БОМБА И Я.

Нина ЧУГУНОВА. Фото Е. СТЕЦКО.

Расскажи, кто ты и что произошло с тобой.

— Меня зовут Висам, сейчас мне семь лет, Когда мне было шесть лет, к нам пришла бомба, и тогда умерли мама и сестра

— Что значит — пришла бомба?

— Я думаю, что она упала с самолета. Потом мне сказали, что все бомбы бросают с самолетов или руками издалека.

— Вспомни, как это было.

— Я хотел идти в школу и умывался, а мама готовила кабачки. Потом пришла бомба, и я стал бегать и кричать. Мама увела меня из дома, а сама пошла искать сестру, потому что сестра была маленькая и она спряталась. Она не знала, что в доме нельзя прятаться от бомбы. Мама бегала по дому и звала мою сестру, а я стоял на улице, потому что мама не разрешила мне искать сестру вместе с ней. И дом упал на маму.

— В вашем доме жили еще люди?

— Да, наш дом был большой, и там жило много людей. На них упал дом.

— Ты думаешь, что не все спаслись?

— Это был ранний час, и многие были дома, потому что так было всегда, когда я шел в школу. Дом упал на людей, я это знаю.

— Ты не один ходил в школу. Где теперь твои друзья?

— Да, мы ходили в школу втроем из нашего дома. Я, Усама и Мухаммед. Усама и Мухаммед умерли.

— Когда?

— В тот же день.

— Кто сказал тебе об этом?

— Никто. Я это знаю.

— Как ты это узнал?

— Я видел. Усама и Мухаммед стояли рядом со мной, когда мама пошла в дом опять. Мама сказала, чтобы мы ушли далеко от дома. Но мы не знали, куда идти, и стояли. Когда упал дом, мы упали. Я видел, как умерли Усама и Мухаммед.

— Наверно, была еще одна бомба.

— Не знаю. Мне сказали, что все произошло от бомбы. Поэтому я все время думал только об одной бомбе,

— Зачем ты думаешь о бомбе?

— Я думаю, какая она.

— Ты никогда не видел бомбу?

— Нет, никогда. Но в госпитале, куда привез меня кто-то, я смотрел по телевизору, как падают дома. Также я видел солдат, которые стреляют в людей. Мне сказали, что это война.

— Что тебе раньше говорили о войне?

— Ничего. Мама ничего не знала о войне и о бомбах. Иначе она рассказала бы мне. Я это знаю точно. Потому что мама мне рассказывала все, что знала сама. И она говорила мне, что я буду знать все, как только вырасту и смогу разбираться в жизни сам. Мы рисовали с ней дома и людей...

— Расскажи, что было потом.

— В госпитале, куда привезли меня сначала, было много людей, у которых раны. Мои ноги положили в гипс и еще в ноги вставили спицы. (Последнее слово он произносит по-русски.) Я не мог ходить из-за этого. Я лежал и смотрел телевизор. Люди, которые были со мной в госпитале, мучились сильнее, чем я, потому что они кричали, а я не кричал. Так я пролежал две недели, и ко мне никто не пришел. Тогда меня положили на носилки и понесли к самолету, который летел очень долго. В самолете я хотел спросить, откуда из самолета падает бомба, но потом мне стало плохо. Потом меня везли на машине и привезли в новый госпиталь. Моего нового врача звали Александр Сергеевич. Он был хороший человек. Со мной в палате лежали другие дети, из Бейрута нас было трое. Остальные дети были тоже с руками или ногами в гипсе, но я узнал, что они поранились в игре. Александр Сергеевич относился ко мне хорошо, он говорил мне правду. Например, он сказал, что мне будет еще больно, а раньше мне никто этого не говорил, все только смотрели на меня. И Александр Сергеич сказал, что я должен терпеть, потому что я мужчина и у меня слишком много проблем, чтобы плакать. И он не говорил, что взрослые никогда не плачут. Так я понял, что он знает о моей маме. Я думаю, что он знал о войне. Мне потом хотелось спросить его, из чего состоит бомба.

— Что ты делал в больнице?

— Я смотрел в окно и ждал операцию. Из окна я видел солнце и дерево, его верхушку. Дерево покрылось снегом. Мне сказали, что я научусь бросаться снегом и бегать по снегу. Я поверил. Мне сделали четыре операции.

— Тебе сказали, что было четыре операции?

— Нет, я сам считал, и все время старался не забыть. Я стал забывать то, что я считал, я забыл, сколько дней. Но на каждую операцию я стал откладывать какую-нибудь вещь в угол тумбочки. Мне сказали, что операций будет несколько. Я думал, что несколько — это три. Но была еще четвертая. Когда мне говорили, что я должен хорошенько выспаться и не думать о плохом, я понимал, что утром будет операция, и придумывал, какой вещью ее запомнить. Под руками у меня были яблоки. Утром приходил Александр Сергеевич и говорил, что придется потерпеть еще. Я решил, что больше не выдержу, но тут операции кончились и Александр Сергеевич сказал мне, что больше их не будет. Я поверил ему. Хорошо, что я терпел, как обещал. Но я не люблю наркоза и не люблю, когда наркоз надевают мне на лицо и заставляют дышать. После наркоза мне бывает плохо.

Однажды меня привезли так после операции, и мне стало плохо. Я лежал и видел, как один маленький ребенок встал и начал ходить, потому что ему сняли гипс. Я увидел, как этот ребенок хочет прыгать, и увидел, что он совсем не боится прыгать, хотя раньше он упал и повредился оттого, что неудобно прыгнул. Я думал о том, как ему хорошо, и лежал так долго, пока не наступила ночь. Тогда мне приснился сон. Раньше мне никогда не снились сны.

— Расскажи этот сон.

— Мне приснилась мама в красном платье. Она пришла, говорила и увела меня домой. Мы как будто перешли какую-то дорогу и пришли в наш дом. Я забыл, что говорила мне мама, и теперь думаю, что она говорила, наверное: «Пойдем отсюда!» С этого дня я стал каждый вечер так вспоминать маму. У нее было любимое зеленое платье, в котором она с папой уходила в гости, или когда был мой день рождения...

— Когда твой день рождения?

— Я забыл. Голос мамы не могу вспомнить. Я думаю, что я могу совсем забыть маму, если не буду ее вспоминать каждый вечер. Поэтому я стал пробовать ее нарисовать.

— Ты можешь показать рисунки?

— Нет, я не покажу рисунки никогда.

— Почему!

— Это мои рисунки.

— Никто не возьмет их у тебя.

— Нет.

— Хорошо. Продолжай.

— Когда мне разрешили встать, я встал и пошел без палки.

— Ты захотел идти без палки?

— Я все время думал, как я пойду без палки.

— Ты мог упасть.

— Нет, я никогда бы не упал, потому что я ходил медленно.

— И ты кидался снегом?

— Да, я кидался снегом! Я очень люблю кидаться снегом. Меня даже ругали за это, потому что я научился падать в снег и от этого сделался мокрым.

Мне сказали, что я от снега могу заболеть. Но я не поверил. Я не могу заболеть, я знаю это. Я пробовал даже есть снег, но никому не говорил.

— Тебя сильно ругали за снег?

— Не сильно, Они ругали м смеялись.

— Наверное, это были самые хорошие дни?

— Я так думал, но потом нас повезли в «Артек», Там было лучше. Там было море. Мы купались три раза в день. Какой день в «Артеке» был лучший?

— Лучший день в «Артеке» был каждый день. Но самый лучший был тот, когда вожатые посадили меня в автобус и повезли по горам и никто не знал, что мы уехали, потому что все спали. Мы катались свободно, и я видел море с высоты, так что оно было внизу перед нами. Мы поднимались и все время кружились... Они сказали, чтобы я не говорил, как они меня катали, и я честно им обещал.

— У тебя появились друзья?

— Да, много.

— А самый лучший?

— Один.

— Кто он?

— Я скажу только, что это девочка из Азербайджана, но имя не назову, хорошо? Я очень ждал письма, когда вернулся в Москву. Письмо пришло.

— Скажи только, как начинается письмо?

— Как начинается. Оно начинается:

«Здравствуй, дорогой Усама».

— Но тебя ведь зовут иначе.

— Можно так и так. Мама звала меня Усамой.

— Чему ты научился в «Артеке»?

— Петь, танцевать, плавать в море, рисовать, сочинять сказки.

— Какая сказка твоя любимая!

— Это сказка о зайце, который бегал от бомбы,

— Ты умеешь рисовать зайца?

— Да, Я умею рисовать зайца и солдат.

— Висам, разве ты не перестал думать о бомбе?

— Нет, Но зато я теперь знаю, из чего она состоит.

— Тебе рассказали?

— Нет, я понял сам. Бомба состоит из огромного полиэтиленового мешка. Внутри мешка вода. Когда бомба падает, получается такой звук, который я слышал. Я пробовал с маленьким пакетом и понял, что все так. Только звук сильнее, когда все лопается.

— Ты рассказал это друзьям?

— Нет

— Почему?

— Мне показалось, что они знают это. Но если не знают, лучше не говорить, чтобы они не начали бояться.

— А о войне они знают?

— Да, Они спрашивали, не кончилась ли у нас война, Они видели по телевизору.

— Висам, что ты знаешь о тех людях, которые бросили бомбу?

— Ничего не знаю. Но бомбу бросил Израиль. Это я знаю.

— Что такое Израиль, по-твоему?

— Это солдаты, я всегда узнаю их, если встречу: у них железные шляпы.

— Нет, ты не прав. Израиль — это страна.

— Страна? Значит, там живут дети? И их мамы? Солдаты убивают их?

— Висам, у солдат тоже есть мамы

— Нет. У солдат нет мам,

— Ты же всегда хочешь знать правду, так?

—Да… И мамы говорят им: «Идите убивайте?

— Не все зависит от них. Я не думаю, что от мамы зависит то, что делает человека плохим.

—… То есть вором и пьяницей?

— Что ты сказал?

— Плохой человек — это вор и пьяница. Так говорила мама.

— А кто еще плохой человек?

— Больше плохих людей нет.

— А солдаты?

— ..я не знаю. Мне сказали, что они звери. Я все время думал, что они не настоящие люди.

— Висам, если бы тебе встретился человек, который руководит солдатами, что бы ты сделал?

— Я постарался бы объяснить ему, что бомбы попадают на дома. Я попросил бы его запретить солдатам стрелять в людей. Такой человек один?

— Допустим, что такой человек только один.

— Одному объяснить легче.

— Другие говорят, что его надо убить.

— Убить? Нет. Убивать нельзя. Я не могу. Нет. Нет.

— Прости, но так говорят и дети. Например, из Бейрута. Они хотят стать солдатами, чтобы стрелять.

— Они хотят стать партизанами. Я видел партизан. Они несли меня к самолету. Это хорошие люди. Я это видел. Я не думаю, что партизаны могут бросать бомбу на дом. Они против солдат. Мальчик, который лечился со мной в Москве, его зовут Имат Хусейн, хочет стать партизаном. Он тоже теперь один. Он говорит, что научится стрелять. Но я не смогу стрелять. Я думал об этом. Нет.

— Что ты думаешь о себе, хороший ли ты человек?

Особенно сначала я был хорошим человеком. В последнее время я стал хуже. Когда дети играют, мне хочется мешать им. Я научился драться. Я стал немножечко нехороший. Я стал злой. Но когда я вырасту, я стану лучше.

— Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

— Хирургом. Я хочу лечить руки.

— Почему руки?

— Руки в человеке самое главное. Руками можно рисовать, писать письма и лечить других людей. Ноги же нужны только для того, чтобы бегать и играть.

— Зачем так рассуждать? Пусть ничего не болит.

— Но если война, надо скорее начинать лечить что-нибудь одно, так ведь?

— Ты хотел бы спасать людей первым из всех врачей?

— Да, конечно. Я знаю, что нужно говорить человеку, которому больно... «Терпи,— сказал бы я ему,— я скажу тебе, сколько именно надо терпеть. Честное слово, я тебя не обману ни на один день». И я я знаю что при этом надо торопиться спасать человека! Мне сказали, что тот, кто принес меня, очень торопился. И тот, кто поставил спицы... Я бы хотел вылечить русского. Врач Юсеф Матрук сказал, что меня спасли советские врачи в детской больнице. Я это знал без него и выучил слово «здравствуйте», которое стал говорить им, врачам. Я думал, кого больше [в мире]— врачей или солдат? Тогда я решил стать врачом.

—… пока идет война?

— Нет, я буду врачом всю жизнь. Ведь дети часто падают играя.

— Висам, что ты любишь больше всего?

— Люди, (Это слово он произносит по-русски.)

— Почему?

— У всех людей разные глаза. Я люблю на них смотреть. Люди хорошие. Я видел только хороших. Даже вора я не видел никогда.

— Есть ли у тебя мечта, желание?

— Я помню, что раньше ‘я хотел иметь цепочку на шею, как все в нашем дворе. Теперь я не хочу её. Я не хочу ничего иметь, Когда я был в «Артеке», я видел в море корабль. Он был очень далеко. Тогда я захотел полететь домой и спросить...

— Что спросить?

— «ВОЙНА КОНЧИЛАСЬ?»

— Пожалуйста, нарисуй что-нибудь.

— Что?

—Например, нарисуй себя самого,

— Себя?!

…И он засмеялся первый раз за весь разговор. Смеялся, пока рисовал. Старался, чтобы было похоже. Нарисовал солнце. Написал: «Висам. Солнце». Потом долго мучился, пририсовывая еще что-то. Начинал это рисовать заново.

Долго вспоминал, как пишется название. Написал тоже по-арабски, Сказал, что сделал ошибку в слове. Спросил, похоже ли. Засмеялся опять, Попросил перевести, он не хочет показывать остальные рисунки не из-за жадности. Те рисунки неудачны. Например, мама. Она была очень красивой. У него пока не получается похоже. Он истратил много листов. Все спрятал. Он будет рисовать и прятать, пока не получится. То, что он нарисовал сейчас, действительно получилось похоже. Он дарит нам этот рисунок.

Вот он. Висам. Солнце. Несколько попыток нарисовать бомбу. Ошибка в слове «бомба», написанном с помощью доктора Юсефа.

Комментарий доктора Юсефа Матрука.

— У Висама Мухаммеда Хамами ранение обеих ног. Две недели в бейрутском госпитале «Газа». Потом лечение в Москве. Когда его несли к самолету, опасность осложнения уже была ясной. Осложнение, которое могло возникнуть, называется остеомиелит. Иначе говоря, воспаление, гной. В госпитале «Газа» предотвратить это было невозможно. В Москве лечение прошло без осложнений, Медленно, долго, но правильно, спокойно. Конечно, причина этого — квалификация врачей. Также важна атмосфера детской больницы. ООП приносит благодарность всем врачам Третьей травматологии больницы имени Русакова за спасение детей: Висама, семи лет, Имата Хусейна Райта, одиннадцати лет, и шестнадцатилетней Хиям Ибрахим Вакит. После окончания основного лечения дети нуждались в большом курсе физиотерапии, необходимость в которой почти совсем отпала после пребывания детей в «Артеке», в лагере «Озерный». ООП благодарит лагерь «Озерный» за спасение детей. Дети начали смеяться. Труднее всего было с Висамом. Но он тоже стал смеяться и играть. Самая старшая из них, Хиям, хотела бы научиться стрелять и вернуться домой, чтобы погибнуть «за отнятую у палестинцев родину». Письма направленные на поиски родственников Висама, остались без ответа. Вполне возможно, что никого нет в живых. Хиям получила последнее письмо из дому 30 мая прошлого года. Что будет с детьми в дальнейшем? Висам начал немного понимать русский и может сказать несколько фраз. Пока он лежал в больнице, он начал забывать некоторые арабские слова. Иногда с ним бывает трудно, потому что он требует правды во всем. Где и когда он начнет учиться? Что из него получится?

Бомба, о которой говорил Висам, была сброшена на его дом в Бейруте в районе Факагани. Это, очевидно, была одна из первых бомб, с которых началось планомерное бомбовое уничтожение района,

На некоторое время, пока решается судьба детей, я взял их к себе в комнату университетского общежития (которую я занимаю с семьей как аспирант 2-го медицинского института). Мальчики катаются на маленьком велосипеде по коридору. Они едва не сбили с ног старушку. Старушка пожаловалась моей жене. Жена пришла ко мне. Но я не мог их ругать.

ПОТОМУ ЧТО Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО С НИМИ БУДЕТ ЗАВТРА.

Разговор с врачом Александром Сергеевичем Кузиным, который лечил детей из Бейрута.

Врач (читая запись беседы с мальчиком). Он так и сказал: пришла бомба?

Корреспондент. Да.

— Я имею в виду просто, как слово употреблено.

— Дело в том, что он некоторые слова и даже фразы говорил по-русски. «Пришла бомба» —это было по-русски.

— Ну конечно! Он же прекрасно начал говорить по-русски, Отлично стал говорить. Хиям — нет. Она вообще молчаливая очень. Знаете, я не могу рассказать об одном Висаме. Я только обо всех могу говорить, ничего?

— Пожалуйста, расскажите обо всех.

— Их трое. Четвертый ребенок был с ожогами и направлен не к нам в Русаковскую. Наша специализация — травмы. Их доставили с самолета. Все в гипсе... неприятно.

— Неприятно? Врачу, вам?

— Да, мне врачу, было неприятно осматривать этих детей, потому что они были в крайне плохом состоянии. Тут, в тексте, ошибка. У Висама не было ранения обеих ног. У него было ранение левого плеча, бедра, голени. голени шесть переломов. Остеомиелит уже начался на голени... И вот первое, что надо знать о переломах, — это то, что отломки костей надо обязательно соединять! Это... азбука. У Висама, а он не самый тяжелый, самая тяжелая была Хиям, у была раздроблена голень, и, кажется, осколок, и была спица поставлена... мы эту спицу оставили как экспонат, как редкость, вот какая была спица та, я еще подумал, в каких условиях она была поставлена? Так вот, у Висама отломки бедра отстояли друг от друга на пять сантиметров! Пять сантиметров... У меня должен быть снимок рентгеновский (ищет в ящике стола, потом закуривает, за дверью ординаторской топот ног, как в детском саду). Нет, уже сдали в архив... Бритый наголо, глаза огромные, испуганные, и молчит.

— Он теперь даже лохматый.

— Я видел, знаю. Он при нас оброс ведь. Да. Он думает, что операций было четыре. На самом деле одна. Действительно, операция одна, остальные были тем, что мы под наркозом манипулировали аппаратом Илизарова. Мы поставили аппарат Илизарова, а поправлять его болезненно. Давали наркоз. Он думал —операция. Но, в общем-то, для него это одно и то же. Для человека это одно и то же.

— Вы действительно говорили ему правду?

— Я всем детям моим говорю правду. Им нельзя врать даже в пустяке. Поймет и ничему не будет верить. Поэтому с ними ложью нельзя — они так не выздоровят. Да я м сам еще помню, по себе.

— Операции делали вы?

— Я.

— Были ли такие случаи в вашей практике?

— Военные ранения?! Откуда?!

— Ну что-то подобное?

— Была травма, напоминающая.

— Были ли критические ситуации в ходе лечения?

— В смысле опасности осложнения? Нет... хотя мы все время боялись вначале, что может образоваться ложный сустав. Это происходит в тех случаях, когда кости уже не срастаются. Так, в августе мы их получили... через пять месяцев он уже бегал, еще в гипсе! Мы ему сделали такой гипсовый сапожок на голени, потому что гипс еще был нужен. И бегал, стучал!

Он не смеялся, а улыбался. Сначала плакал. Долго плакал. Я приду к нему, по голове глажу, а он трется головой, как.

— Котенок...

— Точный котенок! Он очень ласковый и отзывчивый. Дети ведь вообще отзывчивые, те, которые попадают к нам, особенно. А эти...

— Что, отличались ото всех?

— Глаза. Глаза у них не такие были. Есть дети, которые долго, непрерывно болеют, привыкают к боли, к тому, что надо терпеть... Мы их называем «маленькими старичками». Это дети, которые очень долго болеют. А у них сразу были такие глаза.

— Они были одинокими?

— Хиям все время хотела сидеть одна. Мы же сначала не знали, как с ними объясняться, просили переводчика. В палате до сих пор есть на стене слово, написанное по-арабски вареньем. Я не знаю, что оно означает, но мы его не стираем. Если сбоку посмотреть, оно еще видно, варенье не выцвело. Так вот, не знали, как объясниться. Я подошел к девочке, ткнул в себя пальцем: «Александр!» А она поняла, говорит: «Хиям». Вот и все объяснения. Больше знаками. Хиям стала говорить позже, стеснялась произношения. И взрослая уже, грустная. Я ей напоследок сказал: «Хиям, не грусти, хочешь, найдем тебе хорошего жениха?» Она улыбнулась и покачала головой — поняла! А тот мальчишка, по старше, все рвался: стрелять ему нужно было, вернуться и стрелять. Сложно все это, когда касается детей. Одинокий? У нас все этажи знали о них. И матери, которые с детьми остались в нашей больнице, с малышами, они все бегали к этим троим. И приходили люди из ООП. Но главное, что здесь много детей. Дети должны больше быть в своей компании... Прихожу, а он говорит: «Здравствуйте». Я сначала не понял, что за слово он произнес. Ведь он старался повторить звучание. Эх, да ты «здравствуйте» мне говоришь! И он сам об этом слове догадался. Ведь всякий врач, входя, говорит: «Здравствуйте, дети». А дальше уже остальное, по делу. «Здравствуйте, дети» каждый день. И он подумал... Выучил первое слово, второе. Он добрый. И он умный. Мне с ним было легко

— Он врачом хочет стать. Сказал: «Вылечить какого-нибудь русского человека».

— Серьезно! Да, я понимаю его! Я сам такой — врачом стал потому, что в раннем детстве, году в пятьдесят третьем, года в два, попал в больницу очень серьезно. Меня вылечили, а я стал врачом. Иначе как понять: в семье ни одного врача. Но у нас дома с тех пор слово «хирург» — святое. Здесь я уже девятый год, после выпуска.

— Вы от этого не стали иначе к детям относиться?

— Иначе? Я в них все болезни вижу. Хочется подойти к родителю и спросить, например, что у мальчика с ручкой. Ясно ведь, что он ее немного не так держит. Что-то было, И я за них боюсь. У меня своих два пацана. Старший залез в детсаду на пятиметровую беседку и кричит: «Папа, смотри!» Я ему спокойно: «Тебе не кажется, что это слишком высоко?» —а сам еле удерживаюсь, чтобы не начать тащить его оттуда. Если бы не удерживался, ходил бы следом и одергивал, а этого нельзя делать, я понимаю. Я их люблю.

— Сыновей?

— Всех их люблю. И за них боюсь.

Вечно они куда-то лезут, падают. Май — пик травм. Раскрываются окна, солнышко светит.

…Их выписали в августе, ровно через год. Была какая-то сутолока, нервотрепка, опаздывала машина. Потом. приехал Матрук, забрал. Уехали. Все.

— Вы вспоминаете их?

— У нас ведь так и жизнь делится. Говорим: «Это было тогда, когда у нас лежал такой-то мальчик». Мы запоминаем особенно сложные случаи, особенно тяжелые.

— Случаи? Это был особенно тяжелый случай?

— Да нет,

— Что это время принесло вам как врачу, что добавило к вашим профессиональным качествам?

— Это не были слишком сложные или опасные случаи травматизма. У меня были случаи хуже. Другое дело, что это, как я сказал, ранение. Война. Это не профессиональное. Это не врачебная область. Как врач я просто делал привычные мне операции, по элементам они мне знакомы и не необычны.

— … и в дальнейшем эти дети... У Висама не заболит нога?

— Висам здоров.

— Совершенно здоров?

— Да. Но я говорил о глазах, Наверное, это нельзя исправить. У них глаза абсолютно взрослых людей.

— Это вы вспоминаете?

— Я очень хотел весь выложиться. Наверное, из-за Висама что-то прибавилось во мне самом, потому что я помню, как я старался весь выложиться ради них, именно этих троих. — …Почему?

— Жалко было.

— Знаете, можно перевести это слово, написанное вареньем.

— Действительно. Я не думал об этом. Смешные. Да пусть останется

Врач Кузин встал, чтобы идти вниз, где его дожидались «старые больные».

— Благодарные выздоровевшие?

— Нет, — сказал он он. — Повторный осмотр. Я вызываю со временем. Но, конечно, выздоровевшие.

Мы вышли из ординаторской, где богатство обстановки заключалось в телефоне, пепельнице, расписании дежурств и рентгеновских снимках перед экраном. По коридору шли и бежали дети.

— Не сутулься,— сказал он кому-то, из них, явно машинально.

Лифт здесь длинный, для носилок.

— Боже, — сказала женщина в приемном покое, терзающая шаль.— И вы не побоялись?

— Чего?

— Чего! — воскликнула она.— Оставить ребенка одного на врачей. Как мне его жалко!

Она заплакала о своем ребенке, упавшем от игры.