МАТЬ

Моя мать умерла год назад, и весь этот год, каждый день, я думал, как выглядит ее тело. Там уже кости? Или же есть что-то, что напоминает старую кожу, туго обтягивающую череп, грудную клетку и остальную часть тела? Я бы мог обратиться к медицинским книгам или же даже к интернету, чтобы узнать, как разлагается живая плоть, но даже сама мысль об этом вызывала во мне отвращение к себе, стыд за то, что после ее смерти, после ее жизни, в которой я принимал участие с самого рождения, меня волнует лишь ее состояние в гробу, под землей, тем более зимой. Я пытаюсь вспомнить что-то другое о ней, но тогда все, что мне приходит в голову, — это ее похороны. Она лежала в шестиугольной вытянутой коробке с лакированными стенками, ее руки скрещены на груди, а на лице не осталось ни одной сокращенной мышцы, которая бы говорила о ее последней эмоции, о мыслях перед смертью - ничего, только маска, надетая рукой небытия. При этом меня и не волновало, что ни одного воспоминания мне не приходило в голову, волновал лишь гроб, лежащий в земле, и все биологические и химические особенности человеческого тела после смерти, и не волновало, что однажды и я окажусь там. Не думаю, что это то, что стоит познавать. С детства нас учат познавать только самое прекрасное: нас водят в парки, вручают подарки на новый год или дни рождения, радуются каждой нашей пятерке в школе -, но никогда нам не показывают то, с чем придется столкнуться каждому. Нас учат, что жизнь надо любить, и любить надо людей, и везде искать любовь, но как найти любовь в мертвом теле, в одиночестве?

Воспоминания о ней ко мне приходили лишь постепенно, что заставляло меня чувствовать вину, словно я сам приложил руку к ее смерти, к ее старению, к ее болезни, словно я ступил на тропу, ведущую меня к причине ее погибели, и причиной этого являлся я. Первое воспоминание было связано с утром и пришло зимой, когда я проснулся в холодной комнате и не хотел выбираться из-под одеяла, как это бывало в детстве перед детским садом; тогда мать садила меня к себе на колени и прижимала к себе так сильно, что пропадал холод и я чувствовал запах ее одежды. Не нужно было гладить по голове, спине, говорить ласковые слова: достаточно только обнимать меня – и тогда я пойму, что она любит меня. Когда это воспоминание всплыло передо мной, я удивился, как удивляется человек, впервые увидевший закат. Наверное, я просто не понимал, что нужно чувствовать в такие моменты. Нужно ли заплакать? Найти в себе тоску?

К тому моменту я работал в небольшом кафе поваром и познакомился с женщиной по имени Нурзат. Она работала там уже семь лет. Она была доброй. Она улыбалась, когда мы встречались, ведь каждый из нас напоминал себе, что в этом мире всегда есть тот, кто поймет наши тоску и страдания. Каждый вечер после работы за ней приходила ее дочь, ученица одиннадцатого класса, и каждый раз, в момент их встречи, я желал увидеть улыбку на лице Нурзат, улыбку, с которой начинается ее настоящая жизнь, ее истинное «я», которое будет воплощаться и в ее дочери. И почему дочь всегда приходила к ней каждый вечер? Потому что любила. Для меня это высшее проявление любви: матери не приходилось ехать в автобусе в одиночку, как это бывало со многими женщинами, которых я встречал по дороге домой, которые смотрели в окно, где уже темно, холодно и одиноко. О чем они думают в тот момент? Наверное, ни о чем. Потому что об одиночестве не думают. Ею живут. А вот Нурзат слушала, как прошел день ее дочери в школе, и она то улыбалась, то расстраивалась, то рассказывала, какие посетители приходили в кафе; ее глаза становились шире, когда ее наполняли эмоции, а порой грустили, когда она не могла понять, как могут люди быть такими несчастными. А что потом? Они приедут домой, снимут верхнюю одежду, вместе приготовят ужин, а затем лягут спать. Да, вот это жизнь. Вот это любовь.

Моя мать никогда не делала мне ужина. Она работала ночами, только и успевала мне утром сделать завтрак, отвезти в школу, но при этом я никогда не чувствовал себя одиноко. Мы жили в двухкомнатной квартире, я спал в одной комнате, а она в гостиной, в которой я каждый вечер ей готовил постель, то есть расстилал диван, стелил простыню, укрывал одеялом, при этом распахнув его в воздухе и нежно уложив, как легкую скатерть на стол, и двумя подушками и представлял, как она ложится, положив руки под подушку, укрывшись одеялом до самой головы, закрывает глаза и засыпает в тишине комнаты. Однажды я вернулся со школы раньше, чем она ушла на работу, вошел в гостиную очень тихо, зная, что она еще спит; и вот она лежит, мир замер, свет вечернего солнца застыл на стене, и лишь ветви деревьев качались за окном. В такие моменты я чувствовал, что о ком-то забочусь, что чья-то жизнь зависит и от моего существования. Я ее любил.

Только тогда я стал понимать всю странность и нерациональность природы воспоминаний. Воспоминания – совершенно другая жизнь, никогда не знаешь, что попадется тебе в следующий раз: то, что заставит тебя улыбнуться или заплакать. И прошлое каскадом наплывало мне на голову, и я не знал, что с ним делать, и не понимал, зачем они вообще приходят в мою жизнь. Описать их в дневнике? Рассказать кому-то? А что дальше? В животном мире они используются для выслеживания жертвы, для возвращения в стаю, для обучения охоте, но какой смысл держать в голове воспоминания, которые приносят одну лишь боль, смотреть на полную радости или печали время, которое уже никогда не вернуть? И я пытался найти в них путь к истинной сущности моей матери, найти место ее реального объективного существования в мире, где ее уже, по сути, нет.

Вспомнил… Она ведь тоже потеряла свою мать. Мне тогда было 12 лет. Бабушку я не особо помню, приезжал к ней крайне редко из-за матери, которая и сама-то особо не поддерживала с ней связи, и их нить, обычно протягивающаяся между матерью и дочерью, была готова вот-вот оборваться, как мне казалось. Но когда бабушка умерла, а я сидел в это время в своей комнате, по всему дому раздался пронзительный крик матери, сложно кто-то ударил ее ножом. А затем…снова похороны. Мать не плакала. И только сейчас я задаюсь вопросом, почему? Потому ли, что все-таки ею взял верх ее безразличие к судьбе и прошлому, и будущему, которое могло быть у них обеих, ее матери, или же она смирилась с тем, что рано или поздно мы остаемся одни?

В каждый день рождения бабушки, в октябре, когда уже опадают листья на сырую землю и желтые, красные деревья становятся как-никогда ближе к природе вечернего пламени солнца, мать посещала кладбище, где была похоронена бабушка, и убирала листья, протирала могильную плиту и клала гвоздики, затем вставала перед плитой, на которой выгравировано лицо ее матери и молчала. И вновь…воспоминания. Я называл этот день днем молчания. В этот день мать ничего не говорила мне. Я никогда не понимал, зачем она берет меня с собой, тем более что мне было больно находится в этот день рядом с ней, я чувствовал себя ненужным, я даже ревновал мать к бабушке, что ее любовь к умершему человеку настолько сильнее любви ко мне, что она предпочтет сделать вид, будто меня не существует. Не скажу, что теперь я понимаю свою мать. Думаю, я никогда не смогу ее понять. Но я представляю, что матери было ужасно одиноко в этот день, что ей было страшно вновь увидеть лицо своей матери над могилой в одиночку, что если бы она пришла туда без меня, то вообразила бы себе, что она никому не нужна, что ее никто не любит и не полюбит так, как любила ее бабушка; и тогда ком надувается в моем горле. И я начинаю понимать, почему она всегда молчала в тот день: если бы я или она сказали бы хоть слово, то она бы разразилась в слезы. Ее слезы, наряду с ее беспомощным криком, - самое страшное, что я когда-либо видел и слышал в своей жизни.

Она плакала и кричала, когда ее избивал отец, и ей приходилось со слезами вести меня в детский сад. В детский сад ведь идут не думать о жизни, так? Туда идут удовлетворять детское любопытство, набираться познаниями о счастье и радости, но путь мой в это царство грез лежит через тернии страданий, слез и криков. Слезы матери – это доказательство того, что нас никогда не ожидает то, чего ждем мы. Жизнь подает нам то…ну, то, что подает, и либо ты принимаешь, либо заканчиваешь жизнь самоубийством. Я выбрал первое только потому, что мне было интересно, какое воспоминание готово выступить передо мной следующим.

Квартира нам досталась после смерти бабушки, и насколько я помню, за двадцать лет там ничего не поменялось и до сих пор остается прежним, каким было в детстве, отрочестве и юности не только моем, но и моей матери; и квартира эта не хранила в себе ни толики жизни, которое когда-то господствовало в нашей стране, словно она была отделена от пространства и затеряно во времени. В особенности от времени, когда была жива моя мать. Что из всего этого принадлежало ей? Что из всей этой квартиры она любила, никому не рассказывая об этом? Где она хранила секреты? Но у нее не было никаких секретов, было только то, на что у нее не хватало сил рассказать, о чем больно было вспоминать и думать; она только хранила в себе все и надеялась, что это гадкое, темное и мрачное останется в глубине ее души и никогда оттуда не выберется, чтобы испортить ее жизнь, которую она пыталась наладить. И у нее получалось налаживать нашу жизнь, только не хватило времени.

Среди старых фотографий я нашел видеозаписи, которые мама иногда снимала, когда я был маленьким. На них она была еще молода, а самое главное, счастлива. На них она всегда улыбалась и любила.

"Так. Сегодня 6 июня. Это первая запись на нашу видеокамеру. И... мы поехали на пляж. У моего сына день рождения, мы приехали к этому озеру. Мы здесь часто бываем летом. Вот он там стоит. Ванечка! Помаши рукой на камеру! Только не плавай далеко, хорошо? Сегодня ясная такая погода. Вода теплая. И народу так много. Но все равно хороший день. Сейчас мы поедем в пиццерию, ему очень нравится. Почему бы и нет в его день рождения то. Эмм, ну вот. Я буду снимать все, что с нами произойдет сегодня. Просто мне не хочется забывать этот день. Я купила эту камеру недавно специально для этого."

"Иди ко мне, давай снимем себя. Садись. Меня зовут Мария, и мне 27 лет. А это мой сын, Ваня, и ему...сколько тебе, ну-ка скажи. Правильно, 5 лет. Ты моя умничка"

"Мы только что приехали в пиццерию, и я сказала ему сходить помыть руки, а сама дала официантке тортик. Они там зажгут свечки, все такое, вынесут. Надеюсь, ему понравится. Так, надо кассету проверить, а то еще закончится, когда не надо. "

"Вот мы взяли очень большую пиццу. Тут всякие овощи, колбаски, еще сыр такой вязкий, да? Как тебе, нравится? Вообще вкусная, да? Может еще возьмем? Не хочешь? Объелся? Иди ко мне, мой мальчик! Дай я тебя поцелую! Ты мой хорошенький!

Ой смотри, нам что-то несут! Смотри смотри! Тортик, смотри! Ура, тортик! С днем рождения! С днем рождения! С днем рождения! Давай, задувай свечки! Еще-еще немного. Ну давай тогда со второго раза, ничего страшного. Ура-а-а! С днем рождения тебя, мое солнышко!"

"Еще раз: сегодня 6 июня, у моего сына день рождения, и... и я тебя очень люблю. Да? Ты же знаешь, что я тебя люблю? Я тебя так сильно люблю. А маму ты любишь? Сильно любишь? Даже сильнее чем я тебя? Дай я тебя поцелую. Я так сильно тебя люблю."

"Смотрите, он уснул, прямо в автобусе. Вечер уже все-таки. Устал, наверное. Он такой красивый у меня. А за окном огни красивые. Жаль, что он их не видит. И... если ты увидишь эту запись спустя долгое время, я хочу, чтобы ты знал, как я тебя люблю. И я так счастлива, что встретила тебя. Я думаю, что если бы я не любила тебя, то никогда бы не родилась. И я счастлива, что сейчас ты рядом со мной. И я думаю, что ты всегда будешь рядом со мной. И я буду с тобой, ведь я...люблю тебя. Я тебя очень люблю, и мне так страшно, что мне придется расстаться с этой жизнью, с тобой. Да, вот так вот."

"Вот мы и дома. Он еле как дошел. Я думала, что смогу дотащить его, но он уже слишком тяжелый. Я уже не могу даже как раньше утром посадить на колени и обнять его. Мне всегда так нравилось это делать."

"Я только что посмотрела все, что сняла за день, и мне стало так грустно. Я видимо была так заворожена этим днем, что все забыла, и только вспомнила через записи; и грустно, что даже такие счастливые воспоминания однажды забудутся. Но я всегда буду любить своего сына, и я думаю, это намного важнее воспоминаний."

"Вот он спит. Еще маленький он все-таки. Ну-ка, ложись вот так, удобнее будет. Спокойной ночи, мой хороший"

"Я так много всего вспомнила. Как он только начал ползать, ходить. Прямо знаете, будто я видела всю жизнь, как вообще она зарождается. Ой, не знаю, сложно все это. Наверное, я тоже сильно устала, ха-ха. Чтож, я думаю на этом все. Это был прекрасный день. И я думаю, таких дней будет еще много. И надеюсь, я смогу их заснять или хотя бы запомнить. Боже, не могу, слезы наворачиваются. Если ты однажды это увидишь, я хочу, чтобы ты знал, как люблю тебя. Я так хочу увидеть тебя взрослым. Ну все, пока-пока. Всех люблю. Всем спокойной ночи. Чмок."

В них она пыталась отразить и сохранить свою жизнь, но раз уж она перестала снимать, то скорее всего, что-то пошло не так; возможно, она поняла, что одних только кадров, фотографий и записей на бумаге недостаточно, чтобы оставить в этом мире часть себя. Все материальное однажды исчезнет. И мы однажды исчезнем. И никто не узнает, кем мы были на самом деле. А может быть, и не важно, кто мы такие? По крайней мере, для людей, которые любят нас.

Мама, где же ты?

-Ну что, идем? – спросила меня Нурзат.

Моя смена закончилась одновременно с ее, и Нурзат предложила мне прогуляться с ней и ее дочерью в ближайшем парке. Это было их ежегодной традицией – встречать осень со всей ее желтеющей листвой и ласковым ветром в тихом парке, идти по дорожке, которая, как кажется, никогда не закончится; и вот я стал участником их времяпрепровождения. Мы дошли до самой гущи парка, в котором казалось, что уже находишься к глубине леса; сели на деревянные скамейки со столиком, Нурзат налила в стаканы горячего чаю, угостила меня, и тогда наступила тишина. Да, точно, как в те дни. И я также боялся что-то сказать.

Подул ветер, и тогда во мне стали не просыпаться забытые воспоминания, а просачиваться жизнь, которая вот уже миллионы лет не прекращается, та жизнь, приведшая меня в этот парк, та жизнь, что приводила мою мать к могиле бабушки, и жизни каждого, кто мне был дорог, стали так материальны и ясны передо мной, что уже ни одно воспоминание не имело никакого смысла. Воспоминание – это письма, которые никогда не дойдут до адресата, и в этом нет трагедии, потому что достаточно лишь того, что что-то побудило тебя написать эти письма. Я не стал думать, что переживала Нурзат, когда она потеряла свою мать, не стал думать, что будет переживать ее дочь после ее смерти: я отчетливо видел, как само присутствие Нурзат в жизни своей дочери отражается и растет в душе ее дочери. Нет ни прошлого, ни будущего: есть я.

Мы говорили, мы смеялись, мы жили. Затем настало время прощаться, я смотрел, как они становятся все дальше и дальше от меня. Но я чувствовал их присутствие в своей душе, чувствовал, что во мне есть что-то, что составляет меня. И этого достаточно. Идти вперед, даже если путь ведет в никуда.

Автор Монгуш Тумен-Байыр Роман-оглу, специалист отдела информационно-аналитической и методической деятельности Республиканского центра народного творчества и досуга