раз и составляет большую часть сокращения товарного хлеба по сравнению с дореволюционным временем», – констатируют В. П. Данилов и В. А. Козлов.

Как показывают данные табл. 3.14 после революции производящие районы (за исключением Сибири) резко уменьшили вывоз хлеба, в частности, Центрально-Черноземный район уменьшил вывоз в 9 раз, а Поволжье – в 6,5 раз.

Это означает, что крестьяне теперь сами потребляли хлеб, который ранее вывозился. Но, с другой стороны, рабочие Центрально-Промышленного района тоже увеличили потребление хлеба, и к 1928 году рост внутреннего потребления фактически привел к прекращению экспорта. Вопрос теперь встал о том, как в условиях высокого крестьянского потребления обеспечить снабжение растущих промышленных городов.