В тисках кризиса

Начиная с 1970-х годов до того быстрорастущая советская экономика внезапно застопорилась. Несмотря на растущие капиталовложения, производство еле росло, а продуктивность труда и эффективность эксплуатации ресурсов даже падали. В этом отрывке из книги «От фермы к фабрике» западный экономист Роберт Аллен расскажет о возможных причинах советского экономического кризиса.

В ходе Второй мировой войны СССР понес поистине колоссальные человеческие и материальные потери: ВВП и численность населения сократились почти на одну пятую. Довоенный уровень ВВП восстановился только к 1948 г. Было вычеркнуто почти целое десятилетие экономического роста.

В середине 1950-х гг. довоенный вектор развития восстановился, так как власти с удвоенной энергией стали воплощать в жизнь экономическую стратегию Фельдмана, то есть наращивать объемы сектора производства инвестиционных товаров. Уровень капиталовложений вырос с 22 % от объема ВВП в 1950 г. до почти 39 % в 1980 г. Несмотря на то что составляющая личного потребления ВВП понизилась с 60 % до 54 %, экономика достигла такого масштаба расширения, что общий объем потребления увеличился в 3,5 раза, а потребление на душу населения росло на 2,9 % в год. Конечно, американский образ жизни для советских людей оставался недостижимой мечтой, однако улучшения были существенными, и значительная часть населения достигла уровня жизни, который был выше, чем тот, что был доступен рабочему классу и крестьянам во многих менее развитых странах. Стратегия Фельдмана продолжала оправдывать себя.

В 1960-е гг. началось замедление экономического роста, а когда после 1970 г. произошло резкое падение темпов развития, то стало очевидно, что стратегия успеха обернулась дорогой к краху. В 1928- 1970 гг. рост ВНП составлял более 5 % в год, но в 1970-1975 гг. этот показатель снизился до 3,7 %, затем в 1975-1980 гг. - до 2,6 % и упал до 2 % в 1980-1985.

Почему экономика, которая так быстро росла в 1920-х - 1960-х гг., показала столь низкие результаты в 1970-е и 1980-е гг.? Большинство исследователей как на Востоке, так и на Западе подходят к этому вопросу с точки зрения стандартной парадигмы - теории экстенсивного и интенсивного роста. В 1920-х - 1960-х гг. основной задачей была мобилизация безработных крестьян и обеспечение их капиталом; созданные Сталиным институты в полной мере отвечали стратегии достижения этой цели. Однако как только была устранена нехватка капитала и достигнута полная занятость, новой экономической проблемой стало увеличение выработки с использованием доступных ресурсов. Сталинские институты отнюдь не способствовали технологическому прогрессу, и экономика пришла в состояние стагнации.

Данная парадигма была использована многими западными учеными, включая Аманна и Купера, которые давали следующую оценку советской технологии: «Пока еще не осуществлен успешный переход от стадии "экстенсивного развития" к стадии "интенсивного развития"». Почему? «Проблема кроется в том, что механизм централизованного планирования, сформировавшийся в 1930-е гг. под политическим руководством Сталина, оказался не способен обеспечить быстрый технический прогресс». Президент Горбачев использовал ту же самую парадигму для объяснения «падающих темпов роста и экономической стагнации». Система централизованного планирования была создана для «строительства промышленности, в особенности тяжелой промышленности, энергетики и машиностроения буквально с нуля», и эта система оказалась весьма эффективной. Однако «сложившаяся в 1930-1940-е гг. система управления постепенно стала приходить в противоречие с условиями и потребностями экономического развития... Ее положительные возможности все более исчерпывали себя, и, напротив, нарастало тормозящее действие, что и привело к формированию механизма торможения, сыгравшего столь негативную роль впоследствии». Централизованное планирование следовало заменить системой управления, в рамках которой «упор перенесен с нового строительства на техническое перевооружение предприятий, экономию ресурсов, резкое повышение качества продукции». По мнению Горбачева, основной задачей теперь была не мобилизация ресурсов, а технологический прогресс.

Анализ Горбачева оставляет без ответов множество вопросов. В первую очередь, исследованию подлежит меняющийся контекст формирования политики. Горбачев, по сути, утверждал, что централизованное планирование было уместным в условиях экономики 1930-х гг., для которой был характерен избыток рабочих ресурсов, но стало нецелесообразным, когда была достигнута полная занятость. Тогда можно ли утверждать, что окончание периода избытка рабочей силы на самом деле стало достаточной причиной замедления темпов роста? Несколько выдающихся экономистов исследовали данную возможность и подтвердили, что такая версия вполне вероятна, поэтому я предлагаю начать с их анализа. Предельный результат, который можно извлечь из данных, приведенных в их исследованиях, - «критический возраст» советской системы был неизбежен, и при этом он совершенно не отражает влияние каких-либо политических промахов или сбоев функционирования экономических институтов.

Однако это заключение представляется чересчур преувеличенным, поэтому я предлагаю изучить альтернативные варианты ответа на вопрос: почему СССР не смог увеличивать производительность в 1970-е гг. более быстрыми темпами? Спектр альтернатив включает в себя такие предположения, как ошибки инвестиционной стратегии, истощение природных ресурсов, недостаточное стимулирование компаний к минимизации затрат, неудачи в области исследований и разработок. По моему убеждению, не случайно замедление экономического роста последовало за окончанием эпохи, для которой был характерен избыток трудовых ресурсов в экономике и расширение за счет эксплуатации природных ресурсов европейской части России.

Новая эра ставила новые задачи, и советское руководство оказалось неспособным справиться с ними. Ошибки инвестирования привели к огромным потерям капитала, в результате чего произошло стремительное увеличение объема затрат ресурсов при низких темпах прироста выработки и крайне низкой производительности предприятий. Определенную роль в этом сыграли и современные события на мировой арене. Так, гонка вооружений с Соединенными Штатами привели к оттоку научно-исследовательского потенциала из сферы гражданской экономики в военно-промышленное производство, что препятствовало дальнейшему технологическому прогрессу.

Конец периода избыточной рабочей силы

Основанием стремительного роста в 1930-х гг. стала политика расширения промышленного сектора посредством мобилизации туда тех трудовых ресурсов, которые в противном случае пополнили бы ряды безработных. С теоретической точки зрения эта политика подкреплялась предположением Фельдмана, согласно которому единственным ограничительным фактором производства был капитал. Его теория, по сути, оправдывала себя вплоть до конца 1950-х гг., после чего стала все больше расходиться с реальными условиями экономического развития.

Окончание периода, когда в стране существовал большой объем свободной рабочей силы, привело к тому, что накопление капитала стало сопровождаться снижением его доходности: если первоначально объем выработки рос примерно с той же скоростью, что и объемы капитала, то в новых условиях дефицита трудовых ресурсов темпы роста объемов производства существенно снизились, причем чем менее доступным становился труд, тем более медленными темпами росла выработка предприятий. В результате стратегия накопления капитала, как источника роста, потеряла свою эффективность. Теория этого явления нашла свое отражение в известной односекторной модели экономического роста Солоу - Свана.

Ключевой вопрос эмпирического анализа в этом случае: насколько быстро убывающая доходность может нивелировать воздействие накопления капитала на рост объемов производства? Впервые этот вопрос был рассмотрен Вайцманом (1970) в его революционном анализе тенденции снижения темпов роста советской экономики. Несмотря на то что в период, когда Вайцман проводил свое исследование, рост экономики все еще происходил достаточно высокими темпами, уже намечалась тенденция к снижению, и большинство аналитиков приписывали это явление снижению роста производительности, как показано в табл. 10.1, причины которого видели в недостатках системы планирования, отсутствии стимулов и так далее.

Показатели СПФ [совокупной производительности факторов производства], представленные в табл. 10.1, предполагают постоянство долей ресурсных затрат, то есть косвенно предполагают, что производственная функция была функцией Кобба - Дугласа. В этом случае, если оплата труда повышается на 1 % по отношению к стоимости капитала, предприятие в ответ сокращает использование трудовых ресурсов в объеме, соответствующем 1 % капитала. Сокращение количества используемых трудовых ресурсов возмещает повышение их стоимости (в противовес стоимости капитала), таким образом сохраняя постоянство долей. По условиям функции Кобба - Дугласа, «эластичность замещения факторов» - относительное изменение в соотношении капитала и труда, вызванное изменением относительной цены на 1 %, - равна 1. При этом эластичность, напротив, равнялась бы 0, в случае если фактор производственных технологий был абсолютно неизменным, а изменение в относительной цене фактора производства не вызывало соответствующих сдвигов в соотношении капитала и труда. Значения между 0 и 1 также вероятны, как и значения больше .

Определив параметры производственной функции для экономики Советского Союза, Вайцман (1970) выразил сомнение в том, что факт снижения производительности действительно имел место. Он пришел к выводу, что условия Кобба - Дугласа для экономики СССР были неверны, и советский опыт может быть более точно представлен постоянной эластичностью замещения (ПЭЗ) при эластичности замещения между капиталом и трудом, равной 0,4. Подобный пересмотр производственной модели приводит к совершенно иному объяснению замедления экономического роста: в этих условиях проблема кроется не в отсутствии технического прогресса, а в окончании периода наличия избыточной рабочей силы. Иными словами, снижение темпов экономического роста вовсе не стало отражением сбоев функционирования советской системы институтов. В своей работе Истерли и Фишер (1995) произвели переоценку эконометрических моделей с использованием более поздних данных и подтвердили значения эластичности замещения, хотя при этом они не стремились к восстановлению репутации институциональной системы Советского Союза.

Подход Вайцмана - Истерли - Фишера привлекателен тем, что его можно использовать для всестороннего рассмотрения как достижений, так и провалов советской экономики. График 10.1 в упрощенной форме представляет историю Советского Союза. В отличие от теории Вайцмана, здесь изображение представляется более полным, поскольку изокванты на данном графике предполагают постоянные пропорции, то есть эластичность замещения, равную нулю, а не 0,4, но при этом логика прослеживается более четко. Таким образом, рост темпов инвестирования стал причиной высокого уровня развития в 1930-е и 1940-е гг. по мере вовлечения избытка трудовых ресурсов. Но уже к 1950-м гг. структурная безработица была устранена, и рост замедлился, так как накопление капитала стало сопровождаться падением его доходности.

График предполагает, что для производства единицы ВВП требуется фиксированное количество капитала и труда, представленное точкой Y1 Данные пропорции сохраняются по диагонали О-Y2. Увеличение объема труда (L2) или капитала (К2) не приводит к росту объемов производства, если один из этих показателей фиксирован. Предполагается, что отдача от масштаба постоянная, поэтому увеличение капитала (с K1 до К2) и труда (с L1 до L2) в два раза удваивает объем выработки (с Y1 до Y2).

В 1928 г. Советский Союз находился в ситуации, соответствующей уровню А. Объем производства был равен одной единице (Y1) в связи с объемом доступного капитала (К1), но единицы рабочей силы (L2-L1) были в избытке. В данном случае накопление капитала увеличивало выработку, продвигая экономику вверх по вертикальной линии от А до F2; и действительно, в этот период выработка и капитал росли с одинаковой скоростью. Избыток рабочей силы в это время уменьшался.

Данный сдвиг соответствует периоду 1928-1970 гг., когда экономика СССР бурно развивалась в условиях накопления капитала. Однако эпоха быстрого роста завершилась, когда экономика достигла точки У2 и период избытка рабочей силы закончился. После этого обеспечение роста только за счет капитала стало невозможным, поскольку по мере его накопления экономика продвигалась вверх по вертикальной линии изокванты, где капитал был в избытке, но производство ограничивали уже трудовые ресурсы, то есть увеличения объемов производства в данной ситуации не наблюдалось. Переход от быстрого роста к стагнации был довольно стремительным, и произошел он в конце 1960-х - начале 1970-х гг. Одним из индикаторов изменения было количество вакансий первой смены, доля которых выросла с 1% в 1960 г. до 4,9% в 1970 г., 7,3% в 1975 г, 9,9% в 1980 г. и, наконец, 12,2 % в 1985 г.

Согласно отчету, представленному в 1970-х гг. директором научно-технического отдела Госплана, 10-12 % прироста реального основного капитала не использовалось в связи с недостатком трудовых ресурсов, и впоследствии, в 1980-е годы, этот показатель будет только увеличиваться. Таким образом, в условиях постоянного увеличения объема основного капитала не наблюдалось роста ВВП, поскольку для использования новых мощностей не хватало рабочей силы.

Статистический анализ Вайцмана частично подтверждает эти данные, хотя и представляет более полную их детализацию. При значении эластичности замещения, равном 0,4, изокванта принимает изогнутую форму, а не прямого угла. В результате замедление роста происходит в течение 10-20 лет, а не мгновенно; история представлена более точно, но основная идея в этом случае та же, что и на графике 10.1.

Советский ВВП, трудовые ресурсы и ряд данных по основным фондам свидетельствуют о положительной тенденции изменения производительности, если анализировать их в соответствии с принципами модели Кобба - Дугласа. График 10.2 демонстрирует, что во время первой пятилетки рост СПФ был незначительным, но быстро увеличивался в последующие годы, когда были завершены проекты, начатые в конце 1920-х гг. Рост производительности продолжался примерно до 1970-х гг. - именно этот период характеризуется началом застоя.

График 10.4 позволяет понять, почему модель воспроизводит основные тенденции советской экономической истории. На рисунке изображена изокванта единицы, предлагаемая производственной функцией по Вайцману: острый угол кривой в этой модели очевиден.

В 1928 г. Советский Союз находился на правом конце изокванты, обладая небольшим объемом капитала и многочисленными трудовыми ресурсами. Один дополнительный процент капитала увеличивал объем выработки на 0,93%, в то время как один процент трудовых ресурсов - лишь на 0,07%. Эти показатели близки к выводам, характерным для модели Фельдмана, а именно увеличение объема затрат труда не способствует росту, в то время как увеличение капитала на 1 % приводит к повышению выработки также на 1 %. Именно по этой причине сработали политические рекомендации модели Фельдмана. По мере накопления капитала экономика Советского Союза сдвигалась влево. На графике отмечены даты, когда экономика достигала определенных точек развития, и в 1960-х гг. она преодолела угол кривой - экономический рост начал замедляться. Так как излишка рабочей cилы больше не существовало, то достижение увеличения объемов производства было возможно двумя способами: за счет повышения количества рабочих, либо за счет наращивания объемов капитала.

В этих условиях трудовые ресурсы были в самом деле важным фактором сдерживания по отношению к выработке, так как 1 %-ный прирост трудовых ресурсов увеличивал выработку на 0,8 %, тогда как 1 %-ный прирост капитала увеличивал ее лишь на 0,2 %. Экономическая ситуация в стране более не соответствовала положениям модели Фельдмана, следовательно, предлагаемая ею стратегия накопления уже не способна была обеспечить процветание.

Снижение отдачи от капитала: можно ли этому верить?

Объяснение Вайцмана весьма изящно; оно дополняет интерпретацию быстрого развития, предложенную ранее в этой книге, за счет единственного механизма, при котором устранение избытка рабочей силы замедлило бы рост. Но действительно ли низкая эластичность замещения объясняет такой феномен, как «критический возраст» советской экономики?

Теория Вайцмана вызывает определенные сомнения, если рассматривать ее с международной точки зрения. Ярким примером для сравнения является Япония. В 1945 г. она, пожалуй, находилась в более разрушенном состоянии, чем Советский Союз, а ее восстановление во второй половине 1940-х гг. проходило медленней. В 1950 г. ВВП на душу населения в СССР составлял 2834 дол., в Японии - 1873 дол. К этому времени советское государство уже нарастило объемы капиталовложений до 22 %, что было выше уровня 1930-х гг.; в Японии этого периода темп роста инвестиций составлял лишь 17 %. Обе страны развивались за счет повышения темпов роста капиталовложений: в 1989 г. этот показатель составлял 35 % и 38 % соответственно.

Учитывая сходные исторические тенденции в сфере инвестиций, можно было бы предположить, что показатели роста также будут аналогичными при условии, что модель Вайцмана давала полную картину. Однако характер роста экономик двух стран отличался: если в СССР рост замедлился, то в Японии он резко пошел вверх и достиг европейского уровня в 1989 г. (17 757 дол. в Японии против 7078 дол. в СССР). Хотя объем основных фондов на душу населения в 1950 г. в Японии был ниже, она быстро обогнала СССР по этим показателям, превысив к 1989 г. советские показатели в 2 раза. Если предположить, что теория Вайцмана применима к Японии, то рост должен был остановиться при повышении соотношения капитала и труда. В чем же заключалось столь радикальное несовпадение двух траекторий развития: СССР и Японии?

Одним из факторов, различающих экономики двух стран, была эластичность замещения. Эконометрический расчет Вайцмана предполагает значение 0,403 для советской промышленности, при том что данное значение подтверждалось Истерли и Фишером применительно к экономике в целом. Однако показатель 0,4 является необычно низким. Как свидетельствуют данные по Японии и другим развитым капиталистическим странам, этот показатель равен 1,0 и выше. Имитационные модели с использованием показателя эластичности замещения, равного 0,403, демонстрируют замедление роста, в отличие от моделей с показателем, равным 1,0: в условиях более высокой степени взаимозаменяемости капитала и труда снижение отдачи от капитала не является достаточным фактором для стагнации. Именно поэтому высокий уровень капиталовложения оправдал себя в Японии, но не в СССР.

Тогда почему уровень эластичности замещения был столь низким в Советском Союзе? И почему только в СССР высокий уровень инвестирования в 1970-е и 1980-е гг. не способствовал повышению объемов производства?7

Инвестиционная политика и спад производительности

В работах Вайцмана, Истерли и Фишера приводится ряд предположений, призванных объяснить, почему уровень эластичности замещения в СССР был ниже, чем в других странах, однако к конкретным выводам исследователи так и не пришли. Этот результат можно даже расценивать как положительный, поскольку я считаю, что задавать значение этого фактора на уровне 0,4 означает иметь весьма далекое от реальности представление о процессе.

Низкий показатель эластичности отражает крупнейшие ошибки в советской инвестиционной стратегии, а вовсе не различия в технологической базе. Все эти ошибки не случайно относятся к периоду 1970-1980-х гг.: окончание эпохи избыточной рабочей силы ставило перед правительством новые управленческие задачи, и партийное руководство оказалось к ним не готово.

Инвестиционная политика 1960-х гг. отмечена двумя изменениями, имевшими крайне пагубные последствия. Во-первых, произошло смещение инвестиционных приоритетов от строительства новых промышленных мощностей к модернизации уже существующих предприятий. Во-вторых, истощение старых нефтяных месторождений и горнодобывающих районов спровоцировало перемещение инвестиций из европейской части страны в Сибирь. Обе тенденции предполагали огромные финансовые издержки, которые стали причиной резкого увеличения основных фондов, данные изменения отображены в табл. 10.1. В то же время масштабное накопление капитала не способствовало увеличению объемов производства, поскольку эти инвестиции были потрачены впустую.

С учетом этих условий экстраполирование традиционных приемов эконометрики на анализ данных советской экономики может привести к заведомо ложным результатам. Применение производственных функций к исходным условиям и результатам капиталистических предприятий аргументировано предположением, что они минимизруют затраты, то есть данные, выбранные для анализа, представляют собой эффективные инвестиционные решения и располагаются на кривых изоквант фирм. Однако предположение о минимизации затрат неприменимо к Советскому Союзу.

Если рассматривать совокупные данные за период после 1970-х гг., представленные в табл. 10.1, то наблюдается стремительное увеличение объема основных фондов в сочетании с довольно медленным ростом занятости и ВВП. Применение производной функции демонстрирует низкую эластичность замещения, однако нельзя однозначно принимать данный вывод как аксиому. Что бы ни представляла собой «правильная» изокванта, эти данные не позволяют определить ее; вместо этого они свидетельствуют об очень нерациональном распределении инвестиционных потоков.

Роль инвестиционной политики можно определить посредством анализа темпов роста затрат и объемов производства на уровне отраслей промышленности, поскольку их поведение было весьма неоднородным. В табл. 10.2 отражен процесс роста совокупной производительности факторов производства ключевых отраслей промышленности. Средний темп роста СПФ в этих отраслях демонстрирует примерно похожее снижение темпов, к которому приводят совокупные данные по Советскому Союзу, представленные в табл. 10.1.

Однако не следует забывать, что средние показатели содержат в равной степени как определенные достижения, так и некоторые ошибки. В целом соотношение капитала и выработки было довольно стабильным в тех отраслях промышленности, где показатели производительности в предыдущие годы были достаточно высокими. Так, например, производство электроэнергии в 1965-1975 гг. выросло в 2,3 раза, в то время как фактор прироста основных фондов составил 2,2, а в 1975-1985 гг. эти показатели выросли в 1,5 раза и в 1,7 раза соответственно. Отрасли же с низкими показателями продуктивности, характерными для предыдущих периодов, напротив, продемонстрировали значительное увеличение основных фондов без сокращения занятости и увеличения объемов выработки. В черной металлургии, например, в 1975-1985 гг. основные фонды увеличились на 67 %, при том что рост занятости составил только 9 %, а рост производства всего лишь 10 %. В результате показатель совокупной производительности факторов производства снизился на 11 %.

Какие причины побудили правительство к вливанию в тяжелую металлургию и сталелитейную промышленность столь масштабных инвестиций, если они давали очень низкий прирост производства и совершенно не способствовали экономии рабочей силы? Различия между сферами производства электроэнергии и выплавки стали можно объяснить влиянием двух факторов.

Первый заключается в масштабе инвестиционного потока, направленного на реконструкцию отрасли: те сферы экономики, которые отличались значительной долей инвестиций, выделенных для реконструкции предприятий, демонстрировали значительное увеличение объемов капитала при низких темпах прироста производств и соответственно падение уровня производительности. Например, в 1970 г. 20 % капиталовложений в производство электроэнергии ушло на «техническое переоснащение, реконструкцию и расширение текущей производительности», в то время как в черной металлургии на эти цели было направлено порядка 60 % всего объема инвестиций отрасли. В последующее десятилетие эти показатели составили 34 % и 80 % соответственно.

Второй фактор - крайняя степень истощения минеральных ресурсов европейской части России и, как следствие, отток инвестиций в разработку месторождений Сибири, которые должны были компенсировать нехватку сырья. Первый фактор привел к снижению производительности текущих операций производства, второй стал причиной высокого уровня капиталовложений, позволившего сохранить объем выработки при росте затрат. Сфера производства электроэнергии была свободна от подобных потрясений; в производстве стали они привели к серьезным убыткам.

Практика инвестирования в реконструкцию отраслей представляла собой проявление ключевого принципа советской промышленной политики - акцента на непрерывность операций всех промышленных предприятий. В основе его лежали три причины.

Во-первых, требовалось обеспечить соответствующий уровень занятости: целью социализма было искоренение безработицы, характерной для капиталистической системы экономики, поэтому вместо того, чтобы закрывать старые производства, правительство их модернизировало до того уровня эффективности, который могли обеспечить новые предприятия. Во-вторых, в Советском Союзе существовала определенная система предоставления жилья и социальных услуг: обычно данный процесс был организован через работодателя, поэтому закрытие заводов предполагало реорганизацию системы распределения жилищного фонда и прочих социальных услуг. Третья причина носила экономический характер: советское руководство полагало, что экономию средств можно было обеспечить за счет установки нового оборудования на уже действующих предприятия. Таким образом, предполагалось «растянуть» их инвестиционный бюджет на более длительный период.

Несмотря на то что политика выделения средств на реконструкцию может показаться весьма перспективным методом капиталовложения, на практике этот метод оказался крайне неэффективным. Инвестиционная политика направлена либо на увеличение объемов производства, либо на оптимизацию расходов; акцент на модернизацию предприятий не оправдал себя ни в одном из этих направлений.

Техническое перевооружение производства являлось гораздо более дорогим способом наращивания мощностей, нежели инвестирование в проекты «с нуля». Данная проблема знакома всем, кто сталкивался с ремонтом ванной комнаты: новое оборудование предполагает совершенно иные принципы установки и не соответствует соединениям, требованиям к расходу электроэнергии и размещению, характерным для старых моделей. Зачастую существенным ограничением является требования к пространству. При этом новое оборудование может давать более высокие объемы выработки, требуя увеличения потоков поставок сырья и выпуска готовой продукции. В тесных условиях старых предприятий невозможно экономически эффективное управление такими потоками.

Всех этих проблем можно избежать, если речь идет об установке нового оборудования в рамках запуска новых производственных объектов. При этом объем высвобожденных средств часто оказывается достаточным, чтобы покрыть стоимость дополнительных новых производственных структур: так, например, исследования экономистов Госплана показали, что увеличение мощностей на старых предприятиях обходится государству на 55 % дороже, чем запуск нового проекта.

Наглядным примером искажений, причиной которых стала политика инвестирования в модернизацию производства, является отрасль черной металлургии. Япония продемонстрировала всему миру, как можно повысить производительность металлургических предприятий: в 1960-1985 гг. японское производство стали выросло с 26,9 млн до 105,3 млн т, превратив «страну восходящего солнца» в лидера мирового рынка по показателям производительности отрасли. Добиться такого успеха Япония смогла за счет строительства на крупных прибрежных площадках девяти новых сталелитейных заводов, средняя мощность которых составила 9 млн т. Следует отметить, что минимальная мощность экономически эффективного сталелитейного завода в этот период находилась на уровне 6 млн т, а новые японские промышленные гиганты превосходили этот порог.

Пока советское руководство действовало подобно японцам, в стране наблюдался рост производительности предприятий; в противном же случае начиналось ее снижение. В 1960-1985 гг. производство стали в СССР увеличилось на 90 млн т (с 65,3 млн до 155 млн), причем выплавка порядка 55,8 млн т в 1980 г. пришлась на 8 заводов, построенных в 1960-е и 1970-е гг., то есть на долю этих новых объектов пришлось 5/8 от общего прироста производства в 1960— 1980 гг. Они обладали достаточной производственной мощностью, чтобы способствовать масштабной экономии средств, однако вопреки частой критике в адрес чрезмерного «гигантизма» советской промышленности их размеры все же не могли конкурировать с новыми сталелитейными заводами Японии: мощность производства составляла 7 млн т в СССР против 9 млн т в Японии. Именно эти предприятия-гиганты позволили увеличить показатель СПФ и обеспечили рост эффективности советской промышленности в 1965-1975 гг., отраженный в табл. 10.2.

На долю старых заводов в Советском Союзе приходилось 58 % производства стали общего назначения, и они же обеспечивали оставшуюся часть (3/8) прироста производства после 1960 г. В эту категорию входили известные предприятия (в Магнитогорске и Кузнецке, построенные в 1930-х гг., а также украинские заводы, запущенные в производство еще в XIX в. Несмотря на то что мощность завода в Магнитогорске составляла 16 млн т, завод был крайне перегружен, оборудование устарело, а богатые месторождения высококачественной руды находились на грани истощения. Мощность прочих заводов, построенных ранее, составляла от 1 до 5 млн т. При этом проблема заключалась не только в малых масштабах, которые не позволяли достигать экономии за счет роста производства, но и в том, что промышленные площадки этих объектов оказались крайне перегружены. На заводах, построенных после 1960 г., на тонну мощности приходилось 140 га, в то время как на объектах, строительство которых велось в межвоенный период, - лишь 90 га. Кроме того, эти капиталовложения не способствовали оптимизации трудовых ресурсов, поскольку на реконструированных заводах не были введены соглашения о трудовых нормах и правилах. Фактически же на объектах, получивших инвестиции на модернизацию в начале 1970-х гг., произошло увеличение числа работников на 18 %.

В 1960-е и 1970-е гг. Советский Союз весьма рационально использовал капиталовложения в металлургическую отрасль. Были разработаны новые проекты, позволившие значительно нарастить объемы производства. Смещение приоритетов в сторону реконструкции старых заводов нанесло экономике страны непоправимый ущерб: его следствием стал низкий прирост производства либо же снижение интенсивности потоков сырья и использования рабочей силы. Плановики оказались не способными отслеживать изменения мощностей; кроме того, ощущалась нехватка объективных норм для оценки уровня занятости. В итоге переход к политике инвестирования в модернизацию производства дал возможность руководству предприятий прибегнуть к накоплению [излишних] трудовых ресурсов и капитала для достижения целевых показателей по производству продукции в последующие периоды. Таким образом, огромные суммы были потрачены на получение невысокой прибыли.

Истощение ресурсов

Политика инвестирования в реконструкцию старых производств являлась совершенно пустой тратой колоссальных средств. Однако это был не единственный пример неэффективности капиталовложений. В 1975-1985 гг. падение СПФ более чем на 10 % было зафиксировано в трех отраслях промышленности: угольной, нефтедобывающей и металлургической. Будучи зависимыми от природных ресурсов, эти отрасли сильно пострадали от истощения месторождений, а также испытывали на себе разрушительное влияние тенденции масштабного оттока средств в пользу освоения месторождений Сибири и развития производства на этих новых территориях, которые стали своего рода «черной дырой» для инвестиционного капитала.

Часто можно услышать мнение, что богатые природные ресурсы есть «благословенный дар» для Советского Союза, однако это утверждение было оправданно только в период до начала 1970-х гг. - в это время вся разработка велась на территории европейской части России или к востоку от Уральских гор, что обусловило ее относительную дешевизну. Впоследствии же локализация ресурсов сместилась дальше в сторону Сибири, где затраты на освоение были гораздо выше, и «богатые» природные ресурсы страны стали ее проклятием. Именно эта сфера поглотила основную часть инвестиций, дав лишь небольшой прирост ВВП.

Особенно острыми были проблемы железорудной промышленности, на долю которой приходилось 30 % инвестиций в металлургию. В 1960-1980 гг. производство железной руды в Советском Союзе выросло с 142,1 млн т до 502 млн т, тем самым превратив СССР в крупнейшего производителя железной руды в мире. 80 % роста производства обеспечивалось за счет 15 открытых шахт. Конечно, это были огромные конусы в земле, которые сужались по мере углубления шахты. Каждый год их глубина увеличивалась на 5-12 м, притом в 1976-1980 гг. доля руды, добытой на рудниках глубиной менее 200 м, снизилась с 74 до 58 %. Содержание [полезного сырья] упало с 44,5 до 34,7 %, а содержание вскрышных пород, напротив, увеличилось: за период 1977-1982 гг. объем породы, удаляемой для добычи 1 т промышленной руды, вырос с 5 до 8 т. По мере того как углублялись шахты, путь к выходу на поверхность становился все длиннее и требовал все больше технического оборудования. Параллельно происходило постоянное сужение нижней части разработки, что вело к перегруженности подъема и более низкой продуктивности на дне шахты. Общий рост производства требовал соответствующего роста издержек. Конечно, всегда можно было заложить новые шахты. Однако это вряд ли можно было на- звать решением проблемы, поскольку новые залежи руды располагались на более отдаленных территориях.

Более серьезные проблемы возникли в энергетическом секторе экономики. Исторически уголь был наиболее значимым видом топлива в России. До начала 1960-х гг. центром угольной промышленности являлся Донбасс на Украине: этот бассейн достиг пика своей производительности в 1976 г., а затем разработка сместилась к месторождениям бурого угля Канско-Ачинского бассейна в Красноярском крае, освоение которых оказалось затратным и привело к резкому падению производительности. В 1975-1985 гг. объем основных фондов вырос за счет инвестирования на 64%, однако рост занятости составил лишь 25%, а производства - только 4%. В результате СПФ упала на 24!

Еще больше капитала уходило в нефтяную промышленность. До 1975 г. казалось, что в этой сфере не возникает серьезных сбоев. Однако именно здесь предприятия оказались не способны выполнить поставленные задачи по разработке и производственные планы, поскольку география месторождений смещалась все дальше на территорию Сибири. Брежнев ответил на это серией сверхсрочных программ, в рамках которых налагались еще более масштабные обязательства по капиталовложениям в нефтяную промышленность. В 1975—1985 гг. доля энергетики в целом в структуре промышленных инвестиций выросла с 28 до 39 %. Однако данные цифры не учитывают всего объема капиталовложений в энергетику, так как не включают инвестиции в строительство системы трубопроводов, отнесенные к расходам на транспортировку. До 1975 г. совокупная статистика по нефтяной промышленности не вызывала беспокойства, но впоследствии показатели этой отрасли стали настоящей катастрофой: в 1975-1985 гг. основные фонды выросли в 2,45 раза, занятость увеличилась на четверть, в то время как выработка упала па 21%. Произошел резкий спад производительности предприятий. Нефтяная промышленность требовала крупных капиталовложений, но при этом не производила больше энергии.

Лишь один из секторов энергетической отрасли - добыча природного газа - демонстрировал позитивную тенденцию. Снижение показателей нефтяной промышленности в конце 1970-х гг. способствовало решению о переходе к разработке месторождений сибирского газа в качестве альтернативного источника энергии. Это направление требовало колоссальных расходов. Кроме того, в СССР не было предприятий, производящих необходимого для этого сектора средств производства оборудования, в частности не хватало компрессоров и труб диаметром 1420 мм для строительства газопроводов. Несмотря на это, было построено 6 газопроводов (протяженностью более 20 тыс. км), связывающих Сибирь с европейской частью России. В сфере производства газа Советскому Союзу удалось обогнать США. Электрогенераторы были переведены на газ. В отличие от нефтяного сектора энергетики, в газовой промышленности по мере увеличения выработки наблюдался соответствующий рост СПФ.

Тем не менее следует учесть, что сибирский газ (с учетом затрат на его транспортировку) оставался достаточно дорогим ресурсом, и подобное изменение экономических ориентиров все же не позволяет утверждать, что СССР мог избежать «ловушки Риккардо». Истощение существующих источников сырья при увеличении выработки влекло за собой резкое увеличение затрат, особенно финансовых, причем это касалось как уже разрабатываемых регионов, так и новых месторождений. Данная проблема могла быть решена двумя способами: либо замена дорогостоящего отечественного сырья на более дешевые импортные аналоги, либо снижение спроса на электроэнергию и продукцию металлургической отрасли.

Когда дело касалось поставок сырья, то здесь торговая политика Советского Союза существенно отличалась от развитых капиталистических стран. В этом аспекте полной противоположностью была Япония, которая располагала скудными запасами полезных ископаемых.

На ее территории отсутствовали нефтяные месторождения, есть лишь небольшие залежи угля. Поэтому Япония была вынуждена полагаться на импорт ключевых для экономики видов сырья. Несмотря на то что изначально подобная ситуация представляла собой непреодолимое препятствие для экономического развития страны, ее характер коренным образом изменился после Второй мировой войны, когда произошло резкое снижение стоимости транспортировки, что дало японскому руководству возможность закупать сырье и топливо по самым низким ценам. Политика стран третьего мира, направленная на достижение экономического развития, с лихвой обеспечивала мировой рынок доступным сырьем. Даже промышленно развитые страны Азиатско-Тихоокеанского региона стремились обеспечить Японию субсидированным углем. А поскольку в Японии не было огромных тундровых территорий, требовавших освоения, японская экономика вышла на высокий уровень конкурентоспособности.

В отличие от Японии Советский Союз стремился к полной экономической состоятельности, и во многом ему это удалось. Практически все отрасли добывающей промышленности демонстрировали рост объемов производства, что позволяло СССР играть роль одного из крупнейших производителей. Многие месторождения были неприбыльными, по стандартам мировых цен.

Однако в советской экономике такие критерии значения не имели. Главным ориентиром экономики была не прибыль (превышение доходов над издержками), а переход на самообеспечение и полноценное развитие природных ресурсов страны. На первых этапах подобная стратегия не приносила убытков, поскольку месторождения находились в относительно легком доступе, однако, по мере того как источники сырья отодвигались на все более удаленные расстояния, затраты стали расти стремительными темпами. Это привело к тому, что огромные суммы уходили на проекты, приносящие в итоге низкую прибыль, о чем свидетельствует снижение производительности в угольной и нефтяной промышленности, а также в черной металлургии и сфере производства «прочих продуктов», включающей цветную металлургию.

Второй возможный метод сдерживания роста затрат на ресурсы - снижение потребления. В 1980 г. СССР потреблял 0,96 тонн нефтяного эквивалента на 1000 дол. США в структуре ВВП. В то же время Канада, обладающая сходным климатом, потребляла 0,74 тонн, а в странах ОЭСР этот показатель в среднем составлял только 0,50 тонн. В последующие 8 лет принятые на Западе меры по охране окружающей среды привели к сокращению потребления энергии до 0,41 тонн в целом в странах ОЭСР и до 0,64 тонн в Канаде. В СССР же за аналогичный период потребление выросло до 0,99 т на 1000 дол. США.

Рост потребления энергии в Советском Союзе вовсе не означал, что руководство страны и плановиков не волновала ситуация в этих отраслях: с 1970 г. охрана окружающей среды стала частью официальной риторики партии. Были внедрены некоторые усовершенствования - электрифицированы железные дороги, увеличена доля комплексной выработки энергии, построены более эффективные электростанции. Кроме этого, экономика была переведена с угля на нефть, а затем с нефти - на газ. Основную долю электроэнергии, производимой в СССР, потребляли крупные промышленные клиенты. Этот фактор теоретически мог бы способствовать беспрепятственной реализации политики правительства по защите окружающей среды, однако существовал ряд проблем в этом направлении. Во-первых, отсутствовали соглашения по надлежащему использованию энергии. Во-вторых, попытки контролировать энергопотребление посредством повышения цен были нивелированы за счет мягких бюджетных ограничений, доступных многим клиентам. В-третьих, что было особенно важно, на многих фермах, заводах и в домах отсутствовали счетчики для регулирования потребления энергии. По мере перехода от нефти к газу стало очевидно, что ситуация лишь ухудшается, поскольку особенно остро ощущалась нехватка газовых счетчиков. Любая программа по оптимизации энергопотребления требовала либо создания предприятий по производству счетчиков, либо импорта таких счетчиков в крупных масштабах. Однако политические деятели, отвечавшие за управление экономическим развитием страны, стремились найти сиюминутные решения возникающих проблем. Такие меры, как строительство предприятий по производству счетчиков или сталелитейных заводов для производства труб диаметром 1420 мм, заняли бы слишком много времени и, следовательно, не вызывали у них интереса.

Стимулы и поведение фирм

Энергетический кризис Советского Союза играет важную роль в одной из версий (получившей широкое распространение) объяснения спада советской экономики: недостаток стимулов для принятия решений (Корнаи. 1992; Ремер. 1994; Бардан и Ремер. 1993). При анализе этой версии необходимо различать стимулы на уровне торгово-промышленного предприятия и стимулы, оказывающее влияние на проведение научных исследований и разработок.

Недостаток мотивации на уровне предприятий обусловлен основными чертами системы планирования: компаниям предлагали производственные планы, и награждение руководителей этих предприятий производилось в зависимости от степени выполнения ими поставленных задач. Подобная система мотивации имела крайне неоднозначное влияние на объемы производства и весьма негативно отражалась на ситуации с производственными издержками. Если говорить о производственном процессе, то здесь нормы выработки, действительно, являлись для руководителей предприятий некоторым стимулом к расширению производства, однако с двумя оговорками. Во-первых, сложно было отслеживать качество произведенной продукции, что позволило наращивать количество в ущерб качеству. Во-вторых, руководители предприятий стремились сдерживать производство в один год, чтобы не обнаружить более существенный потенциал производства, поскольку это грозило более высокими производственными планами в последующий год. Этот фактор, однако, удалось несколько нивелировать посредством ротации руководящих работников между предприятиями. Таким образом, несмотря на то что постановка целевых задач и планирование объемов производства самим себе наносили ущерб, они в некоторой степени способствовали повышению производительности.

Однако влияние этих целевых показателей на использование ресурсов было крайне негативным. При капиталистической системе, предполагающей, что главная цель экономической деятельности - максимизация прибыли, экономия одного рубля производственных ресурсов увеличивала прибыль на дополнительный рубль выработки; то есть фирмы были заинтересованы в снижении затрат и увеличении объемов производства.

В условиях же советской экономики, когда предприятие руководствовалось планами производства, присутствовало стремление лишь к повышению объемов выпуска продукции, но отнюдь не к оптимизации затрат. Результатом стало формирование архетипа управленческого поведения, при котором руководство предприятия стремилось к наращиванию объема производственных ресурсов (при этом скрывая их производительную способность), чтобы впоследствии было проще выполнить установленные нормы и получить премию. Рост издержек и ограничение производства (если оно имело место) приводили к снижению совокупной производительности факторов производства. Более того, у предприятий не было оснований для экономии ресурсов, стоимость которых неуклонно росла.

Проблема заключалась вовсе не в том, что все были равнодушны к новым вызовам в использовании электроэнергии или к уровню занятости, а в том, что цепочка обратной связи в советской экономике была длиннее, включала более высокие уровни и была в целом менее эффективной, чем это возможно в условиях капитализма. В капиталистических странах подобные решения принимались непосредственно компаниями в ответ на сигналы процесса ценообразования. В Советском Союзе же требовалось, чтобы ограниченность природных ресурсов сначала признали плановики, после чего они инициировали необходимые меры.

В этой ситуации важно понимать, какие действия органы планирования предпринимали, а что оставляли без внимания. В сфере производства электроэнергии они признавали наличие проблем и для их устранения приняли решение об увеличении производства, которое было реализовано исключительно успешными методами. За несколько лет буквально с нуля была создана газодобывающая промышленность в Сибири, построены 6 газопроводов в европейской части России. Таким образом, энергетическую базу экономики вывели на качественно новый уровень за счет перехода на новое топливо. Характерно, что реализации этой амбициозной инвестиционной программы не помешало ни руководство предприятий с их собственными производственными задачами, ни какие-либо иные препятствия, часто приписываемые советскому промышленному сектору. Газовая программа являлась примером необычайного потенциала системы централизованного планирования, олицетворяя те механизмы, которые и стали источниками быстрого экономического роста с 1928 г.

В то же время газовая программа обнаружила некоторые недостатки плановой системы. Так, например, решение о наращивании производства газа было в корне неверным; более эффективным рычагом в этом случае стало бы стимулирование сокращения потребления электроэнергии. В данной ситуации в роли плановиков выступали самые высокие правительственные круги советской власти, и их приоритетом было быстрое решение проблемы, а вовсе не скоординированные усилия по мониторингу и сокращению потребления. Исходя из этого можно сделать вывод, что основной проблемой системы принятия решений в СССР было не управленческое звено на предприятиях, то есть не руководители производства, неспособные выполнить постав- ленные задачи. Напротив, планы выполнялись, однако именно они изначально несли в себе ошибки общего политического курса.

Технологический провал

Вероятно, что недостаток мотивации также стал причиной замедления развития советской экономики с точки зрения новых изобретений и внедрения новых технологий. Классический подход к критике советской техники и технологии принадлежит Джо Берлинеру: «Основная проблема старой экономической структуры [централизованного планирования] заключается в том, что она максимально поощряла руководителей отдавать предпочтение признанным продуктам и процессам и препятствовать внедрению инноваций, бояться нового, "как черт ладана", по словам Брежнева».

В работе Берлинера приводится целый ряд причин, обусловивших, по его мнению, подобный консерватизм в принятии экономических решений. Среди них были и перечисленные далее.

Во-первых, научно-исследовательская работа велась на базе институтов, а не предприятий, которые могли бы найти применение новым продуктам и процессам, причем отбор проектов проводился либо непосредственно самим исследовательским институтом, либо руководителями более высокого уровня. Так или иначе, идейными «двигателями» проектов выступали не производственные отделы или подразделения продаж компаний, поэтому эти исследования не имели под собой коммерческого обоснования, а новые технологии, создаваемые в стенах лабораторий, зачастую имели минимальную практическую ценность или же требовали дальнейшей детальной проработки, что препятствовало их немедленному внедрению в производство.

Во-вторых, характер ценообразования на новые модели предполагал, что от повышения производительности выигрывали покупатели, а не предприятия, внедряющие новшества в рамках своего производства.

В-третьих, поощрение руководящего состава предприятий зависело от выполнения плановых показателей - такой подход совершенно не стимулировал к производственным нововведениям. «Причина заключается в том, что переход на новый продукт или новый производственный процесс всегда подразумевает замедление текущего темпа производства», что ставит под угрозу премирование руководителя за соблюдение норм выработки. Таким образом, нехватку свободного информационного взаимодействия между производителями и конструкторскими бюро невозможно было компенсировать за счет создания производственного отдела в рамках самого предприятия; для руководителя перевод персонала и оборудования, задействованных в научно-исследовательских и опытно-конструкторских работах с финансовой точки зрения был выгоден лишь в том случае, когда этого требовали производственные задачи.

Несмотря на популярность теории Берлинера о системе стимулов в сфере исследований и разработок, возникал ряд вопросов к его аргументации. Во-первых, следовало определить временные рамки. Советские исследовательские и проектные институты, а также сформированные ими мотивации имели устойчивый характер, не менялись десятилетиями, то есть к 1970-м гг. в этой области не произошло каких-либо серьезных изменений. Как отмечают в своей работе Истерли и Фишер, если изменений не наблюдалось, то неправомерно было бы приводить подобный аргумент для объяснения резкого падения производительности.

Во-вторых, отрицательная мотивация к инновационному развитию могла оказаться не столь сильной, как это принято считать. Теория Берлинера предполагает, что разработка новых технологий в Советском Союзе была невозможна. Однако ситуация не была столь беспросветной, и наглядным тому примером, хотя и не самым ярким, является цементная промышленность.

В ходе реализации первых пятилеток производство цемента развивалось стремительными темпами. При этом географическое расположение его предприятий было неэффективным: значительная доля производства была сосредоточена в центральной части России, откуда затем осуществлялась транспортировка цемента (с большими издержками) на большие расстояния на строительные площадки Сиири. К 1940 г. этот недостаток начали исправлять, а в послевоенный период расстояния, на которые перевозился произведенный продукт, сократились еще больше. Социалистическая система предполагала, что плановики должны стремиться к оптимизации издержек крупных производственных объектов за счет снижения дополнительных транспортных расходов (например, вызванных дальними перевозками); цементная промышленность стала практическим воплощением этого постулата. После 1950 г. были доработаны проекты заводов, в частности был увеличен размер печей (для экономии за счет масштабов производства), в качестве топлива все больше использовался газ (что уменьшало износ печей, увеличивало качество продукции и экономило средства), осуществлен переход к более мощному помольному оборудованию (что позволило повысить качество продукции). Новые объекты были крупнее и учитывали преимущества, достигнутые в других областях проектирования.

В своей работе Абушар приходит к выводу, что производство цемента было «рациональной отраслью промышленности в послевоенный период. Технологический прогресс нашел отражение в размере печей, топливном балансе, использовании электроэнергии и масштабах заводов». В 1928-1950 гт. объем выработки в пересчете на одного рабочего вырос более чем в 2 раза, а к 1968 г. снова произошло двукратное увеличение.

Пожалуй, наибольшую важность в этой ситуации представляет тот факт, что характер изобретений и инноваций имел существенные отличия от прогнозов Берлинера. «Периодические издания того периода изобилуют доказательствами экспериментов. Причем экспериментов, проводимых не только в лабораториях, но и на базе производственных объектов». Итогом этой деятельности стали дальнейшие «улучшения: более эффективное оборудование сетей теплопередачи, модификация инженерных проектов дымовых труб, способствующая снижению потерь тепла, проектирование печей с двойной загрузкой и так далее». Таким образом, можно оспорить заключение Берлинера, который полагал, что «существовало крайне мало стимулов, способствующих развитию инновационной деятельности по собственной инициативе предприятий» - в Советском Союзе в действительности велась весьма масштабная исследовательская деятельность.

В-третьих, спад советской производительности совпал по времени с рядом событий на мировой арене, которые, вероятно, могли стать его причинами. В первую очередь, это касается гонки вооружений, развернутой СССР и США в период власти Брежнева. Объемы военных расходов Советского Союза и влияние ВПК на экономику страны в 1980-е гг. нашли отражение в бурных дискуссиях американских военных кругов. ЦРУ после тщательного анализа информации пришло к выводу, что в 1966-1970 гг. расходы СССР на вооружение составляли 12% ВВП, тогда как в 1981-1985 гг. этот показатель составил уже 16%. Представляется, что подобный фактор увеличения мог быть не настолько значимым, чтобы существенным образом повлиять на темпы экономического роста, поскольку даже замена инвестиций на развитие ВПК в размере один к одному в рублевом эквиваленте привела бы к увеличению объема капиталовложений на 1/9 - с 36 до 40 % объема ВВП.

Тем не менее рост доли инвестиций, направленных в сектор ВПК мог негативно сказаться на темпах роста производительности, прежде всего за счет перевода научно-исследовательских мощностей из сферы гражданской экономики на развитие военных технологий. Измерить коэффициент изобретательской активности непросто, однако исходя из имеющихся в широком доступе данных можно судить о его снижении, по крайне мере в гражданском секторе экономики. В Советском Союзе не допускалась публикация официальной статистики о количестве введенных в употребление прототипов новых прикладных технологий. Несмотря на то что такие цифры всегда сложно интерпретировать, по мнению Конторовича, они свидетельствовали об объеме доступных новых технологий. В то же время Аманн в своей работе относит их к показателям технологий, внедренных в производство. Приведенные ими данные свидетельствуют о том, что каждый год на протяжении периода с начала 1960-х гг. до 1985 г. наблюдалось снижение общего количества изобретений, внедряемых в производственные процессы.

В своем анализе Конторович делил эти новшества на две категории - гражданские и военные инновации, утверждая, что спад был характерен только для первой категории изобретений.

Подобные изменения в области исследований и разработок отражали тенденцию перераспределения производственных ресурсов в пользу военного сектора. Согласно идее Кэмпбелла военные «министерства поглощали львиную долю прироста ресурсов научно-исследовательского потенциала [особенно это касалось технических специалистов] на протяжении десятилетия, предшествовавшего 1985 г., тем самым лишая ресурсов сферу гражданских инноваций». Более того, «в борьбе за инвестиционные ресурсы военные министерства отвоевывали позиции у гражданских министерств», тем самым способствуя разрастанию кризиса в сфере гражданского машиностроения. В рамках своего исследования Конторович видел причины экономического спада в гонке вооружений: «...в 1965-1985 гг. ресурсы переводились из сектора гражданских исследований и разработок в сектор военных технологий».

К аналогичному выводу приходят исследователи отдельных отраслей экономики, их данные также демонстрируют недостаток инвестиций в гражданское машиностроение и объясняют его противостоянием между военным и гражданским промышленными комплексами. Одним из наиболее показательных примеров является нефтегазовая промышленность - приоритетное направление советской гражданской экономики в 1970-е и 1980-е гг. Несоответствующее производственное обеспечение препятствовало любым попыткам наращивания объемов производства советской промышленности. На протяжении всего этого периода производство нефтегазового оборудования по-прежнему осуществлялось на устаревших заводах «Главнефтемаша». Инвестиционных вложений, которые позволили бы провести модернизацию производственных процессов, не поступало, не говоря уже о финансировании наращивания производственных мощностей. Для реализации «газовой кампании» советского руководства требовалось строительство шести новых газопроводов, для которых было необходимо 21 тыс. км труб диаметром 1420 мм. Практически все необходимые средства производства тогда прошлось импортировать, поскольку строительство новых сталелитейных заводов, способных произвести подобные материалы, отняло бы слишком много времени. «Как в металлургии, так и в машиностроении основной причиной неудач был низкий уровень инноваций в гражданском секторе, а также борьба за лучшие кадры и лучшие производственные ресурсы со стороны военно-промышленного сектора (причем, очевидно, что последний фактор усугублял ситуацию в сфере реализации первого)». Кроме этого, функционирование газопроводов требовало установки сотен компрессоров для передачи газа из Сибири в Европу. К середине 1970-х гг. «Невский завод» выпускал вполне приемлемые компрессоры на 10 МВт, однако на его базе так и не удалось наладить выпуск модели мощностью 25 МВт. Наиболее удачная модель советского компрессора больших размеров была спроектирована на основе преобразованного реактивного двигателя, предоставленного Министерством авиационной промышленности, и выпущена заводом им. Фрунзе. «Постоянные проблемы на "Невском заводе" (и меньшие, но все же значительные затруднения на заводе им. Фрунзе в г. Сумы) имели мало общего с высокими технологиями; скорее эта ситуация свидетельствует об изнурительной борьбе между оборонным сектором и гражданскими программами, пусть даже самыми приоритетными». Повышение производительности в сферах производства инвестиционных и потребительских товаров сдерживалось из-за перераспределения ресурсов в пользу военного сектора: «Главной причиной технологической стагнации в отрасли гражданского машиностроения стало преференциальное распределение ресурсов в пользу ведомств, ответственных за военное машиностроение».

Если холодная война стала причиной резкого снижения производительности экономики Советского Союза, то на ее долю следует относить более половины общего замедления экономического развития страны.

В период между 1960 г. и серединой 1980-х гг. темпы роста СПФ снизились с 1,5 до 0,5 % в год. Впоследствии (в 1980-1985 гг.) тенденция изменилась: темпы роста ВНП в этот период увеличились на 2 %, тем самым увеличив ежегодный прирост до 4 %. Однако этот показатель по-прежнему был ниже уровня роста в 5,7 %, характерного для 1960-х гг. Хотя, без сомнения, это достижение советской экономики демонстрировало тенденцию к улучшению ситуации.

Заключение

В 1928-1970 гг. экономика Советского Союза росла стремительными темпами, что было обусловлено политикой накопления капитала и создания рабочих мест в промышленности для той части населения, которое в противном случае оказалось бы неэффективно занятым в сельскохозяйственном секторе. Этому также способствовали такие факторы, как переход к реализации стратегии развития тяжелой промышленности, внедрение плановых показателей производства и мягкие бюджетные ограничения.

После 1970 г. ряд внешних и внутренних факторов привел к резкому замедлению экономического роста. Роль внешнего «раздражителя» сыграла холод- ная война между СССР и США, побудившая советское руководство перенаправить значительный объем исследовательских ресурсов из сектора гражданских инноваций в сферу военного производства, что привело к снижению темпов повышения производительности. Внутренней причиной послужило окончание эпохи избыточных трудовых ресурсов: была устранена безработица в сельском хозяйстве, а природные ресурсы страны, находившиеся в легком доступе, оказались полностью выработанными. Стране требовалась новая стратегия. Советское руководство ответило на эти изменения, вложив огромные суммы денег в переоснащение старых заводов и развитие Сибири. Это похоже на то, как если бы правительство США приняло решение о сохранении сталелитейной и автомобильной промышленности на Среднем Западе, переоборудовав старые заводы и обеспечив их рудой и топливом из северной Канады, вместо того чтобы закрыть предприятия в промышленном поясе и импортировать автомобили и сталь, произведенные на новых, ультрасовременных заводах Японии, закупающей дешевое сырье в странах третьего мира (что и было сделано).

СССР был нужен политический курс, предполагавший закрытие старых предприятий и перевод рабочих на новые производственные площадки с высокой производительностью. Кроме того, следовало разработать и внедрить меры по сокращению использования энергии и промышленных материалов, а также по стимулированию расширения вовлеченности в международные торговые отношения.

Предложенная здесь интерпретация спада экономического роста Советского Союза является альтернативой исследованиям, в центре внимания которых лежали проблемы мотивации с соответствующим отсутствием стремления руководителей предприятий к выполнению поставленных задач. Данная работа демонстрирует, что планы, напротив, реализовывались, однако ключевая проблема заключалась в том, что они изначально был неэффективны. Возможность претворения в жизнь глобальных изменений посредством директив вышестоящих кругов являлась важным преимуществом советской социалистической системы. Развитие тяжелой промышленности, а также использование плановых показателей выработки и политики мягких бюджетных ограничений в качестве производственных ориентиров были уместны в условиях 1930-х гг.; их стали оперативно внедрять, что привело к быстрому росту инвестиций и потребления.

Особенность советской экономики, которая изначально являлась ее сильной стороной, впоследствии стала ее главным недостатком. Рост экономики прекратился лишь потому, что руководству страны не хватало находчивости, позволяющей справляться с новыми вызовами времени.