Как лётчик чуть не стал летуном

Октябрьская революция 1917 года обрушила на русский язык испытание, какого он не знал давно: старые слова покрывались пылью, а новые не успевали рождаться. Потребность в тотальном обновлении речи была так остра, что спор о языке стал делом государственным — достаточно вспомнить орфографическую реформу 1918 года и волну комиссий по пересозданию терминологии.

Удивительным образом в этот проект были втянуты поэты-футуристы — и часть их словесных находок, случившихся ещё до революции, дожила до наших дней в самом обиходном словаре.

Начало 1910-х годов — эпоха авиационного бума. Полёты были в моде, имена авиаторов не сходили с газетных полос, и в языке на глазах плодились «авиационные» слова. Дефицит терминологии был гигантской проблемой: твёрдого названия даже для пилота ещё не существовало, в обиходе конкурировали «летун» и «лётчик», — и победу тогда одержало, как известно, служебное «лётчик», хоть современники и сожалели, что оно не передаёт всю удаль полётов.

Как лётчик чуть не стал летуном, image #1

В этих условиях неологизмы предлагались порой самые неожиданные. Так, на Втором Всероссийском воздухоплавательном съезде (апрель 1912 года) один из докладов был целиком посвящён авиационным названиям: докладчик настаивал на замене иностранного «орнитоптер» русским «греболет», «аэроплан» предлагалось заменить «самолётом», а «аэродром» — «летокругом». Над последним предложением участники съезда «вдоволь нахохотались».

Забавно: из трёх предложенных замен мы сегодня по-прежнему говорим «самолёт», а «летокруг» канул в Лету — хотя судьба этих слов сложилась иначе, чем планировал съезд. Их продвигали не чиновники и не лингвисты, а поэты.

Футуристы (и их соседи — символисты) закрепили в русском языке форму, которой мы пользуемся до сих пор: «атомная» вместо «атомическая» бомба. Хлебников был убеждён, что у звуков есть изначальные, «внеразумные» значения, — и «атомная» звучала для него точнее и весомее. В архивах поэта сохранилась запись, датированная 1921 годом: «Атомная бомба — разорвана (взрыв в Солнце)».

В том же 1921-м Андрей Белый в поэме «Первое свидание» писал:

Мир рвался в опытах Кюри
Атомной лопнувшею бомбой
На электронные струи
Невоплощенной Гекатомбой

Показательно и то, что в первом русском переводе романа Уэллса «Освобождённый мир» (1913) ещё стояло словосочетание «атомическая бомба». Вариант «атомная», который звучит для нас единственно возможным, закрепился в языке во многом благодаря поэтическому чутью Хлебникова и Белого — хотя, вероятно, не только их стараниями, и споры о первенстве продолжаются. Суть состоит в другом: футуристы не столько «придумали» это слово с нуля, сколько гениально предугадали и ввели его в русский язык в том звучании, в котором оно живёт по сей день.

Исторические вычисления Хлебникова находятся на грани науки, истории и поэзии; его творчество — редкий пример синтеза Слова и Числа, вылившийся в итоге в глобальный трактат «Доски судьбы» (1922).

Как лётчик чуть не стал летуном, image #2

Подходя вплотную к творчеству Хлебникова, невозможно обойти футуристическую «Заумь» — и вклад поэта в её развитие. Теоретиком нового языка выступал прежде всего Алексей Кручёных, а сама «заумь», казавшаяся несерьёзным экспериментом, стала ядром лингвистической поэзии Хлебникова. У него этот эксперимент получил собственное имя — «звёздный язык»: язык, свободный от «бытового значения», язык, в котором звучание прямо связано со смыслом.

Положение о «звукосмыслах» — изначальной значимости звука — было прямым противовесом соссюровской концепции произвольности связи между означающим и означаемым. Хлебниковская заумь словно разрывает лингвистику на «до» и «после» — и именно этот разлом позволяет судить о колоссальных масштабах задуманного им преобразования языка.

Проще всего увидеть этот язык в действии. В «Зангези» (Плоскость XII) — полёт описан уже целиком на новоязе:

Они голубой тихославль,
Они голубой окопад.
Они в никогда улетавль,
Их крылья шумят невпопад.
Летуры летят в собеса
Толпою ночей исчезаев…

Каждое слово здесь построено по законам русской словообразовательной системы методом скорнения — «тихославль» на манер «Ярославля», «окопад» как «листопад». Заумь Хлебникова и других футуристов не разрушала язык — она его вытягивала на свет.

Василий Васильевич Каменский
Василий Васильевич Каменский
1 of 2
Василий Васильевич Каменский

Слово «самолёт» в применении к летательному аппарату ввёл поэт-футурист и авиатор Василий Каменский (1884–1961). До этого так называлась лишь пароходная компания, а летательные аппараты именовали «аэропланами», «воздухолетательными снарядами» (так называл их Александр Можайский — пионер авиации, первым запатентовавший авиадвигатель). Новый контекст «самолёту» придал именно Каменский вместе с его другом Хлебниковым.

Как лётчик чуть не стал летуном, image #5

Каменский вообще был одержим лётной лексикой: его «авиаслова» — «крыловейность», «улетан» — звучанием и ритмом передавали саму фактуру полёта. А гнездовой словарь Хлебникова на основе корня «-лёт-» насчитывает около восьмидесяти единиц: «летайность», «летавица», «летоба», «летище», «полетучий», «воздухолёт»… Часть этих слов какое-то время даже была в активном обороте — «воздухолет(ание)», «неболёт», «солнцелет(ный)». Большинство вышло из употребления, но сам корень «-лёт-» футуристы сделали символом эпохи авиации.

Как лётчик чуть не стал летуном, image #6

Владимир Маяковский внёс свою лепту уже не в поэтический, а в разговорный язык. Его знаменитое «улица корчится безъязыкая, ей нечем кричать и разговаривать» (поэма «Облако в штанах», 1915) — само по себе акт словотворчества: «безъязыкая» — окказионализм, оживающий в строке как метафора немой, не имеющей собственного языка эпохи городской массы. Благодаря Маяковскому в живой речи прижилось выражение «ежу понятно» — оборот, который Маяковский использовал в «Сказке о Пете, толстом ребёнке, и о Симе, который тонкий» и который с тех пор звучит в бытовых разговорах и спорах по всей стране.

Игорь Северянин, эгофутурист, ввел в разговорный язык слово «безда́рь». Прижился вариант ударения на первый слог, но поэт сделал акцент на корень «дар».

В его стихах блоками проходят слова новой урбанистической эпохи: «Восхвалив АВИАЦИЮ, осуждает Китай» («Нелли»,1911); а также слова автобус, автомобиль, ажур, аэроплан, асфальт, буер, дирижабль, лаборатория, мотор, пропеллер, синематограф (закрепившийся в языке как «кинематограф»), экспресс; прилагательные «ажурный», «шоссейный», «элегантный», «экстазный», «эластичный», «эстетный» и даже глагол «бравурить».

«Шофёр» Северянин произносил как «шоффэр» — явно под французскую кальку. Его стихи — точный слепок языковой моды 1910-х: модернистские заимствования ещё были чужими, и поэт рифмовал их, осваивал в русском языке.

Как лётчик чуть не стал летуном, image #7

Полубессознательное словотворчество - явление в процессе "оречевления", отмеченное в поэзии футуристов.

За внешней вычурностью неологизмов стоит важное языковое открытие: они первыми обратили внимание на полубессознательный процесс, которым каждый носитель языка пользуется в быту. Приставочно-суффиксальным методом — сами того не замечая — мы строим слова постоянно, и окказионализмы регулярно возникают в процессе речеобразования, чаще всего в бытовом диалоге.

Отсюда — вторая, менее заметная сторона футуристического словотворчества: народность. Речь у Хлебникова и Маяковского отражает подвижность и изменчивость живого языка; их стихи вбирают и просторечие, и уличный говор, и парламентские кальки, диалекты и даже брань. При этом исконно русские корни Хлебников ценил превыше всего — его словообразовательные гнёзда (например, с корнем «люб» и вышеупомянутый «лет») вырастают из старой, органичной основы. Эксперимент оказался не подрывом языка, а его гипертрофией: слово раскрывалось во всей своей изобразительной потенции.

Из всего, что предлагали и придумывали футуристы, в языке уцелели единицы: «самолёт», «атомная бомба», «ежу понятно», «автобус» и многие другие. Но главное наследие не в словаре, а в методе: они показали, что язык — не окаменелость, и не просто система. Его можно воссоздавать в разговоре.

Язык — живой материал, который можно и нужно строить. Новое слово рождается в поэзии, а поэзия — акт свободного, неограниченного творчества, воплощающий собой живой язык. В авангардной поэзии были заложены первоосновы словотворчества, не замкнутого рамками устоявшихся языковых норм. Именно поэтому многие футуристические метафоры, неологизмы и окказионализмы актуальны по сей день в своей неординарности, динамичности и точности выражения.

5 views·1 share