Что делать нам — христианам?
Одной из главных задач революции было уничтожение Церкви и создание нового человека, который забыв о своей Небесной Родине, принадлежал бы только земле.
Создание нового психологического типа осуществлялось совместными усилиями политиков, социологов, идеологов, армии и сети «осведомителей». Концентрация средств массовой информации и всецелое подчинение их государственной идеологии, система воспитания и обучения, представляющая собою табуирование религии и постоянные инъекции атеизма, бдительный контроль над умами со стороны спецслужб, террор общественного мнения, который чувствовала каждая личность, — делало страну похожей на военный лагерь, который должен был противостоять Церкви — Царству Христа в сердцах людей. Но эта тотальная мобилизация проводилась с позиции идей, а идеи требовали определенной, хотя бы глубоко деформированной и искаженной морали. После таких опытов и эксцессов, как общество «Долой стыд!» и попытки упразднить семью, настал другой период, когда понадобилось взять на вооружение определенные нравственные принципы, оторвав их от корня религии, иначе — пафос строительства и мужество во время войны были бы невозможны. Поэтому общество того времени создало парадокс: террор и своеобразный аскетизм во имя утопической идеи. Но в этой искаженной нравственности еще подспудно и невидимо действовала инерция христианства, поэтому значительная часть народа, даже под прессом насилия и произвола, сохраняла понятия о чести, о человеческом достоинстве, о долге и сохраняла тот внутренний голос души, который мы называем совестью; и это деформированное общество понимало, что такое добро и зло, и по-своему стыдилось греха.
Теперь началась другая эпоха, с другими сложностями и трудностями. Когда был достроен Иерусалимский храм Зоровавеля на месте сожженного, то слышались одновременно радости и рыдания. Народ кричал от радости — что кончилось время плена, возобновлено святилище, во дворах которого можно по-прежнему приносить жертвы; но немногие старцы, видевшие в детстве Соломонов храм, плакали, сравнивая его красоту с новой постройкой, а некоторые прозорливцы предчувствовали грядущие бедствия и новое, еще более страшное, разрушение храма.
Вечное спасение обусловлено верой и нравственностью. Орел может взлететь ввысь, опираясь на два крыла. В недавнем прошлом у этого орла было повреждено крыло, но он мог еще летать, хотя бы с болью. Теперь и другое его крыло поломано.
Орел — это подобие человеческой души. Его веру мучили и притесняли, но окончательно сломать и вырвать ее внешние силы не могли; даже под угрозой смерти христианин может сохранить веру. Другое крыло — нравственность, которая еще не подвергалась систематическому гонению. Человек с сильной волей мог быть нравственным и находить удовлетворение этого чувства в своей семье или в кругу друзей. Теперь мы очутились перед лицом нового парадокса: вера разрешена, а нравственность уничтожается. Ворота тюрьмы распахнулись, но узники оказались на территории публичного дома; даже в тюрьме была своя нравственность, несмотря на весь ужас и бесправие. А здесь слово «нравственность» звучит как пережиток, антипод свободы, который надо уничтожить. Если раньше, чуть ли не с детского сада, ребенку делали прививки атеизма, то теперь глаза этих детей привыкают к картинам самого грязного разврата. А ведь детские души впечатлительны. Они впитывают в себя, как губка, то, что видят и слышат. Их психика во многом обусловлена подражанием, они стараются копировать взрослых. В этом растлении повинны все, включая родителей.
Разврат для своего осуществления требует от человека уничтожения нравственности и отказа от идеи. Остается одна идея, вернее, одна цель — выжать все «наслаждения» из жизни, как выжимают сок из граната, а остальное отбросить, как ненужную шелуху.
Может ли сохраниться душа человека, когда он с детства варится в этом «ведьмином» котле? Разве разврат — это свобода, а не насильственное превращение человека в свинью? В таком случае наркомания и пьянство — тоже свобода!
Теперь строятся храмы, но будет ли свободна вера? — Нет! Вера содержит в себе нравственное начало, значит — осуждение греха. В Евангелии развращенный мир осужден, как Содом и Гоморра, только Господь терпит его ради праведников, неведомых для этого мира.
Чем были вызваны прошлые кровавые гонения на христианство? Ответ дан в Евангелии: тьма ненавидит свет; именно свет Христов показал и раскрыл уродство, безобразие и обреченность греха. Развращенное сердце ненавидит чистоту как свою преграду, поэтому ненавидит Христа.
Христианство начало казаться людям цепями, которые надо сбросить с себя, поэтому они так легко бросились в пламя революции. Теперь дистанция между учением Христа и нравственным состоянием мира все время увеличивается, значит, растет потенциал ненависти мира к Церкви. Сначала это проявится в спорадических гонениях против наиболее стойких в своей вере и традициях христиан, которых будут травить и называть фанатиками, человеконенавистниками и невеждами. В недавнем прошлом атеизм показал свой демонический лик. Это был взрыв ненависти против Бога. Каким глумлениям и истязаниям ни подвергалась Церковь. Но разве эти силы теперь исчезли бесследно? Они ждут только своего времени, чтобы опять со всей силой ненависти, лживого ума и беспощадной волей обрушиться на Церковь, которая даже молча обличает мир.
Теперь сексология вырождается в патологию. Может быть, будет скоро время, когда объявят год Сапфо, и представительные делегации совершат «паломничество» на Лесбос или когда матери в день рождения ее ребенка будут давать, как праздничный подарок, комплект противозачаточных средств...
Что делать нам, христианам? В Апокалипсисе есть образ: женщина с ребенком на груди бежит от дракона в пустыню. Надо жить в этом мире как в пустыне, проходя мимо его отравленных приманок. Надо бежать от мира в свое сердце.
Когда Господь незадолго перед своими страданиями увидел с вершины горы Иерусалим и храм, сияющий в лучах солнца, то глаза Его наполнились слезами. О чем плакал Господь?