«Возвращение в молодость». Из воспоминаний петербургского художника Игоря Сафронова
ПРАКТИКА В ЗАПОВЕДНИКЕ. 1968 ГОД
Велье... Как много у меня связано с этим местом. 36 лет из года в год я приезжаю в это сакральное для меня место на карте Псковитии, и всякий раз сердце моё болезненно сжимается от непереносимой влюбленности, которую я не в силах рационально объяснить самому себе.
Как часто в былые годы я пытался разгадать, постичь природу этой странной, необъяснимой любви, живущей во мне с тех пор, как я оказался впервые в этих местах.
Почему я, родившийся в 1948 году и проведший большую часть жизни в своём родном Ленинграде – Петербурге, оказался тут 36 лет назад? Какая недоступная мне сила-судьба, провидение, фатум? – привела, перенесла меня на своих невидимых крыльях в эту, дотоле незнакомую мне холмистую местность, под это удивительное сказочное Небо над Провалом, словно сохранившее для меня тайну своих превращений?
Вот уж перемахнул я через седьмой десяток, глаза мои потускнели, и сердце моё не так колотится, как когда-то, и руки мои давно не так крепки, а все же, как приеду сюда, отмахав без малого 400 вёрст от родного Питера, как вдохну в себя этот родной знакомый мне воздух, как почувствую всем существом своим эту бесконечно родную мне землю, так и обнаружит себя, подымет меня, эта великая сила, не дающая мне пасть, держащая меня на весу, и вновь делающая меня могучим и сильным, непознанная умом, но воспринимаемая лишь сердцем, волшебная сила взаимной и бесхитростной любви и радостного тяготения.
Велье... Вот и сегодня приехав в эти места, год спустя, и припарковавшись у такой знакомой и родной Церкви Успения Пресвятой Богородицы, выйдя из машины, ощутил я душой и ногами эту единственную земную прочность родственной любви...
Красно-кирпичное старинное одноэтажное здание напротив церкви, где издавна расположен небольшой краеведческий музей, встретило нас с женой закрытыми дверями. Но теплившийся в ближнем окне оранжевый огонек лампы успокоил и обнадежил нас. И вот уже наши старые знакомцы, Виктор и его жена Вера Александровна, сотрудники Пушкинского Заповедника и хранители этого маленького провинциального музея, словно нарочно расположенного на перекрёстке великих исторических событий, открывают для нас скрипучие двери этого, знакомого мне по прежним временам, хранилища редких и уникальных сведений об этих фантастических местах. Жесткая ладонь бывшего прапорщика сжимает мою в крепком рукопожатии. Сколько же мы не виделись? Пожалуй, с Успения, когда прощаясь, Вера Александровна предложила мне поделиться своими воспоминаниями о нашем Велье, и о том, что меня связывает с этими местами.
Мне захотелось уточнить некоторые подробности пребывания в этих местах Императрицы Екатерины Второй, тем более, что не далее, как вчера ночью, мы с Наташей закончили просмотр 12-ти серийного видеофильма «Екатерина Великая».
Мало кому известно, что, находясь в Велье проездом в 1770 году, русская императрица была настолько очарована красотой и величием здешних мест, что задумала построить на Валу дворец для своего фаворита графа Ланского. Позднее проект дворца был поручен знаменитому архитектору Кваренги. Одно это обстоятельство возносит маленькое захолустное Велье на заметное место на яркой и содержательной карте истории России в XVIII веке.
Впервые узнав об этом 36 лет назад, я ещё более проникся интересом к этим местам. Не в первый раз, но нынче с особым вниманием всматриваюсь в экспонаты музея. Как и 30 лет назад интересно увидеть и узнать, как выглядели давно знакомые мне места сто и двести лет назад. Но нынче, похоже, все это вызывает у меня особенное состояние души, отличное от того, которое было тогда, когда я впервые попал сюда молодым. Лица и судьбы людей, которые связаны с Вельем и которых давно нет... Некоторые из них остались лишь упоминанием на страницах книг, посвящённых важным событиям отечественной истории, эпохе славного правления Екатерины Великой, пушкинскому времени, более близким к нам временам. Невольно задаёшь себе вопрос: а что же мы, каково наше сегодняшнее отношение к нашей исторической памяти, когда все сдвинулось со своих осей, когда после известных социальных катастроф, мы оказались изрядно поредевшим русским народом?
С трудными и неоднозначными мыслями покидал я в этот раз Велье и этот небольшой сельский музей. Уже возвращаясь к себе и, ведя свою машину по петляющей дороге из Велья, вспомнилась мне пора моей институтской молодости, приведшая меня в эти скромные и возвышенные просторы.
Это был далекий 1968 год, начало июня, когда нас, 12 студентов, только что окончивших первый курс факультета графики Академии Художеств, привезли на старом, видавшем виды автобусе-ветеране в Михайловское, центр Пушкинского заповедника. По пути, правда, нас завезли на пару часов в Печоры, чтобы показать Псково-Печерский монастырь, который я воспринял как нечто декоративное, красиво ложащееся на бумагу. Запомнилась мне почему-то огромная старинная царская карета, выставленная, как некий исторический экспонат. Оттуда прямиком в Михайловское.
В нем нас поселили в невзрачном барачного типа, сооружении, в хозяйственной зоне заповедника. Два ряда больничных коек, источник воды в виде бачка для питья и умывания – вот и вся спартанская обстановка нашего временного жилья. Но будущим художникам в самый раз!
Директор Заповедника, незабвенный Семён Степанович Гейченко появился у нас на следующий день. Первое впечатление – яркость, подкупающая необычность этого человека, одновременно располагающая и внушающая благоговейный трепет. Такой тип человека, впоследствии, всегда привлекал меня... Говорил коротко, то, что думал, но по существу, резок, стремителен... мудрость и абсолютная внутренняя свобода. Когда я потом слушал его экспромты о Пушкине или читал о нем, то заново убеждался, что правильно понял его. Художников он любил. В голосе его, в его повелениях чувствовались нотки особой заботы о нашем брате. Он словно чувствовал наперёд, какая нелегкая стезя нас ждёт. Что до меня двадцатилетнего мальчишки, то мне было радостно видеть его в окружении ярких личностей, таких как Дудин, Звонцов, Евтушенко. Я в то время хорошо знал и любил поэзию и поэтов, и в Михайловском в лице Гейченко я почувствовал этот бережный пиетет и поклонение перед поэзией, как особой формой миропонимания.
Руководителями практики были Игорь Александрович Раздрогин и Владимир Георгиевич Старов, тогда ещё не старые педагоги по рисунку. Оба были фронтовики, успевшие понюхать пороху.
Старов был уникальной личностью. Живописать его портрет мне особенно приятно. Это был сверхэнергичный человек примерно 45 лет, маленького роста с ранней залысиной, с выразительным галльским лицом, очень похожим на французского актера-комика Луи де Фюнеса, но с курской юморной начинкой Василия Теркина. Это был неутомимый балагур и весельчак со своеобразной манерой речи, вызывающе-назидательной, словно притворной, искрящейся едким юмором с нотками сарказма. Слушать его сентенции было сплошное наслаждение. В разговорах с нами, первокурсниками, он не признавал никаких табу, с наслаждением и каким-то внутренним злорадством резал правду-матку, резко иронизировал над своими, более титулованными, коллегами-художниками<…>. C годами я все более отдавал себе отчёт, как мне повезло встретить такого человека вначале моего жизненного пути. Повторяю, это был 1968 год. Студентов он любил. Ему нравилось учить нас уму-разуму и ремеслу рисовальщика, которое он знал в совершенстве. Его незабываемое: «Рисуйте по связям... По связям…» до сих пор звучит у меня в ушах...
При всём этом, он был строгим и прямодушным педагогом<…>. Старов не очень докучал нам на практике, дав прийти в себя от интенсивной учебы. Раза три-четыре в неделю он появлялся у нас на своём, невесть откуда взятом старинном велосипеде, на котором он приезжал к нам из Зимарей, что за Соротью, где, вероятно, он снимал комнату в избе. Забавно было видеть, сидя на Савкиной горке, его маленькую фигуру, крутящую педали, и бегущего за ним Шарика, местную собачонку. «Шарик! Шарик за мной!» Слышался его резкий неповторимый голос, когда он переводил свой велосипед через Сороть. Старов был великолепным акварелистом, на его юбилейной выставке (к 80-летию) я увидел много прекрасных акварелей, сделанных в Заповеднике<…>. Дорогой учитель! Я помню Вас всегда.
Раздрогин был полной противоположностью Старову. Тихий и незаметный, хотя и вежливый. Не помню ни единого его слова. Царствие им Небесное обоим!
Лето в тот год выдалось жарким. С утра до вечера, мы бродили по Заповеднику, в поисках сюжетов и объектов для изображения. Впрочем, в первые две недели мы живописали интерьеры.
Выглядело это так: нас запирали на ключ в домике няни, либо в людской, либо в барском доме, чтобы нам никто не мешал работать. Писали акварелью и постановки с моделью. До сих пор у меня на даче сохранился, с тех пор, писанный с натуры этюд старухи-крестьянки с прялкой в руке.
Заповедник мы изучили вдоль и поперёк, не было уголка, куда бы мы ни заглянули. Деятельный Гейченко, собрав нас в саду, недалёко от конторы, рассказывал нам о Пушкине в своей необычной раскрепощенной манере и, поверьте, в этих рассказах и его трактовке, с чела Пушкина слетал весь хрестоматийный глянец, вся высоколобая напыщенность его литературоведческих аранжировок и тягостных лавровых венков. Это был подозрительно живой Пушкин – озорник и выдумщик, рисковый повеса и бабник, радостный раб своих африканских инстинктов, отмеченный редким поцелуем Бога.
Прошло полвека с тех самых пор. Переменчивый ветер времени многое сдул с наших немощных представлений о многих вещах <…> Но что до меня, то мне (спасибо Всевышнему и Гейченко) явилась, всецело овладев мной, одна великая истина, помогающая справляться с одиозной преходящестью дольнего – это оставаться чутким приверженцем себя, ничего не принимать на веру, обрести себя в тонкости своего самоощущения и породниться с Божественной истиной. Иначе говоря – оставаться самим собой и чутко ощущать в себе Бога...
Текст Игоря Сафронова