Российский аграрный сектор до коллективизации: сравнение с США

Продолжаем публикацию фрагментов книги Роберта Аллена «От фермы к фабрике». На сей раз речь пойдет о сравнении российского сельского хозяйства доколхозного периода с уровнем зерновых регионов Соединенных Штатов. Как показывает автор, к моменту Первой мировой разница в урожайности между ними практически нивелировалась, а отставание продуктивности животноводства было не слишком велико. В то же время, отечественный аграрный сектор отличался крайне низкой производительностью труда, мелкими размерами хозяйств и большим избытком рабочей силы.

Повышение урожайности зерновых культур было ключевым признаком роста производительности сельского хозяйства. Тем не менее если проследить его историю, то становится ясно, что столь позитивный на первый взгляд аспект экономической ситуации оказывал весьма неоднозначное влияние на общее состояние аграрного сектора в России. Объемы урожаев в российской сельскохозяйственной отрасли часто сравнивают с аналогичными показателями в страна Западной Европы, и это сравнение оказывается не в пользу России.

Так, например, по данным за 1910 г., урожай пшеницы в Англии составил порядка 2 т с га (что равняется 30 бушелям с акра); в России же этот показатель составил всего 700 кг с га (около 10 бушелей с каждого акра). Однако нельзя признать подобные сравнения правомерными, ведь климатические условия в этих странах существенно различались. Более подходящим регионом для сопоставления в данном случае является Канада с ее прериями и северные равнинные районы США. Подобно России, эти территории отличаются сухим климатом с холодными зимами и жаркими летними периодами.

Прогресс в 1880-1910 годы

При первичном рассмотрении может сложиться впечатление, что российская экономика в конце XIX в. достигла значительных успехов: например, за период с 1880 г. до начала Первой мировой войны урожайность выросла с 400 до 700 кг/га. И все же эти достижения меркнут, когда речь заходит об аналогичном периоде истории американского сельского хозяйства. В Северной Дакоте, к примеру, в том же 1880 г. урожай пшеницы был значительно выше (около 1 т/га), а к 1913 г. этот показатель упал до 700 кг/га. Существует две причины, объясняющие столь высокие результаты [американского] сельскохозяйственного сектора в 1880 г. Во-первых, в этот период происходило освоение незаселенных - и чрезвычайно плодородных - прерий под сельскохозяйственные угодья. Во-вторых, наступило время необычно сильных дождей - этот фактор играл крайне важную роль, если учесть, что прерии располагались в засушливом климатическом поясе. И именно поэтому уже к началу 1920-х гг., когда плодородие почвы истощилось, климат стал более сухим, снизилась урожайность этих территорий.

И все же почему в 1880-х гг. производительность земледелия в России находилась на таком низком уровне? Следует отметить, что данные за этот период вполне коррелируют со статистикой предшествующих периодов истории, на протяжении которых отмечались столь же низкие урожаи. Следовательно, низкую урожайность 1880-х гг. нельзя приписать ошибке, закравшейся в данные исследований, или отнести на счет недостаточности осадков в этот период. Остается загадкой, почему освоение российских степей не помогло добиться заметного роста производительности. Тем не менее даже в конце XIX в. фактическое производство пшеницы было сосредоточено севернее - в центральных районах страны, где условия больше подходили для выращивания ржаных культур. В итоге низкая продуктивность этих регионов определила средние показатели по стране в целом. Очевидно, что эффективность сельскохозяйственного сектора в России в этот период была невысокой.

Положение в 1920-е годы

На протяжении длительного времени аграрный сектор России воспринимался как технологически отсталая отрасль. Подобные суждения обычно строились на основе сопоставления производительности зерновых полей в России и Украине с соответствующими показателями стран Западной Европы, которые были существенно выше. Однако нужно заметить, что такого рода сравнения неактуальны, поскольку другие страны - такие, например, как Великобритания, обладали другими климатическими условиями и характеристиками почвы, следовательно, имелись серьезные отличия и в системах землепользования.

Для проведения более объективного анализа ситуации в российском сельском хозяйстве в качестве примера для сравнения следует взять показатели региона, обладающего сходным климатом и аналогичным почвенным составом. В рамках данной главы я буду оценивать производительность аграрной отрасли России в 1913 г. в контексте сопоставления ее с регионом Великих равнин Северной Америки, куда входят канадские прерии провинций Манитобы, Саскачевана и Альберты, а также территории Северной Дакоты, Южной Дакоты, штаты Монтана и Вайоминг. Джонсон и Брукс в своей работе (1983) весьма тщательно исследуют советский сельскохозяйственный сектор в период после Второй мировой войны, а также сравнивают его с регионом, аналогичным тому, что я предполагаю рассмотреть в рамках своего анализа. Климат на этой территории похож на климат российских широт, отличается высокой влажностью и низкими температурами. Зерновые культуры были основой земледелия обоих регионов, хотя в определенной степени было развито животноводство. Кроме этого, два региона объединяет весьма значимый факт - стремительный рост в период «пшеничного бума» в мире в 1896-1913 гг. В рамках данного исследования предполагается ответить на ряд вопросов. Каковы, например, были показатели российского фермера, в сравнении с достижениями одной из наиболее развитых экономик мира? Что можно сказать о перспективах модернизации сельского хозяйства в СССР на основе результатов этого анализа?

Российская часть данных для сравнения взята из работы Прокоповича (1918, 27-44), в которой он приводит оценки национального дохода в России в 1913 г. В процессе анализа он произвел подсчет чистой производительности сельского хозяйства в пятидесяти провинциях европейской части России - регионе, который является более однородным по составу, чем весь Советский Союз, включающий в себя столь не похожие друг на друга аграрные районы Центральной Азии и Кавказа. Кроме того, именно эта территория является самым близким аналогом Великих равнин Северной Америки. Практически вся эпоха реализации нэпа пришлась на период восстановления сельского хозяйства после разрухи гражданской войны, что является дополнительным фактором, препятствующим проведению полноценного анализа ситуации, и еще одной причиной, по которой вместо советской статистики 1920-х гг. целесообразнее обращаться к данным, приведенным в работе Прокоповича. Следует также упомянуть и о другом преимуществе его исследования: анализируя данные, он излагает все детали и неочевидные предположения, на основе которых делается заключение. И именно педантичная детализация позволяет в значительной мере прояснить ряд преимуществ и слабостей сельскохозяйственного сектора России.

Данные для анализа по Северной Америке взяты из статистических отчетов Канады и США за 1920 и 1921 гг. При этом 1920 г. выбран не случайно: именно тогда завершился процесс освоения прерий и именно этот год предшествовал началу периода массового внедрения бензиновых двигателей в тракторном и грузовом парке. Так как в России бензиновые технологии еще не получили широкого распространения в сельском хозяйстве, то целесообразно проводить сравнение данных именно этого периода.

Первая часть исследования относится к сравнению показателей производительности в пересчете на гектар земли в каждом регионе. Существует по меньшей мере три подхода к определению «гектара», из которых следует выбрать оптимальный вариант для данного исследования. Единственное значение, в равное степени известное на обоих континентах, - площадь сельскохозяйственных угодий (в гектарах), занятая под зерновые культуры, хотя не следует забывать, что этот подсчет не охватывает площади «под паром», луговые угодья и пастбища. Более широкое - и более расплывчатое - понимание в американских и канадских источниках носит название «улучшенные (или мелиорированные) земли» и включает в себя «паровые» площади, территории, засеянные злаковыми культурами, а также луга и искусственные пастбища. Однако в этот список не входит так называемая немелиорированная земля. Естественные пастбища использовались для выгона скота в новых районах Великих равнин и в процессе освоения русских степей, после чего эти земли переходили в категорию «неулучшенных». В эту же категорию в России попадали и лесные массивы, которые находились на пути перегона, хотя они и не относились к сельскохозяйственным территориям. Поэтому фактически следует говорить о наличии трех вариантов понимания «гектара»: «зерновые», «мелиорированные» и «мелиорированные плюс немелиорированные» земли. Очевидно, что первый вариант слишком узкий для анализа, третий, пожалуй, чрезмерно широк. Оптимальным можно считать только второе определение, хотя и оно не дает исчерпывающего списка территорий и точных данных о площади земель. В табл. 4.1 отражена примерная площадь этих вариантов в России и на Великих равнинах. К счастью, варианты измерений в обоих регионах имеют примерно одинаковое соотношение.

Урожайность

Итак, какова была ситуация с объемами производства? Свой анализ я предпочел начать с рассмотрения простых показателей производительности, а потом перейти к исследованию агрегированных данных. Табл. 4.2 демонстрирует сравнение производительности угодий, занятых под зерновые культуры. Очевидно, что урожайность российских полей была выше практически по всем позициям, за исключением овса и кукурузы. Особенно заметно преимущество России по урожаям ржи и картофеля - двум культурам, которые являлись основой аграрного производства страны. Отсюда можно сделать вывод: если давать оценку производительности, основываясь на показателях урожайности «зерновых» полей, то позиции российских фермеров выглядят весьма оптимистично.

Животноводство

Несмотря на то что основным видом деятельности в сельском хозяйстве обоих регионов (европейской части России и территории Великих равнин) было выращивание пшеницы, важное место занимало разведение скота. В табл. 4.3 приведены данные по поголовью скота. Цифры показывают, что позиции регионов по численности рогатого скота и свиней были примерно одинаковы. Европейские крестьяне обычно держали стада овец, и российские земледельцы не стали исключением - поголовье овец, как видно по данным таблицы, в России было намного выше, чем в Северной Америке. При этом характерно необычно большое количество мясного рогатого скота на российских фермах.

Однако прирост поголовья скота в России обычно был ниже, чем в североамериканском регионе. Особенно явно эта тенденция прослеживалась в мясном хозяйстве, что в итоге нивелировало преимущество России в данном аспекте. Так, например, если взрослая особь в Северной Америке давала 220 кг мяса, то российская особь могла дать только 164 кг. Аналогичным образом, убойный теленок в регионе Северной Америки давал 45 кг мяса, а в России - 29 кг. Менее выражено было преимущество Великих равнин в молочном удое — 1066 литров молока в год против 923 литров российского молока, а также в мясном свиноводстве - 57 кг против 49 кг соответственно. Овцеводство давало до 2,1 кг шерсти с каждой российской особи, в то время как американская особь давала 3,8 кг шерсти. Единственный показатель, по которому Россия обгоняла Великие равнины, было мясное овцеводство - 20 кг против 18 кг соответственно, что являлось следствием распространенной в России практики забоя более старых особей.

Причиной низкой производительности животноводства в России, очевидно, могла являться разница в породах скота. Однако существенное влияние на результаты оказывало скудное питание животных. По «нормам» Госплана в 1920-х гг. на каждую лошадь в России ежегодно приходилось 400 кг зернового корма. В то же время в Канаде количество корма на каждую особь составляло 1125 кг, и коневодство было не единственной отраслью, где наблюдались подобные затруднения. Так, например, корова в Канаде получала 400 кг зерна и 90 кг корнеплодов; российские показатели составляли 75 кг и 80 кг (картофеля) соответственно. Плохие условия содержания скота являлись закономерным результатом низкого уровня жизни крестьянства, что сдерживало рост обоих показателей.

В преддверии Первой мировой войны ситуация с кормами в животноводстве была еще более плачевной. В эпоху империи рабочие лошади потребляли весь овес, выращиваемый в стране (что, по данным на 1913 г., составляло 21 % от общего объема производства зерна в России). Но даже тогда на каждую лошадь приходилось лишь 400 кг зерна, а весь прочий скот жил на подножном корму и сене. На территории Великих равнин в этот период в распоряжение животноводческих комплексов поступал весь урожай овса, ячменя и кукурузы, который производил регион. Высокие нормы скармливания привели к снижению чистого объема производства зерновых культур Великих равнин и прерий в Северной Америке, однако способствовали росту производительности животноводческой отрасли.

При анализе данных в табл. 4.3 возникает еще один вопрос, заслуживающий самого пристального внимания, и относится он к коневодству. Лошади в основной массе являлись сельскохозяйственными животными. Существовали, конечно, исключения, когда жеребят продавали в город или военным для верховой езды или использовали их в качестве тягловой силы, однако происходило это весьма редко.

Иными словами, поголовье лошадей требовало затрат, но почти не приносило дохода, поэтому при прочих равных условиях крестьяне предпочитали иметь лишь нескольких лошадей. Несмотря на все эти оговорки, впечатляет тот факт, что в России поголовье лошадей в пересчете на «зерновой» гектар (а именно этот вариант определения площади здесь уместен, поскольку лошади использовались прежде всего как тягловый скот) было на 40 % больше, чем в странах североамериканского континента. Разница в поголовье станет еще более заметна, если сузить границы сопоставления до регионов или провинций - производителей зерна: 0,14-0,17 в Северной Америке против 0,29 в России.

Основной причиной такого несоответствия в численности являлся крайне малый размер крестьянских хозяйств в России. Каждый крестьянин должен был иметь собственную лошадь на подворье, что позволяло ему при хорошей погоде быстро возделывать землю. Конечно, далеко не каждый житель села мог позволить себе это, однако общее количество обладателей собственной тягловой скотины оказалось достаточным, чтобы средний показатель в пересчете на гектар при столь малом размере владений оказался выше. Более крупные крестьянские хозяйства и знатные дворы, как отмечал Ленин в процессе исследования разложения крестьянства, могли содержать меньшее количество лошадей на гектар площади. Российская статистика по аграрному сектору подтверждает: в 1917 г. крупные хозяйства держали около 0,16 голов на каждый гектар, в то время как поголовье лошадей у менее зажиточных крестьян, напротив, достигало 0,27 голов на гектар. Практические оценки предполагают, что на каждую лошадь приходилось 5-6 десятин земли или - в обратной пропорции - на каждый гектар приходилось 0,15—0,18 голов. С учетом того, что многие крестьянские владения не достигали этих 5-6 десятин, но каждый хотел иметь собственную лошадь, российская деревня была столь же сильно «перенаселена» лошадьми, как и людьми. Большое поголовье лошадей на гектар земли означало, что животные ежегодно были задействованы в работе относительно недолго. Как отмечал Чаянов в своей работе, единственная причина, по которой животное в России могло выжить на таком скудном питании, — это тот факт, что значительную часть времени оно было не задействовано в работе. Однако, при этом 400 кг зерна ежегодно уходило на каждую особь - это годовая норма двух человек. Поэтому расходы на содержание (в частности, на прокорм) лошадей были весьма существенными.

Производительность гектара

Для того, чтобы провести общее сравнение производительности каждого гектара земли в сельскохозяйственной системе двух регионов, необходимо подсчитать общий объем сельскохозяйственного производства и разделить его на количество гектаров земли. В табл. 4.4 отражены объемы производства, выраженные в довоенных ценах российской экономики, которые использовал в своем исследовании Прокопович, а также в ценах 1920 г. по данным канадской переписи.

В целом результаты расчетов похожи. Наиболее показательным, пожалуй, будет сравнение, в котором анализ приводится из расчета на гектар мелиорированной земли. При расчете в рублевом выражении общий объем производства на гектар в России и Северной Америке примерно совпадает. Если провести подсчет в долларах, оказывается, что Россия на 8 % опережает Великие равнины. При этом российское производство имеет небольшое преимущество в производстве зерновых культур, а Северная Америка серьезно лидирует по продукции животноводческого комплекса.

Согласно данным табл. 4.2, в 1920-х гг. в России практически не было возможности для повышения производительности гектара земли. Низкая урожайность Великих равнин и канадских прерий вовсе не является следствием неудачных исследований в сельском хозяйстве - напротив, как подчеркивают Олмстед и Род, в этот период велась масштабная экспериментальная работа по выведению новых сортов семян, устойчивых к вредителям и болезням, а также предпринимались попытки создания такого сорта пшеницы, который можно было выращивать в суровых условиях Великих равнин. По иронии судьбы некоторые из наиболее популярных сортов, например «кубанка» и «Харьков», поставлялись из России, что вовсе не способствовало развитию североамериканского сельского хозяйства, а даже несколько его ограничивало.

Выгода от выведения прочих сортов была весьма незначительна. Так, сорт «маркиз», который подходил для климата провинции Саскачеван, позволил повысить урожайность лишь на 14 %, а самым значительным достижением после внедрения этого сорта стало сокращение периода созревания на 8 %, что дало возможность освоить северные территории под нужды сельского хозяйства. Эти достижения были не столь существенными. Не следует забывать, что все эти мероприятия требовали создания государственной системы экспериментальных станций, а также предполагали долгие годы испытаний, включая тестирование тех сортов, которые не давали ожидаемого результата. Поэтому можно сказать, что в Северной Америке не существовало таких аграрных технологий увеличения урожая, которые помогли бы России за короткий срок повысить уровень снабжения страны продовольствием.

В этих условиях статистика урожаев на Великих равнинах демонстрирует противоречивый опыт исследований, раскрывает те скромные возможности, которые были доступны советскому аграрному сектору. График 4.1 отражает историю урожаев пшеницы в Северной Дакоте и России/СССР за период с конца XIX в. до 1990-х гг. Как уже отмечалось в гл. 2, в преддверии XX в. земли Северной Дакоты давали около 1200 кг/га, в то время как в России этот показатель составлял 500 кг/га. В обоих регионах в 1920-1930-х гг. произошло сближение на уровне 700 кг/га, хотя могли наблюдаться резкие спады объемов урожая, характерные для периодов засухи или политических беспорядков.

Использование удобрений, вошедшее в практику после окончания Второй мировой войны, коренным образом изменило ситуацию, позволив в разы повысить урожайность полей как в Северной Америке, так и в СССР. Таким образом, график 4.1 позволяет сделать два весьма важных заключения об истории советского сельского хозяйства.

Во-первых, если анализировать урожайность полей из расчета на акр площади, то показатели российской стороны практически не имеют расхождений с показателями сходного по климатическим условиям региона Северной Америки. Иными словами, нельзя говорить о том, что в этом аспекте аграрный сектор России отставал от аналогичного региона экономически развитой страны.

Во-вторых, вплоть до 1950-х гг. у Советского Союза не было реальной возможности нарастить производство продовольствия за счет повышения урожайности полей. Схожая ситуация прослеживается и в животноводстве. За счет повышения норм скармливания можно было стимулировать производство молока и мяса. Однако даже в этом случае выгоды были бы не настолько существенными, а затраты на их достижение, напротив, огромны. Лучшие породы скота способны были быстрее набирать вес, что тем не менее потребовало бы увеличения объема кормов. При этом задача улучшения качества животноводства в России при любой социальной организации общества предполагала длительные сроки исполнения. Здесь не было достижений «зеленой революции», которые по аналогии с развивающими странами, пережившими «революцию» в 1960-х гг., могли бы стать инструментом для стимулирования стремительного роста показателей сельскохозяйственного сектора и позволили бы значительно нарастить объемы производства.

Производительность труда

Нельзя отрицать, что Северная Америка действительно обладала технологическим преимуществом в сельскохозяйственном секторе, хотя следует подчеркнуть, что внедрение оборудования позволяло повысить скорее производительность труда работника, а не урожайность на гектар земли. Импорт технологических достижений в СССР мог способствовать высвобождению рабочей силы на фермах, но вряд ли помог бы увеличить поставки продовольствия в города.

Превосходство Северной Америки становится очевидным, если сравнить уровень занятости на гектар в обоих регионах. Идеальным методом является подсчет общего количества рабочих часов, проведенных работником в поле, и корректировка часов с учетом различий в эффективности работы. Однако невозможно произвести точный подсчет, который требуется для этой методики. Оптимальный для нас вариант - посчитать общее количество хозяйств, которое отражает количество семей, занятых в сельском хозяйстве. В 1913 г. на территории европейской части России проживало около 16 млн крестьянских семей, в то время как в США и Канаде, по данным переписи, насчитывалось 481 399 фермерских хозяйств. Расчет трудовых затрат в России на основе этого метода может быть завышен, так как он не учитывает, что члены крестьянской семьи частично были заняты вне сельскохозяйственного сектора; в регионе Северной Америки, напротив, цифры могут оказаться ниже фактических, поскольку здесь, с одной стороны, существовала практика найма работников в сезон сбора урожая, с другой - для обмолота зерна обычно приглашали подрядчиков, в отличие от России, где все этапы производства приходились на самих крестьян. Хотя следует отметить, что процент дополнительной рабочей силы в сельскохозяйственном производстве был весьма невысоким.

Сопоставление данных по площади земель и количеству ферм в России и Северной Америке позволяет раскрыть фундаментальное различие сельскохозяйственных систем двух регионов - это разница в масштабах хозяйств. Так, в Северной Америке средний размер фермы достигал 84 га мелиорированной земли, а в России - только 11 га. Вместе с предыдущими выводами о производительности эти условия играли важную роль в производительности труда. Объем производства на каждого работника сельскохозяйственной отрасли равен производительности гектара, умноженной на количество гектаров, приходящихся на одного работника. Табл. 4.4 показывает, что объемы производства с каждого гектара в России и в Северной Америке примерно совпадали, но занятость на единицу площади в России в 8 раз превышала аналогичные показатели североамериканского региона.

Следовательно, объем производства на каждого работника в России был в 8 раз ниже, чем на Великих равнинах. Недостаток российского сельского хозяйства заключался не в биологических факторах, определяющих уровень производства на единицу площади и урожайности на единицу скота, а скорее - в организационных и технологических аспектах, от которых зависел уровень занятости сельскохозяйственного работника.

Каким образом могли североамериканские фермеры обрабатывать в 8 раз больше земли, чем российские? Частично это достижение является следствием механизации сельского хозяйства, поскольку без гужевых уборочных машин и паровых молотилен фермерские хозяйства Америки и Канады не разрастались бы до таких масштабов. Есть и другие причины: даже имея в распоряжении примитивные технологии, можно было снизить занятость в советском аграрном секторе. Такая возможность существовала и в 1913 г., и тем более в период нэпа. Однако общинное устройство деревни - а с ним и сельского хозяйства - истощало трудовые ресурсы, рассредоточивая их по малым хозяйствам.

Перед тем как перейти к оценке «перенаселенности» или безработицы в сельском хозяйстве, следует определить, какие условия труда существовали в тот период в аграрных системах России и Северной Америки. В 1900 г. большинство крестьян в России использовали орудия труда, аналогичные тем, что применялись в начале XIX в. в североамериканском регионе. Обработка земли велась деревянным плугом, боронили зачастую суховаткой. Сеяли вручную из лукошка, жали серпом, а молотили с помощью «цепа, вил, шупеля и веяльного листа».

В Северной Америке к 1900 г. на смену деревянным орудиям труда пришли стальной плуг и дисковая борона, посев производился механически, для сбора урожая применялись гужевые уборочные машины и сноповязалки, а для молотьбы внедрялись паровые механизмы. Существует ряд исследований, посвященных влиянию этих нововведений на условия труда в Северной Америке, поэтому можно сопоставить их с работами о российской системе фермерских хозяйств и получить полноценную картину воздействия технологических изменений на труд человека (табл. 4.5). Согласно анализу, приведенному уполномоченным по трудовым вопросам США (1899), сравнение результатов применения ручного и механизированного труда показывает, что сельскохозяйственные технологии 1830-х гг. требовали 64 часов работы на каждый акр земли или 20 человеко-дней работы на гектар (при условии, что рабочий день длился 8 часов). В 1920-х гг. к аналогичным результатам пришли экономисты Госплана в ходе исследований текущей ситуации в советском аграрном секторе. Их данные показывают, что для анализа был взят средний показатель, равный 20,8 человеко-дней работы на гектар земли (в данном случае «человек» означает трудозатраты взрослого работника мужского пола). Чаянов в своей работе приводит похожие выводы нескольких российских исследователей.

Конечно, внедрение механического оборудования позволяло существенно снизить трудозатраты на обработку полей. К началу XX в. количество часов работы на каждую единицу площади уменьшилось почти на 90 %. Это сокращение затронуло большинство сельскохозяйственных операций.

Кроме того, требовалось гораздо меньше плужной обработки и боронования - более крупные гужевые механизмы возделывали почву на большую глубину и давали более тщательное рыхление. Для Северной Америки экономия трудовых затрат, которую давала механизация, имела огромное значение, позволяя обрабатывать огромные сельскохозяйственные площади и расширять хозяйственные объекты.

Аграрное перенаселение

Однако нехватка современного оборудования вовсе не была единственной причиной столь небольшого размера хозяйств российского крестьянства, поскольку они были довольно мелкими, даже если рассматривать этот аспект с точки зрения общего опыта использования ручных орудий труда. Если по методу Прокоповича экстраполировать нормы Госплана (20,8 человеко-дней на гектар) на российское сельское хозяйство, то итогом станет потребность в 17,8 миллионах лет работы в 50 областях европейской части России.

С учетом того, что в данном регионе проживало около 16 миллионов крестьянских семей, можно предположить наличие порядка 39,7 миллионов эквивалентных лет работы взрослого мужчины. Таким образом, очевидно, что даже при условии, если в расчет не берется уровень организации или механизации труда, население региона в 2,2 раза превышало потребность сельского хозяйства в труде.

Данные по ежегодному балансу в данном аспекте требуют корректировки с учетом сезонных колебаний в численности работников. В период сбора урожая потребность в рабочей силе достигала своего максимума, снижаясь до минимальных значений в зимнее время. В обычные годы, когда не было чрезмерно высоких урожаев, численность населения деревни превышала потребность в рабочей силе, что вело к перераспределению незанятых, свободных, трудовых ресурсов в сферу заготовки древесины, промысловой деятельности и кустарных ремесел.

Какова же была ситуация с занятостью в пиковые периоды? По оценке Чаянова (1966, 189), «на сбор урожая пшеницы или ржи с одной десятины требовалось 4,3 рабочих дня», что приблизительно составляет 4 дня на гектар. Если предположить, что «период сбора урожая составляет 10 дней», то каждый работник мог выкосить 2,5 га, связать сено и уложить в снопы. При такой скорости жатвы, которая соответствует практике использования серпов в Северной Америке в начале XIX в., в 1913 г. для сбора урожая пшеницы и ржи в европейской части России требовалось 18,6 млн жнецов. Данная цифра более чем наполовину ниже доступного объема рабочей силы (который, как уже упоминалось, составлял 39,7 млн рабочих). Конечно, данный расчет описывает идеальную ситуацию. Крестьяне всегда стремились собрать урожай менее чем за 10 дней, поскольку плохая погода могла в любой момент лишить их возможности работать в поле. Таким образом, несмотря на всю неоднозначность ситуации, очевидно, что даже в период пикового спроса на трудовые ресурсы, который приходился обычно на август, предложение рабочей силы было избыточным. Последовавшие за революцией 1917 г. уравниловка владений и деурбанизация только усугубили ситуацию, способствуя притоку рабочей силы в сельское хозяйство и, соответственно, дополнительному вливанию предложения в период жатвы.

Примечателен тот факт, что именно жатва стала первой сельскохозяйственной операцией, которая была механизирована в США, причем технологии сбора урожая в Северной Америке непрерывно развивались до конца XIX в. В результате к 1900 г. Канада и США достигли такого технологического уровня, что для обработки одного гектара требовалось не более 0,14 человеко-дней. То есть один фермер за десятидневный период жатвы мог собрать урожай пшеницы с 70 га. И именно это стало определяющим фактором, позволяющим фермерам Великих равнин возделывать и обрабатывать территории, намного превышающие размеры крестьянских хозяйств в России. А сокращение трудозатрат на другие операции означало, что на протяжении всего периода сельскохозяйственных работ не возникало затруднений с рабочей силой.

Суммарное влияние всех преобразований и нововведений оказалось просто поразительным. Если экстраполировать нормы трудозатрат, которыми руководствовался Госплан, на аграрный сектор североамериканского континента, то можно подсчитать, что для обработки территории Великих равнин в 1920-1921 гг. требовался эквивалент труда 4,3 млн взрослых работников мужского пола, хотя, как уже подчеркивалось, реальное количество семей, проживавших в этом регионе, составляло 481 399. Так как удавалось американским и канадским фермерам справляться с таким объемом работ? Ответ прост: они применяли механическое оборудование.

Конечно, нельзя сказать, что российские крестьяне не имели представления о выгодах, которые дает оптимизация труда. В XIX в. процесс расслоения крестьянства стал закономерным следствием проведения государством политики масштабного наращивания объемов производства, которая помимо прочего предполагала снижение затрат на оплату труда в тех случаях, когда выполнение операции могло быть организовано в группе, а также включала меры по сокращению поголовья лошадей на гектар площади. Внедрение механического оборудования давало владельцам обширных земель дополнительные преимущества и в первую очередь - возможность получения займа по сниженной процентной ставке, что было недоступно владельцам небольших хозяйств, доход которых был меньше. Несмотря на то что данный аспект был далеко не новым условием, он стал играть весьма заметную роль только по мере увеличения закупок оборудования.

Второе преимущество заключалось в особенностях внедрения механического труда, эффективное применение которого было возможно только в условиях крупного хозяйства, где снижение издержек на трудозатраты превышало объем процентных ставок и расходы на амортизацию оборудования. Гужевые уборочные машины, сеялки, грабли и молотилки были выгодными только при наличии площадей в 20-30 га. Доступность оборудования в свою очередь стала стимулом к расширению масштабов сельскохозяйственных операций за пределы уровня безубыточности и, соответственно, к снижению занятости в этом секторе. Многие землевладельцы уже подхватили тенденцию, и в 1920-х гг. в СССР было произведено около полумиллиона уборочных машин нового поколения. Однако возрождение коммуны в период нэпа оказало весьма негативное влияние на рост фермерских хозяйств страны. Без вмешательства этого элемента советской экономики количество крупных хозяйств продолжало бы расти, высвобождая все больше безземельных рабочих, что по мере повышения механизации сельскохозяйственных операций привело бы к росту безработицы в аграрной отрасли страны.

Данная модель развития получила широкое распространение в развивающихся государствах в эпоху «зеленой революции», и не будь в России революции 1917 г., которая нивелировала все результаты реформ Столыпина, то она вполне могла бы повторить этот опыт. Для эпохи нэпа было характерно перенаселение российской деревни, причем этот процесс грозил еще больше усугубиться. По мере приобретения уборочных механизмов происходило снижение уровня спроса на рабочую силу в августе, что вело к росту ежегодного избытка трудовых ресурсов. Анализируя перспективу 1930-х гг., когда тракторная техника пришла на смену гужевой тягловой силе, а серпы уступили место зерноуборочным комбайнам, мы видим, что избыток населения выглядит колоссальным. А излишек предложения рабочей силы по стандартам североамериканского региона был еще внушительнее.