Кто ищет назидания у хасидов?

Есть какая-то закономерность: люди, отступающие от православия, как Владимир Соловьев, прот. Сергий Булгаков, вдруг начинают проявлять особую симпатию к раввинистической, иудаистской литературе, как будто хотят заполнить вакуум, образовавшийся в их душе. Так что митр. Антоний (Блюм) в этом отношении имеет предшественников.

Неужели патристика и агиография настолько бедны, что за назидательными примерами митрополит «отправляется» в синагогу? Если бы он чувствовал, как некорректно он поступает с его православными читателями! Кроме того, примеры, взятые из антихристианского духовного мира для назидания христианам, всегда будут фальшивы, всегда будут звучать диссонансом, хотя люди, не включенные в церковную жизнь, как люди с неразвитым музыкальным слухом, не сразу почувствуют эти ложные ноты.

Митрополит пишет: «Мне вспоминается рассказ из жизни хасидов об одном молодом раввине Цусия» (Кн. «Может ли еще молиться современный человек», ответы на вопросы, с 314). Следует отметить, что хасидизм — одно из фанатичных и враждебных христианству течений в иудаизме. Он возник как оппозиция к официальному иудаизму и проповедовал необходимость экстатических состояний, основываясь на учении каббалы и цадиков (так называемых праведников), а затем слился с раввинизмом. Митрополит подчеркивает молодость раввина, впитавшего в себя соки хасидизма, как бы говоря: «Смотрите, как там быстро вырастают праведники». Этот раввин, по словам митрополита, «умел воздействовать потрясающим образом на всех людей, возбуждая в них покаяние, возбуждая в них новую жизнь». Такой тон православного иерарха и такая характеристика были бы более уместны по отношению к св. Иоанну Крестителю; и что это за выражение «на всех людей»? — неужели митрополит тоже готов каяться перед хасидом, ведь он не исключает себя из числа «всех людей»? Господь и Иоанн Предтеча призывали к покаянию перед наступлением Небесного Царства — царства благодати, а хасиды призывают к покаянию, обещая пришествие иудейского мессии. Неужели митрополиту неизвестно, что хасиды называют Пресвятую Богородицу блудницей, неужели он не чувствует в этом нравственного оскорбления? Какой бы человек стал цитировать в назидание себе и другим слова того, кто обругал и оскорбил его родную мать, даже не извинившись. А честь Девы Марии должна быть для христианина гораздо выше. В чем может каяться хасид? Например, он должен каяться, если прочитал Евангелие, так как эта книга строго запрещена в кругу хасидов, как «ложная весть». Как после этого понять часто повторяющееся у митрополита слово «мы»? Он и православные или он и хасиды? Ведь «мы» означает солидарность. Вряд ли раввин Цусия в своих проповедях цитирует Антония Сурожского: его погнали бы из синагоги, и мы добавим — «хорошо бы сделали!».

Почему для митрополита вдруг патристика оказалась узким хитоном, а агиография — пресной пищей? Человек, занимающийся Иисусовой молитвой, должен видеть глубины православной патристики, которая по существу неисчерпаема. Какую скудность православия он хочет восполнять? Это грозное предостережение. Некоторые священнослужители говорят: мы много лет участвовали в экуменизме, но остались православными. Так ли это? Вы православные в ритуале, а вы уверены, что ваше сознание не начало подвергаться коррозии, только в разной степени. Если такой талантливый проповедник, как митр. Антоний, несмотря на занятия Иисусовой молитвой, не устоял перед отравой экуменизма и стал другим человеком, то что же говорить о тех, кто не может противопоставить ничего против этого феномена современности: ни знаний, ни молитвы, ни детской веры? Если митрополит с Иисусовой молитвой ищет назидания у хасидов, то что же остается другим экуменистам?

Впрочем, перейдем к примеру. По словам митрополита, раввин, слушая кающегося, «ступень за ступенью спускался до глубин его греха, связывал корни его души со своей душой и начинал каяться в его грехах, как в своих». Здесь с высоты «своей праведности» раввин спускается к заурядному иудею, он медленно, ступень за ступенью принуждает себя войти в глубину его греха, затем привязывает себя к чужому греху, как веревкой к мертвецу, а затем кается в его грехах, как в своих; но они лишь привязаны, то есть взяты на время. Что касается православного подвижника, то он не спускается к грешнику, который кается перед ним, он считает себя грешником больше, чем тот человек, который приносит исповедь. Он не привязывает себя ни к каким корням, а видит те же самые грехи, только в большей степени в собственной душе. Раввин надевает на себя маску грешника и играет в покаяние, может быть, талантливо, но ведь привязывают не лицо, а маску! А православный подвижник чувствует в своей душе реально все грехи, присущие миру. В Патериках митрополит мог бы найти более правильные и, если угодно, поразительные примеры.

Митр. Антоний как будто забывает о том факте, что само понятие греха у христиан и у хасидов далеко не одинаково. Например, если христианин найдет вещь, принадлежащую хасиду и утаит ее, то это для христианина грех, как бы пассивная кража. Если хасид найдет вещь, принадлежащую иноверцу, и утаит ее, то он не согрешит, так как этот случай оговорен в талмуде. Но главная опасность таких примеров заключается в том, что у православных вырабатывается неправильное отношение к другим религиям, грань между ними и православием постепенно стирается. Если у хасидов происходят такие нравственные чудеса и потрясающие примеры любви и покаяния, то почему бы ближе не ознакомиться с литературой хасидизма, сначала в познавательных и нравственных, а затем в духовных целях? Согласно экуменическому мышлению, православие — хорошо, а православие плюс хасидизм — еще лучше. Таким образом, митр. Антоний, сознавая или не сознавая этого, подобно Владимиру Соловьеву, закладывает предпосылки для будущей проповеди о соединении христианства с иудаизмом. Это не только экуменическое мышление, но и экуменический прием под видом примеров рекламировать чуждое для православных мышление, разрушать ориентиры и границы православия и даже намекать, что нам надо учиться любить Христа у тех, кто отверг Христа...

Христианство чуждо антисемитизму, поскольку антисемитизм отрицает иудея как личность и смотрит на принадлежность к нации как на потенциальное преступление; но мы должны ясно и твердо знать, что Евангелие и талмуд несовместимы. Надо любить человека, но из-за этого вовсе не следует изменять вере.