Максим Плакин: «Поэт всегда на короткой с Богом»

Текст: Матвей Невьянцев

Поэт… Ну какие ассоциации могут быть: тонкая натура, возможно, характер Манилова, творческая личность, закрыт в себе, вечные самокопания и так далее. Вроде как всем знакомый собирательный образ. Но кто такой Максим Плакин?

Я не знал, да и никто, наверное, не знал, кроме его знакомых. Единственное, что я знал об этом человеке — это, что он не только поэт, но и рэпер, участник группы «Ежемесячные», любит Бориса Рыжего, раньше постоянно ходил в футболке группы «Кровосток», увлекается хоккеем. А потом я по его совету купил книгу «Самиздат века», потом, подражая ему, купил кепку-шофёрку, потом подписался на его телеграм-канал, потом мы с ним списались, потом я скинул вопросы, а потом мне дали на них ответы.

— Ты говорил, что ты давно не поэт в одном из треков, но очень часто многих артистов называют поэтами современности. Как ты считаешь, рэпер может быть поэтом или нет? Может ли его голос звучать «сверху», а не «снизу»?

— Ну начнём по порядку. Про поэта говорил не я, а лирический герой — дьявольская разница, как бы сказал Пушкин. Поэтом может быть любой — не обязательно для этого писать стихи (может быть, лучшие поэты — это те, кто не пишут стихи). Следовательно, я думаю, что рэперы могут быть поэтами. Поэзия для меня — это больше про мироощущение. Когда я в своей первой молодости увлекался философией экзистенциализма, то наткнулся в лекции на такое определение: философ-экзистенциалист — это тот, кто думает определенным образом об определенных вещах. И у встречающегося два раза слова «определенный» стоит звездочка — две сноски на миллион страниц. С поэзией примерно то же самое.

Может ли голос репера стать «сверху», а не остаться «снизу»? Рэп может быть просто формой. Когда я говорю, что голос рэпера «снизу», то я говорю про рэп в таком классическом смысле. Голос рэпера и с социального низа, и с метафизического. Голос поэта же — почти всегда «сверху», даже если сам поэт пребывает на социальном дне. Вот на примере поэта Сергея Чудакова это отлично видно. Что я под этим подразумеваю? Что поэт всегда на короткой с Богом, что всегда есть нечто сакральное в подтексте, что-то божественное между строк — то, что имманентно тексту настоящей поэзии.

Речь не об упоминании Бога, сам поэт может быть неверующим — это все совершенно не важно. Мы говорим про то, что в поэзии есть определенный метафизический холодок.

Даже необязательно холодок, но какое-то веяние, некое дуновение. Я процитирую сам себя: рэпер от поэта отличается тем, что первому музыку пишет битмарь, а второму бог. Вот Мандельштам говорил, что нужна наука о поэзии, но я не представляю, как это возможно: мне не хватает просто компетенции говорить об этом не метафорами.

— Ты говорил, что рэп текстоцентричен. Ты поэтому выбрал стать именно рэпером, а не кем-то другим?

— Нет, я говорил немножко не так. Я говорил, что люблю текстоцентрический рэп. Я не выбирал быть рэпером, не выбирал быть поэтом. Я считаю, что выбора нет. Как можно выбрать стать поэтом? Я не знаю. Я вряд ли рэпер, мне кажется, — поэт, и все. Артистом мне не хотелось бы становиться, но жить на что-то надо, деньги нужны, поэтому, если будет спрос на концерты и какую-то такую деятельность, то придётся его удовлетворять. Я вообще не люблю выходить из дома.

— Ты очень любишь Бориса Рыжего, даже был на его трибьют-альбоме, бывал ли на Вторчермете? Если бывал, то как это было?

— Да, я люблю Бориса Рыжего, и я не то, что был на трибьют-альбоме, я его организовал. На Вторчермете и вообще в Екатеринбурге, к сожалению великому, я не бывал. Очень бы хотелось и кладбище посетить, и Вторчермет, и просто на город посмотреть, но опять же: все упирается в деньги. Хотя вообще на Урале я был, у меня отец с Лысьвы. Был, кстати, и в Перми! И сплавлялся по реке Чусовая пару раз.

— Что скажешь про фильм «Рыжий»?

— Это хороший фильм, если мы учитываем, что это художественный произведение, рассчитанное на массового зрителя. Да даже без этой поправки — это хороший фильм, правда, хороший. И Алёхин хорошо сыграл, и нет там какой-то пошлости. В общем, зря мои коллеги заранее плюются от этого фильма, мне понравился. Вообще, надеюсь, что массовый зритель его всё-таки увидит когда-нибудь.

— Были ли у поэтов так называемы сайферы, которые есть у рэперов? Если нет, то как почему, как считаешь? Хочешь ли когда-то сам такой организовать?

— Ну, я видел такие попытки в так называемой сетевой поэзии, но поэзия — это всё-таки область частного. Думаю, не надо смешивать то, что Бог говорит разным людям. Или не Бог, без разницы. То, что язык говорит разным людям. Пусть они по отдельности будут. Потому что смешивание музыки ведет к какофонии. Нужен дирижер тогда, чтобы этого не было. Но дирижер, если мы окидываем взглядом историю мировой поэзии, зачастую хочет, чтобы инструменты играли отдельно. Я попытался как-то метафизически это описать, но есть и какие-то более приземленные, более прагматичные обоснования, я думаю.

Кстати, художники иногда фитуют. Есть картина «Прощание Пушкина с морем», например, которую рисовали Репин и Айвазовский. Айвазовский рисовал море, а Репин поэта. Пространство живописи, видимо, может позволить себе такое. Впрочем, и в каком-то стихотворении это может быть уместно, не знаю. Не знаю, это сложный вопрос, на который я попытался ответить.

— Пытаешься ли ты как-то популяризировать поэзию через свои стримы, тик-токи? Зачем вообще тебе медийность некая нужна?

— Ну, собственно, в вопросе уже содержится ответ. Ну да, я пытаюсь популяризировать поэзию через стримы и тик-токи. Просто во мне есть какое-то культуртрегерское начало, заставляющее меня это делать. Я люблю поэзию — и этого достаточно для действия. Зачем мне медийность? Медийность — это следствие каких-то определенных действий, каких-то обстоятельств, а не цель. То есть я не говорю, что я о ней не думаю совсем, или что она мне не нужна, как Гуф в треке «Фанзона», например. Нет.

Но и утверждать, что я делаю что-то из-за популярности — это глупо, потому что я читаю стихи (!) в ТикТоке (!) — кому это вообще надо? У меня есть интересы, я имею в виду, поэзию и рэп. Я люблю о них говорить. Я это делаю, вот и все.

Медийность — это уже ситуативно. То есть, когда я называю свой канал «Избранная поэзия с Максимом Плакиным»,это просто подмигивание Борису Рыжему, который вел в журнале колонку «Актуальная поэзия с Борисом Рыжим», я просто дурачусь. У меня нет никакой медиастратегии. Ну, а вообще, медийность — это деньги, я не работаю, а деньги нужны в нашем мире. Мне это стало понятно, к сожалению или к счастью, только недавно. Раньше я думал, что, может быть, и без денег можно жить.

— Я знаю, что тебе «плевать, кем стали те люди, с которыми гамал в Доту», — но всё же, мы можем немного поговорить о прошлом?

— Раз уж ты второй раз приписываешь слова лирического героя мне как автору, то я немного поподробнее раскрою, что это нетождественные понятия: в тексте можно говорить что угодно — то, с чем ты как человек не согласен, это нормально, ведь есть определенные художественные задачи. Это у рэперов есть привычка спрашивать за слова, а в поэзии такого нет. Это, кстати, обуславливается в том числе тем, что рэп — ближе к публицистике, а поэзия — к художественной литературе.

— То есть можно всё таки?

— Можно.

— Череповец — это город хоккея? Как думаешь почему?

— В Череповце достаточно много фанатов. У нас два стадиона: на одном тренируются малыши, на втором — в «Ледовом дворце» — играет «Северсталь», наша команда из КХЛ. Я сам люблю хоккей, правда сейчас почти не смотрю. А в раньше сам играл: в шесть лет я ходил на тренировки, но мне пришлось уйти, потому что у меня в детстве при сильных физических нагрузках болела голова. Впрочем, во дворе с пацанами мы каждую зиму рубились, лет до 16 точно. Короче, могло не быть поэта Максима Плакина, мог быть хоккеист Максим Палкин. Во всем вините мою больную, во всех смыслах, голову.

— Как будто в городе с тремястами тысячами человек единомышленников найти нелегко. Была ли там у вас своя тусовка поэтов или что-то в этом роде?

— Ну да, город у нас относительно небольшой. Единомышленников я в нем почти и не нашел, если мы говорим про поэзию, литературу и рэп. Наверное, в Череповце есть люди, увлекающиеся всем этим, но мне они не встречались. Поэтому никакой тусовки поэтов не было, я вообще не люблю тусовки. В Череповце я жил (и живу сейчас) отшельником лет с 15. Это потом уже я поступил в Литературный институт и нашел людей, которых называю единомышленниками.

Но в Череповце же я ощущаю себя как бы просто в неком таком культурном вакууме, хотя у нас происходят какие-то культурные события, но зачастую они меня не сильно интересуют. Это не сколько снобизм, сколько… просто я думаю, что у меня достаточно специфические интересы.

«Ты царь: живи один», – писал Пушкин, и вот я живу один. А ещё я не люблю выходить из дома.

— Как твоё окружение относилось к тому, что ты поэт?

— Да никак. Как-то, может, несерьезно. Были люди, которые со мной познакомились когда я был уже в качестве поэта, и вот они относились более-менее серьезно: в гости звали, пирогами угощали. Моя учительница по литературе и русскому языку, Федотова Юлия Владимировна, преподававшая у меня в 10-11 классе, очень поддерживала мои начинания, пестовала меня — за что я бесконечно благодарен.

— «Ежемесячные» — это больше про высмеивание реальности или её отражение? А «Хип-хоп поетри» — что тогда?

— Мне сложно ответить на этот вопрос, учитывая количество релизов группы «Ежемесячные». Я думаю, «Ежемесячные» — это всё, что только можно себе вообразить и чего вообразить нельзя. «Хип-хоп поетри»? Это объединение поэтов, которые делают рэп.

— Какое творчество из этих трёх проектов («Ежемесячные», «Хип-хоп поетри» и Плакин М.) тебе нравится больше всего?

— Ну, если мы выделяем так называемые проекты, то у меня есть еще совместки, которые мы делаем с Егором «Воскресной школой». У нас очень много песен, и зимой выйдет уже второй альбом. Что «Ежемесячные», что «Хип-хоп поетри», что фиты с «Воскресной школой», что моё сольное творчество, — везде разные художественные задачи и художественные интересы. Все куплеты мои идут из одного метаисточника, но всё равно есть разветвления, источник этот распадется на русла. Мне приносит удовольствие каждый.

— Когда ты был поэтом, у тебя была такая же продуктивность, как сейчас?

— В 19 лет я мог писать по 2-3 стиха в день, но потом, конечно, измельчал. То есть книга «Старая игра», которая у меня вышла в начале этого года, — там стихи за пять лет, и она, в общем, достаточно тоненькая. А рэпчика я пишу очень много. Не знаю, с чем это связано, может быть, с тем, что как поэт я был как-то скован, не получалось писать обо всем. Но сейчас, когда я пишу стихи, я не чувствую такого. А рэп, рэп просто более графоманский — в хорошем смысле этого слова — жанр.

Мне кажется, надо забыть привычное определение слова графоман. Это не оскорбление, это просто образ жизни. Кто-то пишет много, кто-то пишет мало. Всё зависит от какой-то внутренней релевантности.

Ты можешь писать много, и часть из этого будут вообще гениальные вещи. Ты можешь писать мало — и все не очень. Видимо, раз меня больше прет в рэп-форме, значит, я нашел максимальный коннект с бытием собственным. Скажу как обратный Борис Слуцкий: моя музыка другая.

— «Бонд с кнопкой» — графоман, или же это просто авторский почерк у него такой?

— Ну, это пафосные тексты, но в контексте его музыки это может быть органичным, не знаю. Есть на альбоме последнем два трека, которые мне почти понравились, хотя я в целом не любитель такой музыки. Я послушал раз и больше слушать не буду: я не люблю когда орут, когда там чуть ли не визжат — терпеть этого не могу, это сбивает с текста. Не хочу, чтобы мне в ухо кричали. Хочу, чтобы спокойно пропели, но так, чтобы трагедия чувствовалась изнутри голоса. Как у Валерия Агафонова или Вадима Козина, например. Но это вкусовщина, вкусовщина. А так: мне неинтересны такие тексты, как у «Бонда с кнопкой».

— Первая музыка, которую ты услышал, и она у тебя отложилась в памяти? Может, это какой-то артист, или группа, или просто мелодия какая-то?

— Первая музыка, которую я услышал — это группа «Многоточие», треки «Жизнь и свобода» и «Щемит в душе тоска». Что-то из NTL, помню песню про шапку-невидимку. Это старший брат меня знакомил с рэпом. Кровосток, ST1M, СД. Это 2005-2007 года, может ещё какие-то хиты тех лет попадали к моему брату в плеер, а от него ко мне.

— Если не Бабангида, то кто? Была ли или, может, есть сейчас такая персона, которая может его уровень затмить или даже перепрыгнуть?

— Ну, тут я сошлюсь на Бродского: на подобных высотах уже нет иерархии. После определенной высоты, после определенной степени таланта иерархия теряется, и уже нельзя сказать, кто лучше. Мои любимчики в рэп-игре помимо Бабана: Слава КПСС, Pyrokinesis, Замай, Guf, Овсянкин, Metox, Паша Техник, Дима Бамберг, Брутто.

— Если бы сейчас не было бы музыки как таковой, просто представим, что есть только поэзия и проза, был бы у этого общества свой РЗТ?

— Журналы литературные. «Знамя», «Октябрь», «Новый мир» в советское время были что-то вроде РЗТ для литературы.

— Рифмы на глаголы уместны, или всё-таки это прям ужас?

— Никаких чётких критериев, как РЗТ, я тут дать не могу, потому что их нет. Глагольные рифмы могут быть абсолютно уместны, так и абсолютно неуместны. Всё зависит, опять-таки, от художественной задачи, от конкретного текста, от органичности.

— Когда ты пишешь тексты, ты думаешь, например, что вот тут нужна метафора, вот тут ассонанс, а здесь оксюморон, — или все эти приёмы получаются сами собой?

— Нет, нет, я не думаю о том, что здесь нужен ассонанс, а здесь какой-то художественный троп. Нет, никогда у меня такого не бывает. Я просто пишу, а подсознание выполняет всю эту грязную работу за меня. Ну, бывает, что, например, ты написал какую-то часть текста и понимаешь: «Нет, что-то здесь не то, как будто здесь что-то требуется другое». Ты это интуитивно чувствуешь, куда нужно идти. Очень круто, когда только закончил текст, перечитываешь и вдруг подмечаешь клевую аллитерацию, неожиданную метафору, какие-то дополнительные смыслы.

— К какой культуре ты себя больше относишь: рэперской или поэтической? Или же ты где-то посередине?

— Вот как у рэпера Брутто есть трек «Метис», где он читает о том, как он всю жизнь себя ощущал где-то посередине всего. Вот я буквально себя ощущаю в неком контрапункте поэзии и рэпа. Не раз бывало, что я знакомил рэперов с поэтами, поэтов с рэперами. Связующим звеном я себя ощущаю, короче говоря. У меня есть друзья и в поэзии, и в рэпе — и всех их я очень нежно люблю, они меня тоже любят. Это большое счастье.

— Как живётся в роли нового Овсянкина?

— Я точно не новый Овсянкин. Мне до Кирилла — как до Китая. Хотя до Китая близко… Ну, а мне до Овсянкина далеко. Он выше меня на сотню голов как музыкант, как сонграйтер. Мне кажется, я вообще не умею писать песни. Тексты я умею писать, а песни нет. Овсянкин мэтр в этом плане. Как музыкант — я тоже никакой абсолютно: у меня отсутствуют всевозможные слухи, а у Кирилла они есть. Ну и так далее, и так далее. Я не новый Овсянкин, я древний поэт.

— Какие у тебя планы на будущее?

— Планов на будущее у меня нет... По-моему, жизнь — это хаос, мир — это хаос. Я никогда не строил никаких планов на жизнь, может быть, это отчасти обосновывается потенциальным расстройством аутичного спектра, может, ещё почему-то.

Я всегда был каким-то беспомощным перед будущим и никогда не пытался его даже как-то прибрать к рукам, как-то попытаться обосноваться в нём, как-то спланировать его. Это вредно вообще, потому что ты начинаешь чего-то ждать от этого будущего.

Если ты строишь планы — значит ты чего-то желаешь, и потом, когда планы рушатся, ты из-за этого страдаешь. А зачем это надо? Я не хочу страдать, и так страдается хорошо. Я был в Грузии в прошлом году, и меня таксист вез из Тбилиси в Степанцминду — такое село у подножия горы Казбек. Мы едем по серпантину вверх по горе, видимость 3 метра из-за тумана, начинается дождь со снегом, ограждения бокового нет, и серпантин этот очень узкий. То есть я смотрю в боковое окно и вижу просто бездну, которая хуже ницшеанской, потому что она осязаема: там два-три километра вниз, и всё — земля, камни. Таксист еще одной рукой в тик-токе… И его кусает за локоть собака, которую я пытаюсь держать в ногах. И вот это примерно и есть жизнь, по-моему. Какие планы?