Спор о благосостоянии населения в Российской Империи: часть I
Краткое предисловие
«Была ли русская революция процессом случайным или закономерным?» – этот вопрос будоражил умы многих историков и исследователей изучающих Российскую Империю. На основе исследований советских историков были сделаны выводы об уровне потребления в Российской Империи, который не просто был низкий, а ещё и понижался, что в свою очередь вызвало революцию, война была лишь последним толчком. Эта версия во времена Советского Союза считалось истиной на официальном уровне. Даже многие западные историографы косвенно подтверждали это. Так, например, Г. Робинсон писал о том, что причина революции была в ухудшении положения народных масс.
В 1980-ых годах вышеописанная точка зрения начала ставится под сомнение. За предоставление альтернативной точки зрения мы должны быть благодарны П. Грегори, П. Гатрелле, С. Хоку и другим авторам. Приводя собственные методологии расчета душевого потребления и производства они пришли к выводу, что российская экономика находилась на пути развития, причем не самого медленного, а так же уровень потребления уверенно увеличивался. Эту точку в конце концов разделил Борис Миронов, он не только утверждал о повышении уровня потребления, но и о том, что оно было достаточным. Эту версию он описал в своей книге «Благосостояние населения и революции в Российской Империи». Эта книга вызвала большой резонанс у исследователей и историков. Были те, кто считал труд Миронова «революционным», но были и скептики, которые считали труд Миронова ненаучным. Статья и представляет собой анализ критики Миронова и создана чтобы наконец-то определится – кто же на самом деле победил.
С. Нефедов и неомальтузианство vs Б. Миронов и А. Давыдов
До резонанса вызванного Мироновым в отечественной историографии доминировал взгляд который основывался на классической мальтузианско-рикардианской экономической теории. Этот взгляд гласил, что причиной революции была ограниченность пахотных земель и вместе с этим рост урожайности, эту теорию вывели Е. Ригли и Р. Шофилд, и исходя из этого была такая ситуация, когда объем продовольственных ресурсов был ограничен так называемой «ёмкостью экологической ниши» (carrying capacity). Это состояние описано известным уравнением Ферхюльста, однако наша работа публицистическая, и я не хочу мучать читателей хитроумными формулами и уравнениями.
Согласно этому уравнению в ситуациях когда снижается потребление и растет население происходит демографической цикл. Численность насилия стабилизируется и находится в состоянии равновесия – когда количество людей умерших от голода компенсируется высоким количеством новорожденных людей. Катастрофическое число бедняков и перенаселение приводит к голоду и восстаниям, которые перерастают в революции. Период критического голода и восстаний в рамках мальтузианско-рикардианской теории называется «голодным гомеостазисом». В одних случаях этот период продолжается несколько десятилетий, а в других сразу же приводит к катастрофе. На эту ситуацию так же влияют случайные факторы (катастрофа вызванная, например, извержением вулканов или ураганами; неурожай; эпидемия).
Именно этих взглядов придерживался главный критик Б. Миронова — С. Нефёдов. Так, он приводил аргументы о наличии демографических циклов: в странах востока наблюдалось около 16 циклов, 13 из которых привели к революциям и переворотам (С. Нефёдов «Теория демографических циклов и социальная эволюция древних и средневековых обществ Востока»). Эти перевороты сопровождались массовыми смертями и переделом земли из-за чего на время проблема цикла исчезала, но население вновь росло. С. Нефёдов утверждает, что в Российской Империи наблюдался этот демографической цикл вызванный голодным экспортом, то есть потребление специально занижалось дабы больше продукции шло на экспорт.
На формирование теории демографического цикла повлияли множество немецких, английских и французских ученых: основателями этой концепции можно назвать Ф. Броделя и Э. Ле Руа Лаюдри, затем их усовершенствовали В. Абель и М. Постана. Наконец, полностью сформулированной концепция демографического цикла стала после исследования Голдстоуна, который показал роль голодного гомеостазиса в революциях XVII-XIX вв. Так же, П. Турчиным (а затем и Д. Комолсом) была построена целая математическая модель объясняющая схему Голдстоуна.
Вернёмся к России в начале XX века и попытаемся понять, что же говорит теория демографического цикла о состоянии Российской Империи. Для того, чтобы ответить на этот вопрос, необходимо проанализировать состояние потребления до революции. Такая статистика в основном создаётся благодаря данным губернаторских отчётов. Компиляция таких отчётов была предоставлена А. Нифонтовым который провёл анализ отчётов говорящих о критическом состоянии потребления. На этих отчётах и строилась пессимистическая аргументация исследователей того времени. Но сам Нифонтов пришел к выводу, что подобная статистика несправедлива.
Вскоре этот взгляд был принят большинством исследователей. И. Ковальченко провел анализ урожайности и пришел к выводу, что в начале XIX в. средний уровень сбора был высоким – более 24 пудов на душу населения. К середине того же века урожайность упала до 19 пудов. От 19 пудов мы разумеется отнимаем 2 пуда которые шли на корм скоту в среднем (И. Ковальченко «Динамика уровня земледельческого производства России в первой половине XIX в.» С. 73-74, «четверти» которые использовал Ковальченко переведены в пуды, 1 четверть равна 7,8 пуда). Таким образом неомальтузианцы, в том числе и С. Нефёдов, приходят к выводу, что в Российской Империи снижалось потребление и росло население. В итоге к XX в. потребление упало ниже допустимой нормы в 15,5 пудов.
Миронов использует свою статистику сбора и здесь Нефедов справедливо критикует его. Данные Миронова взяты у Е. Зябловского, методика у него не оговаривается. Непонятно, как была проведена экстраполяция на 50 губерний, когда данные у вышеупомянутого исследователя только для 10 губерний. Миронов так же повышает уровень сбора на 10% ссылаясь на И. Вильсона. Однако данные Вильсона были раскритикована В. Яцунским и А. Нифонтовым, которые утверждали о завышении статистики.
Все эти замечания безусловно полностью справедливы, однако сам Нефёдов предлагает не лучший вариант подсчёта сбора, а именно данные ЦСК МВД. Я вам опишу метод подсчёта ЦСК: в волостные правления (и землевладельцам) рассылались специальные опросные листки. Путем анкетирования выяснялась площадь посевов и высота урожайности на единицу площади, а затем умножение первого показателя на второй давало величину валовых сборов культур в отдельной волости. Между тем крестьяне из-за «податных опасений» негативно, а иногда и агрессивно воспринимали разного рода опросы, анкетирование и т. п., направленные на выяснение истинного положения дел в их хозяйстве. Они по-прежнему ассоциировались у населения с переписями-ревизиями времен крепостного права, т. е. с податями, и иногда вызывали неадекватную реакцию крестьян, поэтому занижение статистике было явное – крестьяне не говорили о реальном положении дел. Так, например, один агроном, в самом начале своей карьеры собирал сведения о кустарных промыслах и описал при анкетирование следующее поведение крестьян когда они узнали об анкетировании: «В одно селение я приехал как раз в разгар свадебной попойки. Меня окружила пьяная толпа с вопросами: кто такой я и зачем приехал? После моего объяснения один из компании заявил: «Знаем мы этих кустарников, будто собирает сведение, а сам норовит с нашего брата рублевку в карман сцапать. Бей его!» (Аннин «Из записок агронома», С. 8)
Подобная неверная статистика критиковалась многими историками. Самые оптимистические оценки по искажению выдвинул Д. Иванцов, согласно которому статистика была занижена 9-10% (Д. Иванцов «К критике», С. 26). Самые пессимистичные были у С. Струмилина который утверждал о занижении аж на целых 19% (С. Струмилин «Хозяйственное значение народного образования», С. 61).
С. Нефёдов прекрасно это знал, но решил использовать недобросовестный метод парирования аргумента – ссылкой на недобросовестного историка Н. Виноградову, которая якобы доказала обратное, то что статистика не занижалась, а совершенно наоборот, была достоверной. Заметив это историк А. Давыдов пишет: «Почему-то тенденция волостных правлений занижать урожайность Виноградовой просто игнорируется без всяких объяснений, равно как и другая приведенная аргументация, хотя, как минимум, с частью ее она, безусловно, была знакома. Так же задача Виноградовой сводилась к определению того, какой из источников надежнее других. А задачу выяснить, какой из них «настоящий», она и не могла себе ставить, ибо такового среди не было изначально. Это было хорошо известно научному сообществу того времени, и, если она взялась опровергать общепринятую точку зрения, то ей следовало мотивировать это более серьезно. Да, Н. Виноградова определила более качественный динамический ряд данных, но это не значит, что он соответствует действительности».
Находя ошибку у Нефедова Давыдов вступает в полемику на стороне Миронова. Его критика данных ЦСК МВД впечатляет, представлен широкий объем материала от разных авторов, вместе с этим критикуются все доводы в поддержку данных ЦСК. А. Давыдов в качестве аргумента против комитетских данных приводит выдержку из издания «Производство, перевозки и потребление хлебов России в 1909–1913 гг.» : «Наибольшие возражения, по-видимому, вызывают комитетские данные (т. е. данные ЦСК МВД) о посевных площадях. Есть немало авторитетных статистиков, которые готовы были считать эти данные чуть ли не за случайный набор цифр и, во всяком случае, не за статистические величины, пригодные для обоснования тех или иных выводов. С противоположной стороны раздавались иногда осторожные указания на то, что по большим сравнительно совокупностям (уездам и губерниям) волостные данные дают в общем результаты, близкие к результатам экспедиционных обследований» (А. Давыдов «Двадцать лет до Великой войны: модернизация Витте-Столыпина, С. 74).
Давыдов уместно приводит мнение К. Головина: «Наконец, а это главное, сами цифры, на которых основан этот фактический материал, заслуживают мало доверия, так как данные, относящиеся к одной и той же губернии, но взятые из различных источников, расходятся между собою гораздо сильнее, чем цифры, получаемые одним и тем же ведомством из различных губерний...» (Там же, С.75).
В конце концов комитетские данные основаны на статистике созданной волостными писарями – замечает Давыдов – вот как качество этой статистики описывает К. Осипов: «В настоящее время волостной писарь что захочет, то и напишет, и ошибки его будут замечены разве в том случае, если он площадь измерит часами, а время аршинами... Что же касается до верности самых цифр, то об этом писаря всего менее заботятся, и они верны лишь постольку, поскольку вообще это возможно при нынешнем состоянии волостной статистики» (Там же, С. 88).
Когда Давыдов сделал замечание о комитетский данных Миронов написал статью «Наблюдался ли мальтузианский кризис в Российской Империи». Касательно голодного экспорта Миронов пишет следующее: «Последняя попытка подвергнуть сомнению стереотип о кризисе российского сельского хозяйства была предпринята в 2003 г. М. А. Давыдовым, который убедительно, на мой взгляд, доказывал: в конце XIX - начале XX в. сельское хозяйство успешно развивалось, потребление крестьянства в этот период было удовлетворительным, тезис о голодном экспорте не выдерживает критики, Столыпинская реформа выводила страну на путь ускоренного развития сельского хозяйства, была своевременна и имела позитивный эффект - мощный подъем аграрного сектора на базе внедрения новой сельскохозяйственной техники, и перспективу - вплоть до 1914 г. происходил стабильный уверенный рост всех основных показателей землеустройства. По мнению Давыдова, в научном сообществе уровень развития сельского хозяйства недооценивался, так как официальные сведения неточны».
Естественно, это ссылка содержит мало в себе конкретных аргументов, поэтому мы обращаемся конкретно к Давыдову и посмотрим на его аргументацию. Он даёт нам явно понять с помощью данных т.н. «Сводной статистике», что только 5.000.000 пудов главных хлебов шло на экспорт, когда суммарный урожай составлял (!) 40.000.000 пудов к 1913 г. Иными словами только 12,5% главных хлебов от суммарного урожая шло на экспорт. И это и есть "голодный экспорт" в Российской Империи. Наконец Давыдов подкрепляет свои данные ещё тем, что доля главных хлебов в экспорте равнялась только 15%. Таким образом аргумент о голодном экспорте несостоятелен (А. Давыдов «Двадцать лет до Великой войны: модернизация Витте-Столыпина, С. 107, 109).
Далее, Б. Миронов вспоминает данные И. Ковальченко и начинает анализировать реальное положение дел. Имеет ли сокращение потребления место быть в истории России XIX века? Для этого проанализируем повинности крестьян, поскольку это является единственным возможным источником понижения потребления. Констатировать причины понижения потребления в виде снижения урожайности мы так же не можем, поскольку имеющиеся данные говорят о росте урожайности. Начинает Миронов с государственных и удельных крестьян, на долю которых в 1795 г. приходилось 40% всего крестьянства и 36% всего населения, а в 1857 г. – 43,9 и 52,8%. В целом эти времена характеризовались благоприятными в фискальном и экономическом плане отношениями, так как бремя налогов понизилось.
В 1810-1815 гг. оброчная подать с государственных крестьян дважды повышалась, задев в небольшой мере удельных крестьян. Затем ситуация началась выравниваться – в 1842-1860 гг. налоговое бремя удельных крестьян стало одинаковым с государственными, в 1810-1823 ниже на 24%, а в 1824 -1840 гг. ещё на 10% ниже. Однако нам нужно узнать ни как снизилась подать, а какова была реальная тяжесть налогового бремени. Чтобы узнать какой она являлась требуется перевести платежи в постоянную валюту и учесть динамику хлебных цен, поскольку средства для уплаты налогов давала продажа сельскохозяйственной продукции.
Перед тем, как однозначно сказать посмотрим на динамику: выражая платежи в хлебных ценах и принимая 1780-ые за 100 мы обнаружим то,что с конца ХVIII в. реальная тяжесть налогов и повинностей у государственных и удельных крестьян имела тенденцию уменьшаться: в 1791-1810 гг. она понизилась у обеих категорий на 19%, в 1811-1820 гг. – ещё на 11% у государственных и на 35% у удельных, затем вследствие падения хлебных цен можно заметить увеличение податей, но не существенное. Таким образом в 1850-е го. бремя упало на 35% по сравнению с 1780-х гг. для обеих категорий крестьян.
По расчету Комитета по устройству земских повинностей, в 1849 г. постойная, подводная и дорожная повинности вместе составляли 93,9 коп. сер. на м.д. (мужскую душу), что составляло, внимание, 2,1% от общего дохода крестьян. Между тем доход от огородов, расположенных на усадебной земле, составлял не менее рубля на м.д. в год (РГИА 1850: 22, 27). Однако корова приносила в год 7 руб., коза – 1,5 руб., овца – 0,5 руб. и свинья – 2,1 руб (Хоз.-стат. материалы 1857 г., С. 42-43).
Что же касается воинской повинности, то в 1801-1860 гг., было призвано в армию 4,3 млн. новобранцев, в среднем 71 тыс. в год, что составляло 4% среднегодовой численности мужчин в работоспособном возрасте (по расчётам В. Буняковского). Сама же воинская повинность в 1851-1860 гг. стоила населению не более 1,31 руб. сер. на м.д.
Снижение тяжести налогового бремени и повинностей в первой половине XIX в. означало, что остатки у государственных и удельных крестьян для личного пользования увеличивались, а значит условия жизни улучшались, соответственно росло потребление. Доходы этих крестьян в дореформенное время обгоняли расходы, что является ни чем иным, как повышением их уровня жизни. И ещё, этот расчет не учитывает неземледельчиские доходы крестьян, которые так же увеличивались.
Последней соломинкой неомальтузианцев является вера в гигантские повинности и малоземелье у помещичьих крестьян, но эта всего лишь вера без разумной аргументации. По обилию земли, приходящейся в России на одного человека населения вообще и земледельческого в частности, и по незначительному числу мелких участков, Россия превосходит почти все государства света и никакого малоземелья в ней не имеется. Значительные уступки происходят только по сравнению с США по средним размерах хозяйств: в США 44 десятины, в России 22. В Дании, Германии, Швеции, Великобритании, Австрии, Италии, Франции средний размер хозяйства ниже 20 десятин (М. Горемыкин «Аграрный вопрос», С. 12).
Тезис о гигантских повинностях не подкрепляется экономическим анализом, а основывается исключительно на данных о росте номинальных платежей без учета инфляции, хлебных цен и доходности крестьянского хозяйства. Оценить тяжесть налогов и ренты (оброка и барщины) весьма трудно из-за огромного разнообразия владельческих повинностей. Обратимся к попытка оценки величины ренты, а именно динамику оброков знакомого нам И. Ковальченко который считал, что в XIX в. происходило обнищание помещичьего крестьянства из-за того, что повинности росли быстрее их доходов. Первую попытку поставить под сомнение этот тезис решился сделать П. Рындзюнский, который смог доказать две вещи: а) рост повинностей соотносился с ростом доходности «в какой-то мере», б) на богатых ложилась большая часть оброчных платежей. Сторонник И. Ковальченко В. Федоров подтвердил эти данные, однако считал, что бедняки и середняки несли основную тяжесть оброчных платежей.
Нам важно ответить на один вопрос – соотносились ли платежи с доходами? Ни В. Федоров, ни И. Ковальченко не привели достоверных данных о доходах крестьян. Исследования оперируют сведениями об урожаях, посеве и скоте, однако их статистика основана на данных ЦСК МВД и явно не является полной. Помимо этого, сведения о сборе хлебов получены приблизительными расчетами, но не суть важно, проблема состоит в том, что эти данные относятся не к помещичьим крестьянам, а ко всем категориям вместе взятых. Данные по численности населения взяты не по средним временным интервалом, соответственно можно констатировать занижении статистика среднего сбора на около 5%. На середину XIX в. автор взял хлебные цены за 1847-1853 гг. вместо цен 1851-1860 гг., вследствие чего доход от земледелия был приуменьшен на 17%.
Ковальченко утверждает, что доходы от промыслов полностью поглощались повинностями, однако сведения о доходов от промыслов у помещичьих крестьян вообще нет, отсутствуют даже данные о численности крестьян занятых как таковых промыслами. Существующие данные в конце XIX в. содержат информацию лишь о нескольких губерниях. Оценки величины оброка так же вызывают сомнение. На конец XVIII и начало XIX вв. приходятся данные с ссылкой на книгу Л. Милова, согласно которому оброк был равен 4 сер. руб. на м.д. Но в указанной работе есть данные только по Нижегородской губернии на конец XVIII в.
Данные вышеуказанных личностей, на которых ссылается С. Нефёдов, не просто ориентированы, они сконструированы таки образом, что занижают доходы помещичьих крестьян в XIX в. создавая иллюзию тенденции к понижению потребления. Эти данные безосновательно ещё и потому, что идут в разрез с данными по которым после уплаты оброка у крестьян в 1850-х гг. оставалось на душу населения больше денег, чем в 1780-е гг.: в Московской губернии на 53%, в Тверской на 34%, в Орловской на 18% и в Рязанской на 12%.
Оброки в среднем по четырем губерниям увеличились номинально (в руб. сер.) в 2,3 раза; рост хлебных цен компенсировал увеличение оброка. Подушный налог в целом для четырех губерний номинально увеличился в 1,4 раза, но в натуральном исчислении бремя государственных налогов уменьшилось на 5%, так как хлебные цены выросли в большей степени, чем налоги. В результате общее бремя платежей номинально повысилось в 2,2 раза, но реально благодаря росту хлебных цен - в 1,49 раза. Как видим, если платежи и доходы перевести в зерно, то ситуация для крестьян получается еще благоприятнее. Рост хлебных цен, повышение доходности крестьянского хозяйства за счет промыслов и земледелия и понижение реальной тяжести прямых государственных налогов - вот четыре главных фактора, которые обеспечили повышение уровня жизни крестьян в первой половине XIX в. Значение этих благоприятных факторов перевесило негативное влияние увеличения ренты, вследствие чего общие доходы крестьян на душу население существенно увеличились, а их отношение к платежам изменилось мало.
Ковальченко утверждал об ухудшении положения как минимум 9 имениях из-за увеличение тяжести барщины. Но сами по себе данных о величине барской и крестьянской запашки недостаточны для суждения об изменении тяжести барщины: уменьшение надела не всегда означало понижение сбора хлебов, а увеличение барской запашки необязательно вело к увеличению барщины, тем более что колебания душевых наделов и барской запашки в отдельных имениях были столь велики, что создавали возможности для любых комбинаций. Девять имений - слишком маленькая выборка, чтобы на ее основании можно было бы делать общие выводы о всей России: согласно закону больших чисел, только в массовых сведениях о помещичьей и крестьянской запашке можно обнаружить закономерности.
Следующим столбом теории демографического кризиса является «послекрепостное» ухудшение положения крестьян. Эти доводы в основном основаны на расчётах А. Кауфмана, согласно которому государственные и удельные крестьяне получили достаточные наделе, а вот помещичьи нет, около 28% от их общего числа получили недостаточное количество земли. Кауфман исходил из этого анализируя данные цен помещичьей земли и пришел к выводу, что цены были грабительские из-за чего крестьяне не могли их купить ее.
Однако выкупали землю крестьяне отнюдь не по грабительским ценам, как часто пишут историки. Оценка выгодности выкупной операции зависит от того, какие земельные цены учитывать и за какие годы. Выкупная оценка надельной земли в 1860-е - 1870-е гг. в большинстве случаев была выше ее потенциальной стоимости на рынке, но с 1880-х гг., особенно после понижения на 27% выкупной суммы, стала ниже (Н. Дружинин «Русская деревня на переломе», С. 73).
Гайд от Нефёдова: как быть самым главным критиком с самыми жалкими аргументами
Ответ Нефедова на контраргументы Миронова можно справедливо назвать жалким и ничтожным. Вместо того, чтобы защищать данные ЦСК МВД он написал ничтожную заметку на две страницы где половина посвящена тому, как он...соглашается с Мироновым о недостоверности данных Ковальченко... Но так же он делает замечание, что Миронов предоставил в одной из таблиц данные о 20 семьях и утверждает, что этих данных почему-то недостаточно. То, что рост хлебных цен в своей сути уменьшает тяжесть от повинностей Нефедов признает, но считает это не значимым аргументом потому, что... Так сказал Дж. Голдстоун.
Эту часть статьи я хочу посвятить более детальному анализу взглядов С. Нефёдова и его теории революции в Российской Империи. Изначально, кажется, что его теория неомальтузианская, но в сути – марксистская. Основной причиной революции согласно неомальтузианству является высокая рождаемость и высокая бедность. Под влиянием этих причин происходит экзистенциальный кризис: крестьяне вымирали от бедности и голода. Согласно неомальтузианству причиной кризиса является демографический взрыв, экологический кризис и аграрное перенаселение. С. Нефёдов же не видел проблему не в одной из этих причин, а считал, что причиной кризиса была "половинчатая" реформа 1861 года и эксплуатация крестьянства: хлеба производили много, но он шел за границу. Именно этот хлебный (голодный) экспорт согласно Нефедову и был причиной кризиса. Можно видеть прямую схожесть трудов Нефедова с трудами типичных марксистов советского времени,и не смотря на мальтузианские выводы в конце его статей сами они представляют собой описание марксистской концепции революции в самой ортодоксальной форме, в которой Российская Империя развалилась из-за социального расслоения, недоимок, отрезков и т.д. и т.п. Такой симбиоз идей и не даёт нормального ответа о причинах революции, Нефедов и его сторонники все ещё не могут определиться с причиной революции, то она произошла из-за фатально высокого естественного прироста населения, то из-за пережиток крепостничества, то из-за политики правительства и других социально-экономических факторов.
Однако слабость предложенной схемы, конечно, не в ее марксистском характере, а в том, что объяснение экзистенциального кризиса экспортом хлеба противоречит фундаментальным экономическим законам рыночной экономики. Согласно им, товар продается тем, кто предлагает за него наиболее выгодные цены. В условиях рыночного хозяйства хлеб из внутренних регионов мог идти на экспорт только в том случае, если бы не находил спроса на внутреннем рынке по соответствующей цене. Если бы, как утверждает С. А. Нефедов, в России существовал неудовлетворенный спрос на хлеб, то внутренние цены были бы выше мировых, и русский хлеб не шел бы за границу, а оставался в стране. Ещё В. Покровский писал, то что за границу уходят лишь избытки производства. Многие русские экономисты, аграрии и исследователи (Ермолов, Челинцев и другие) подтвердили эту точку зрения.
Существование экзистенциального кризиса под влиянием экспорта хлеба опровергается и информацией о потреблении алкоголя. Если для огромного большинства крестьян была альтернатива - водка лично для него или хлеб для семьи, он выбирал хлеб, поскольку пагубное пристрастие к алкоголю являлось уделом немногочисленных и маргинальных слоев. По расчетам Миронова с 1863 г. по 1906-1910 гг. общее душевое потребление алкоголя в 50 губерниях Европейской России уменьшилось на 16%, но душевые расходы на него увеличились в 2,6 раза вследствие роста цен, составив значительную цифру - 5,73 руб. в год, что в 1,8 раза превышало годовую величину всех налогов и повинностей на душу населения (Материалы Комиссии 1903: 38-39). Если бы деревня голодала, она не могла бы тратить на алкоголь столь значительные и все возраставшие средства. Это было возможно только в случае повышения благосостояния.
Если бы, как настаивает С. Нефедов, существовал огромный (23-25%) хронический дефицит продовольственного хлеба - главного продукта питания, то это неминуемо привело бы к физической деградации населения - уменьшению роста и веса, а также к нарушению нормальных пропорций тела.Однако имеющиеся данные показывают, что в пореформенное время средний рост мужского населения с
1861-1865 по 1911-1915 гг. увеличился на 5,1 см (со 163,9 до 169,0), а средний вес - на 4 кг (с 61 до 65 кг). Нефёдов опровергает это изобретением и увеличения потребления таких вещей, как мыло, но биологами человека установлено, что средний конечный рост людей и индекс массы тела зависит от совокупности всех условий их жизни — от питания, перенесенных болезней, интенсивности и условий работы, медицинского обслуживания, жилищных условий и прочего (Г. Прозоров «Протоколы врачей», «О влиянии роста и веса на детей»).
Мальтузианская теория действительно может объяснять революции, но данные говорят о том, что ни одной предпосылки к демографическому циклу не было. Непонятно, как при ухудшении потребления может уменьшаться смертность, которая как раз и уменьшалась в Российской Империи (https://vk.com/wall-186036303_5746).
Но самое поразительное, пожалуй, состоит в том, что и С. Нифонтов, на которого С. Нефедов, как ему кажется, опирается, словно на каменную стену, делает вполне оптимистическое и в принципе верное заключение о развитии российского сельского хозяйства, которое в корне противоречит схеме С. А. Нефедова. И ещё, между прочим, и Ст. Уиткрофт, которого Нефедов по недоразумению зачисляет в свои сторонники, на самом деле его не поддерживает, так как утверждает с фактами в руках, что уровень жизни в российской деревне в позднеимперской России повышался, за исключением 1891-1893 и 1905-1908 гг., и что именно рост благосостояния, а не мыла, как приписывает ему С. А. Нефедов, было истинной причиной увеличения среднего роста населения.
