ПЕРЕВЕРНУТЫЙ МИР
25 и 26 марта в Челябинском театре драмы состоится премьера «Трех сестер». Классическая история приобретает новые очертания и смыслы.
Предлагаем вашему вниманию разговор с режиссером Марком Букиным.
– Как вы считаете, после просмотра премьерного спектакля у зрителей возникнет ощущение бесконечной усталости, разочарования и неверия ни во что светлое? Или, напротив, постановка «Три сестры» – это призыв к тому, что нужно что-то менять в жизни, пока не поздно?
– Сложно ответить однозначно. Возможно, кто-то из зрителей придет к пониманию того, что жизнь бессмысленна, а кто-то – к потребности что-то изменить в своей жизни, чтобы не повторить судьбы трех сестер. Чеховская пьеса – это определенный опыт; история не только про конкретную семью, но и про человечество в целом, про всех нас.
– Согласны ли вы с утверждением: «Время идет, но ничего не меняется: прежними остаются человеческие проблемы, метания души, мечты, страдания и неудачи, страхи, страсти, надежды и горести. Всё есть, и всё было»?
– Честно говоря, да. У меня есть ощущение – мало что меняется. Да и последние события нам говорят об этом же. Мы продолжаем решать проблемы привычным способом, стреляя друг в друга. Именно поэтому для меня эта пьеса остается актуальной. Проблемы все те же, реакции людей – тоже. Мы, как и прежде, злимся, кричим, вопим, пытаясь найти выход.
– Маша говорит о Вершинине: «Он казался мне сначала странным, потом я жалела его… потом полюбила…». Вы можете также сказать о своем отношении к персонажам пьесы? Было ли у вас такое: сперва они вам казались странными, потом вы их начинали жалеть, понимать. Расскажите, как вы относитесь к чеховским персонажам? Успели их полюбить?
– Если бы я не любил их изначально, то просто не взялся бы за этот материал. Я люблю героев пьесы. Да, они мне казались странными. И продолжают казаться. Театр – живой организм, разные происходят трансформации. И взаимоотношения с этой чеховской историей складываются у меня по-особенному. Признаюсь, это уже третье соприкосновение с «Тремя сестрами». Первые два раза были развернутые эскизы в рамках профессионального обучения в Московском институте современного искусства.
Я постоянно, практически каждый день, мысленно взаимодействую с Прозоровыми: Ольгой, Ириной и Машей. Мне по-человечески жаль сестер. Но иногда я их совершенно не понимаю. Порой даже хочется закричать: «Что вы делаете?!!». Но потом ищу оправдания, снова жалею, снова люблю… И так каждый день. И завтра у меня может измениться отношение к ним. Наверняка изменится. Бесконечная история…
– Поменялось ли у вас восприятие пьесы со времен эскизов?
– Я долго работал над текстом, чтобы в нем услышать себя, понять то, как я отношусь к происходящим событиям. Ведь моя главная задача как режиссера – сделать так, чтобы чеховский текст открывался через тему, которую я слышу в пьесе. И в этом вопросе для меня не изменилось ничего со времен эскизов. Но, безусловно, опыта стало больше, какие-то сцены уточнились, более явно проявились скрытые мотивы героев, благодаря этому четче расставлены акценты. Но тема тотального одиночества осталась неизменной: она по-прежнему присутствует, волнует, тревожит.
– Какую роль в спектакле вы отводите музыке? Расскажите, как родилась идея пригласить Александру Леонову для участия в спектакле?
– Все очень просто. Александра участвовала в кастинге актеров, сыграла прекрасные композиции на саксофоне, так называемую «пробу». И это мне понравилось! Я безумно люблю музыку. Без этой чувственной составляющей не мыслю спектакля.
Говоря о Саше Леоновой, нельзя не сказать о том, кого она играет. Ей доверена роль ангела. Именно от этого мы отталкивались, придумывая мелодии. Наш ангела безмолвен, зато у него есть своя музыка.
– А почему у ангела черные крылья?
– Потому что есть сцена, где сгорел ангел. Люди довели мир до такого состояния, что все вокруг сгорело, рухнуло, остался только пепел. Поэтому саксофон плачет в третьем акте…
Вообще создание музыки для «Трех сестер» – удивительный творческий процесс. Это большой разговор с композитором Андреем Платоновым, основанный на полном доверии и взаимопонимании. Конечно же, мы не обсуждали, должна ли в той или иной сцене звучать скрипка или виолончель. Не в этом дело. Просто мы давно знаем и хорошо чувствуем друг друга, понимаем с полуслова, сходимся в мировоззренческих позициях, мыслим одинаковыми категориями. Работа над спектаклем «Три сестры» складывалась из долгих содержательных бесед о самой пьесе, именно они вдохновляли Андрея на создание музыки, звукового и шумового оформления премьерной постановки. Он предлагал варианты, затем мы вместе выстраивали нюансы.
По большому счету, композитор занимался тем, чем и я – выражал свои мысли. Для Андрея музыка – это главный инструмент, позволяющий высказаться.
– Марк, расскажите, что означают корни, свисающие сверху в третьем акте?
– Это перевернутый мир, перевернутая реальность. Над головами героев мы видим не только подвешенные корни, там пересохшие колодцы. Они больше не содержат живительной влаги, они поросли бурьяном и кустарником. Заскорузлость, закостенелость кругом. Все засохло, заплесневело.
– В «Трех сестрах» вы прибегаете к пластическим возможностям актеров?
– Да, конечно. Для меня тело актера – это важный инструмент высказывания наряду с текстом и музыкой. Тела актеров отражают то, что происходит внутри героев пьесы.
– Как вы думаете, почему в «Трех сестрах» все знают, что у Тузенбаха с Соленым должна быть дуэль, и никто не бежит их останавливать? Почему сестры – такие возвышенные, воспитанные, интеллигентные – не замечают приближающуюся трагедию?
– Потому что для них это не трагедия. В этом и заключается новаторство драматургии Чехова. Все всё знают, но никто ничего не делает.
Современная ситуация, к сожалению, развивается по такому же сценарию. Мы все прекрасно знали, к чему приведет конфликт с Украиной, но ничего не сделали для предотвращения приближающейся трагедии. Ни вы, ни я.
В «Трех сестрах» Чехов вскрывает неприятные вещи. Он открыто показывает, что на самом деле, никто друг другу не нужен. Каждый решает только собственные проблемы. Как говорится, «своя рубашка ближе к телу». А что там с остальными? Не важно. Все «умывают руки». В центре внимания – только личная беда и боль.
– То есть можно сказать, что в современном мире мы наблюдаем «коммуникативный провал», как в «Трех сестрах», когда люди не слышат никого, кроме себя?
– Абсолютно не слышат. Я бы не стал называть эту ситуацию «провалом». Это катастрофа, фактически начало апокалипсиса. Провал случился намного раньше, в тот момент, когда Чехов писал эту пьесу (более 120 лет назад). Современный человек не видит в другом человеке человека. Глух и слеп. И это, повторюсь, настоящая катастрофа.
– В одном из интервью вы признались: «Кажется, что актуальность возникает сама по себе, когда я занимаюсь изучением человека на территории искусства». Расскажите, как лично у вас происходит «изучение человека на территории искусства»? Это путешествие к его природе, к экзистенции? Можно ли утверждать, что вы «препарируете» личность?
– Да, конечно. Иначе я не вижу смысла заниматься театром. Абсолютно верно. В пьесе Чехова есть один экзистенциальный момент, момент пограничного состояния, когда человек не знает, как ему вернуться к прошлому, и не понимает, как выстраивать будущее. Жизнь не имеет никакого смысла, но жизнь нужно продолжать.
– Мы знаем, что вы поставили спектакль «Пир во время чумы» в пермском «Театре-театре». Об этой постановке вы сказали: «Что делать, когда смысла больше нет, а жить необходимо? Когда всё разрушено и осталась только темнота?». Эти слова очень сильно перекликаются с «Тремя сестрами». С чем это связано?
– Пушкин и Чехов великие художники, которые понимали суть человеческой жизни. Об этом же, но только другими словами, писали Достоевский, Толстой, Шекспир.
Почему я ставлю именно так «Пир во время чумы» и «Три сестры»? Это обусловлено, прежде всего, моим мироощущением, моими страхами по поводу дальнейшей судьбы человечества. Именно поэтому я выпячиваю острые социальные темы. Кстати, один из моих спектаклей – «Раскольников» – поднимает похожие вопросы. Под другим углом, конечно, но так или иначе я исследую природу человека.
– В одном из интервью вы признались: «Со страхом нужно взаимодействовать. Для кого-то это действительно удар, который разбивает закостенелость. Сама темнота несет в себе энергию обнуления и очищения. Ведь в темноте, в этом хаосе есть не только страхи. Пока ты от этого кошмара прячешься и боишься, ты взаимодействуешь с ним, обретаешь над этим чувством власть и получаешь свободу». Третий акт «Трех сестер» вселяет страх. Можно ли утверждать, что зритель через этот страх в итоге разобьет свою закостенелость и обретет свободу?
– Не знаю. Я никогда не пытаюсь навязать зрителю свою точку зрения. Напротив, пытаюсь предложить тему, в которой зритель сам начнет разбираться. Мне как режиссеру важно запустить мозговые, чувственные, эмоциональные процессы. А дальше, как и в «Трех сестрах», каждый решает сам за себя. Я не люблю морализаторство. В том театре, которым я занимаюсь, озвучиваются сложные вопросы, но не навязываются готовые решения. Каждый зритель ищет ответы самостоятельно.
– Есть расхожее выражение: «Чем хуже времена, тем выше запрос на сказочный, безмятежный театр». Вы согласны с этим?
– Театр должен быть разным. Здесь все зависит от личности режиссера, художника, композитора. Уместно вспомнить великий спектакль «Принцесса Турандот»… Эта фраза к нему непосредственно относится. Да, были страшные, темные времена, и гениальный Вахтангов сделал сказку, чтобы люди пришли и отвлеклись от своих проблем, увидели на сцене чудо, прикоснулись к чему-то хорошему, доброму, светлому.
Не могу сказать, что я делаю темный спектакль, потому что наступили мрачные времена. На самом деле, я тоже ищу путь к свету. Задаю мучительные вопросы: «Где этот свет? Можно ли его найти?». Сам пытаюсь разобраться, у меня нет готовых решений.
– Каким образом вы находите материал для постановок? Вы активно ищите тексты? Или тексты сами находят вас?
– Они сами находят меня. До конца неизвестно, как это происходит.
Ты чувствуешь современный мир, чувствуешь дыхание времени, события сегодняшнего дня. И не можешь не реагировать на них. Расстраиваешься, переживаешь, волнуешься, радуешься. Благодаря этому какие-то пьесы, романы, рассказы, стихи особенно остро откликаются, отзываются в сердце. Я много читаю, смотрю, знакомлюсь с мирами других художников, стараюсь ничего не пропускать. Таким образом, находится материал, который близок мне по духу. И тут же возникает безудержное желание творить на территории этого автора.
– Почему вы выбрали режиссуру? У вас же есть актерский талант и соответствующее образование.
– Мне нравится создавать миры. Я это очень быстро понял еще на втором курсе обучения актерской профессии. Осознал, что режиссурой мне намного интереснее заниматься, чем выходить на сцену. Нравится смотреть на действие со стороны.
– В социальной сети ВКонтакте вы написали, что главное для вас – процесс совершенствования. Есть ли предел совершенству?
– Совершенство здесь я рассматриваю в нравственном, чувственном плане. Конечно же, предела нет. Это постоянная и бесконечная работа над собой, чтобы оставаться адекватным, чтобы замечать и уважать других людей, а не думать только о собственной выгоде.
– Вы цитируете Блеза Паскаля: «Чем умнее человек, тем более он находит оригинальных людей». Расскажите о людях, которых вы находите…
– К счастью, судьба мне дарит встречи с незаурядными людьми.
– Вы их притягиваете?
– Не знаю, кто кого притягивает: я их или они меня…
Сказать могу одно – вокруг такие талантливые, замечательные, интересные, необычные, глубокие люди, что иногда возникает мысль: «Я им не соответствую». В эти минуты появляются сомнения, «синдром самозванца».
Я благодарен своим учителям. В режиссуре на меня сильно повлияли Борис Леонидович Мильграм и Юрий Николаевич Бутусов. Собственно, учился я на курсе у Бориса Леонидовича. А с Юрием Николаевичем нас связывает творческая лаборатория, где мы собираемся для глубокого исследования какого-то определенного материала, обмена опытом. Становление режиссера – это обучение через практику. По большому счету, это не только лекции. Да, теорию ты можешь отлично знать, понимать, но спектакль сделать не в силах. Как говорится, знать путь и пройти его – не одно и тоже.
Светлана Демцура
#ПрогрессивнаяТеатральнаяОбщественность #chelly #protochelly #ПроТО #театр #Челябинск #ЧелябинскТеатральный