Интервью Ричи журналу Guitar & Bass, 1995

- Я был немного удивлен, когда узнал, где будет проходить пресс-конференция. Но сейчас я понял, почему вы выбрали именно это место.

- Конечно. В первую очередь я приехал в Айзенах из-за замка Вартбург. Во-вторых, это родной город Баха, и мне хотелось на него посмотреть. Так что я убил двух зайцев одним выстрелом. Сегодня я посетил дом Баха – фантастика. Сидя в баховском саду и слушая его музыку, я словно перенесся в другую эпоху. Там было так спокойно, так тихо. Я взял в его саду маленький камень в качестве талисмана, надеясь, что он передаст мне часть его музыкального таланта.

- Вас всегда интересовала средневековая музыка?

- Да, эта музыка всегда меня очаровывала. Вчера здесь, в замке Вартбург, было несколько музыкантов, игравших музыку времен Ренессанса, и я присоединился к ним. В этих комнатах, особенно в зале, такая музыка звучала великолепно. В США мы с друзьями часто выступаем на ренессансных фестивалях в аутентичных костюмах. У меня и моей невесты есть неплохой репертуар. Также я работаю над акустическим проектом, который будет готов через несколько месяцев. Комбинация музыка Ренессанса, фолка, классики и современного Нью-Эйджа звучит невероятно обворожительно.

- Что именно составляет ваш репертуар?

- Несколько произведений голландского композитора Тильмана Сусато, несколько композиций анонимных авторов, и несколько вещей, которые написал я сам, используя гаммы того времени. Так что это не аутентичная работа, а лучшее из двух миров. Я все еще ищу себе второго гитариста, трудно найти кого-то, кто умеет бренчать пальцами, а не медиатором. Мне не нужен человек, который будет дубасить аккорды. Это не очень сложная музыка, но искусство состоит в том, чтобы исполнить ее с чувством и чистотой. Надеюсь, что проект не будет слишком успешным, потому что с этой музыкой я расслабляюсь. Я не хочу каждые полгода выпускать ренессансные альбомы.

- Перейдем к Rainbow. Вы нашли превосходных музыкантов.

- Да, без вопросов, они талантливые музыканты и у них большой творческий потенциал. У нашего клавишника сотни идей, а Дуги, певец, просто невероятный. Только представьте – мне очень нравится проводить время с вокалистом (смеется) – он может петь что угодно, от шотландских народных песен до спонтанного блюза. И с ним можно посмеяться. У меня никогда не было таких отношений с певцом. Ронни тоже был талантливым вокалистом, но вне группы он всегда хотел, чтобы его оставили в покое. С ним нельзя было пойти в бар и похохотать. Дуги, напротив, интроверт, ему всегда весело.

- Значит, он способен заставить «вечно серьезного» Блэкмора смеяться?

- Иногда. Он точно знает, когда нужно остановиться. Но у него столько энтузиазма, невозможно его не поддерживать. Последние годы я так много работал, так много, что почти перестал получать удовольствие от музыки. Сейчас я снова открыл в себе любовь к музыке. Это другая сторона рок-н-ролла.

- Чувствуется и влияние вашего ренессансного проекта, в «Black Masquerade» вы сыграли на акустической гитаре партию в духе испанского фламенко.

- Идея этой песни появилась у меня под впечатлением от одной немецкой группы. Они называют себя Des Geyers Schwarzer Haufen и играют фантастическую музыку. Однажды я увидел, как они выступали в замке недалеко от Штутгарта. Они словно живут во времена средневековья, одеваются в костюмы той эпохи, и играют от самого сердца. Слушать их музыку большое удовольствие. Тем вечером они исполняли народную испанскую музыку, и у меня появилась идея соединить ее с рок-н-роллом. Это шаг в направлении, в котором я могу пойти в следующие годы.

- Также вас всегда восхищали восточные гаммы и структуры.

- Думаю, это как-то связано с реинкарнацией. Возможно, когда-то я был средневековым музыкантом, который играл в Омане или Арабии? Я никогда сильно не увлекался такой музыкой, но меня всегда очаровывали восточные гаммы. Их здорово комбинировать с рок-н-роллом. Даже Джимми Пейдж делал так в «Kashmir» - фантастика! Я написал много таких песен, но большинство из них все еще лежат в столе, потому что мне кажется, что они не очень понятны людям нашей культуры. В этих гаммах есть редкая тихая красота. Это очень естественная музыка. Но сознательно я никогда не планировал включать эти гаммы в мою музыку.

- Я заметил, что на альбоме много цепляющих мелодий.

- Мелодии — это самое главное! Смысл не в том, чтобы впечатлять других своей быстрой игрой. Иоганн Себастьян Бах написал много простых работ с легкими мелодиями. Да, конечно, никто не сможет насвистеть Бранденбургский концерт – это слишком сложно. Но самое главное – достучаться до людей, которые не являются музыкантами. Когда они могут подпевать – для меня это значит больше, чем когда я играю чудесные соло. В простых мелодиях заложено сердце.

- На новом альбоме вы записали песню «The Hall Of The Mountain King», основанную на музыке Грига. Вы уже обрабатывали это произведение в шестидесятых, когда были сессионным гитаристом.

- Как вы об этом узнали? Насколько помню, это было в 1964-м, задолго до Deep Purple. Да, это правда, тогда я часто работал сессионным гитаристом с группой The Outlaws, нас продюсировал Джо Мик, а потом я играл для Хайнца, Берра Бейли и просто ради прикола записывался с Ники Хопкинсом, Чесом Ходжесом и Микки Далоном. Похоже, я прошел полный круг.

- Почему с тех пор мы никогда не слышали, чтобы вы играли с другими гитаристами?

- Вообще я побаиваюсь играть с другими гитаристами; тогда я всех их хорошо знал и много пил (смеется). Я боюсь, что меня кто-нибудь переиграет, а мне это не понравится. И я не из тех, кто заскакивает на сцену к другим музыкантам. Когда я играл так с другими музыкантами, из этого выходила дуэль. Внезапно гитара в моих руках превращалась в клинок, тоже самое с моим противником, и начиналось… Музыка должна приносить удовольствие.

- Но вы все равно несколько раз играли с Джеффом Беком.

- Да, точно. Джефф невероятный. Как-то он рассказал мне классную историю. Он снял студию в Нашвилле, и там был парень, который мыл полы. Он спросил, можно ли ему сыграть с Джеффом. Через минуту он просто уничтожил Джеффа. Он был невероятно хорош. Джефф даже хотел бросить гитару, но у него всегда есть туз в рукаве. Впервые мы играли вместе в 1964-м, записывали сессию, а микшировал Джимми Пейдж. Я сказал Джеффу: «Ты великолепен, твое соло было невероятным», а он ответил: «Я не понимал, в какой тональности мы играли». Я не мог в это поверить и спросил его имя, так как раньше о нем никогда не слышал. Это должен был быть комплимент, но потом стали говорить, что я спросил что-то вроде: «Ну и кто это такой?». Через много лет мы встретились вновь, и Джефф сказал: «Ты отлично играешь, кстати, как тебя там зовут?» (смеется).

- Чего вы достигли с этим новым альбомом, учитывая весь ваш опыт и предыдущий успех?

- Чем старше я становлюсь, тем больше я просто хочу получать удовольствие, как люди, которые стоят у сцены и слушают музыку. Я больше не играю для того, чтобы впечатлить музыкантов. Знаете шутку? Сколько гитаристов нужно, чтобы сыграть соло? Семнадцать, один играет, а другие шестнадцать думают, что могут сыграть лучше. Это правда. Многие гитаристы стоят у сцены и ждут, что ты будешь хорошо играть. Но они не хотят, чтобы ты играл лучше них. Если ты играешь лучше, то они злятся. Если хуже, то перестают тебя уважать. Безнадежная ситуация.

- Когда я общался с Джо Сатриани во время прошлого тура Deep Purple, он сказал мне, что он очень вас уважает, и что вас просто невозможно заменить.

- Это большая часть, потому что он знает, как играть на гитаре. Мне никогда так не играть. И я никогда не смогу заменить кого-то другого и исполнять чужой материал. Я играю так, как умею, не более того. Я недостаточно учился, чтобы уметь копировать других, и у меня нет терпения концентрироваться на чужой музыке. В начале я пытался подражать Скотти Муру, Лесу Полу, Джеймсу Бертону и Бадди Холли. У меня получалось, но мне никогда не удавалось в точности разучивать их вещи. Мне плохо удается копировать других, так что я и не стараюсь этого делать.

- Неизбежный вопрос – что заставило вас уйти из Deep Purple?

- Я написал группе письмо о том, что больше не могу работать с Яном Гилланом как с певцом и как с человеком. В музыкальном плане мы живем на разных планетах. Во время последнего тура, в Голландии, я решил уйти. Я все равно играл с ними до Финляндии, но в Японию не полетел. Меня просто тошнило от того, как Ян вел себя на сцене. В двух песнях он постоянно забывал слова, это непростительно. Так нельзя! Меня это бесило. Я спросил Джона Лорда, заметил ли он это, и он пообещал мне выступить дипломатическим посредником. Но ничего не изменилось. «Talk About Love» и «Twist In The Tale» все еще были без слов. Тогда я стал убавлять громкость и играть тише, после чего Ян начал прибегать ко мне, а я ему говорил: «Пожалуйста, пой, я не собираюсь спасать твой зад!». Он начинал смотреть на меня таким взглядом: «Ой, он снова создает нам проблемы». И он был прав. Это было детское поведение. Тогда я решил уйти.

- Это решение вы приняли уже во второй раз.

- Ну, первый раз я ушел из-за музыкальных разногласий с Дэвидом Ковердейлом и Гленном Хьюзом. Например, Гленну нравился Стиви Уандер – а мне нет. «Burn» мне нравился – это был чистый рок-н-ролл! А вот альбом «Stormbringer» был каким-то невнятным фанком. Там была песня «Hold On» - ох, как я ее ненавидел! Я согласился ее сыграть только из-за протеста. Все, кроме соло, я сыграл одним большим пальцем. Группа косо на меня смотрела, но я отвечал: «Окей, мне не нравится эта песня, но глядите, я ее играю. Не вам указывать, как мне ее играть». Со временем все стало ясно. Они все больше хотели играть в стиле фанк, а я хотел рок-н-ролла. Тогда я ушел.

- Я слышал, что сейчас ваше место занял Стив Морс. Что вы об этом думаете?

- Да, точно, теперь он с ними играет. Стив прекрасный гитарист. Я был его большим поклонником, когда он играл в Dixie Dregs. Но, как бы сказать, я не думаю, что он им подходит. Мне кажется, они не понимают, что делают, поэтому я и ушел. Может быть странно, что я говорю такое, но они потеряли контроль, им пришлось найти себе кого-то известного. Им нужно было взять молодого гитариста, который бы помог им с написанием музыки. Скорее всего, это менеджер решил нанять для них гитариста с большим именем. Из этого ничего не выйдет. Посмотрим.

- Известно, что вы увлекаетесь оккультизмом. Что именно вас интересует?

- Вы верите в магию? Да?

- Сложный вопрос.

- Хм. Оккультизм означает что-то скрытое от большинства людей. Многие отвернулись от церкви, потому что у них есть вопросы, на которые они не могут получить ответы. Сегодня церковь занимается только тем, что делает деньги. Да, я принимал участие в нескольких спиритических сеансах, общался с потусторонним миром – можно назвать это общением с призраками. Изучать литературу об этом предмете невероятно увлекательно. В основном она очень трудна для понимания. Приходится анализировать каждое предложение, каждое слово, но в итоге ты начинаешь все понимать. Конечно, те, кто впервые принимает участие в спиритическом сеансе, настроены скептично. Но здорово видеть их выражение лица, когда они выходят на контакт и слышат то, что кроме них не знает никто! Многие считают, что если они чего-то не видят, то этого не существует. Также многие думают, что это все дьявольщина и представляет опасность. Но что такого плохого в телефоне? Если бы Генрих VIII 500 лет назад начал разговаривать по телефону, его бы сожгли как колдуна. Мне кажется, что сейчас эти времена в прошлом. Мир готов к более дальнозоркому взгляду. К тому же общаться с призраками гораздо безопаснее, чем сидеть в нью-йоркских барах. Призраки тебя не пристрелят.

- На эту тему ваша новая песня «Ariel». Ариэль – это призрак луны Урана.

- Интересно. Как-то на спиритическом сеансе мы спросили, есть ли жизнь на других планетах. Нам ответили: «Когда-то на Луне Урана была жизнь». Странно. Там еще был Джон Лорд. Спросите его, он подтвердит. Это был 1973 год. «Ariel» я написал год назад; сначала это была песня для моего ренессансного проекта. Песня была чисто акустическим инструменталом, но я очень доволен тем, какой она получилась.

- А что вы можете сказать о всеобщем представлении, что вы раздражительный и эксцентричный диктатор?

- Мне кажется, многие воспринимают меня неправильно. Многим кажется, что я очень эгоистичен. В плане моей музыки я следую только своему пути. К сожалению, из-за этого меня часто изображают диктатором. Я не хочу, чтобы про меня так думали, но не могу ничего с этим поделать. Если ты собираешь группу, нужно быть очень сильным, чтобы достичь своих целей. Иначе воцарится хаос. У всех музыкантов разные идеи и мысли. И если дать всем этим идеям простор, то ничего не получится. Так что приходится брать в руки кнут и говорить: «Будем делать вот так!». Просто я очень серьезный и застенчивый, к сожалению, часто это используют против меня. В этом мире приходится быть сильным и упорным. На сцене я могу быть диктатором, но внутри все совсем не так.

- Как вы объясняете свою равную склонность и к творчеству, и к разрушению?

- Дело в гневе от неспособности выразить музыку, которая звучит у меня в голове. На следующий день, когда гнев уходит, я обычно сажусь и несколько часов занимаюсь. Но когда на сцене что-то идет не так, то я схожу с ума. Мне просто перестает нравиться как я играю. Отсюда и все эти вспышки гнева.

- Как вам удалось достичь такого уникального звука? Вы используете минимум оборудования.

- Я стремлюсь к идеальному блюзовому звуку. Мой звук и моя музыка достаточно хороши, но я продолжаю над ними работать, чтобы они стали еще лучше.

- Это перфекционизм. По той же причине вы иногда вдруг уходите со сцены?

- Да, потому что у меня очень чувствительный слух. Почему так громко звучат порталы? Почему гитара звучит так уныло? Откуда этот фидбэк? Доходит до того, что я не могу сосредоточиться на игре. Голова вдруг оказывается переполнена. Это сводит меня с ума. Тогда я ухожу со сцены. Стоять и работать как профессионал, когда все звучит как дерьмо – я так не могу! Внутри борются два голоса: «Продолжай играть, не волнуйся», и «Черт, не могу!». Было время, когда я всерьез подумывал бросить электрогитару! Мои синглы так шумели, что я даже не мог нормально думать. Помехи были невероятно громкие. Один раз я поймал радиостанцию, другой раз волны такси. Тогда я прекращал концерт. Я мог бы играть с хамбакерами, но это уже будет не Стратокастер. Сейчас мои звукосниматели лишь слегка доработаны, тут я пошел на компромисс.

- Ходят слухи, что какой-то поклонник как-то кричал вам, чтобы вы выключили свой магнитофон и начали играть вживую. Вы это помните?

- Да, я помню это, это было много лет назад с Deep Purple. Конечно, люди видят магнитофон и думают: «Это что?». Но я использую его только для эффекта эхо. Потом я показал ему, как я на самом деле играю (смеется).

- На новом альбоме вы снова использовали Маршалл?

- Сейчас я редко пользуюсь Маршаллами, просто они слишком громкие. И звучат они не так узнаваемо, как раньше. В данный момент я играю через комбо Engl в 60 ватт – через него я записывал и последний альбом. На сцене я буду играть через стеки Engl, они более мощные. В этот раз у меня будет меньше концертного оборудования – только боксы 4 на 12 и один усилок. Но даже в Deep Purple я играл только через голову и бокс, остальное стояло только для визуального эффекта.

- Но ваши Маршаллы тоже были доработаны?

- Да, у них был более искаженный звук, но из-за этого они были невероятно громкие. А тихо они звучали не очень. Так что я врубал громкость на полную и заслонял боксы драпировкой. Вся группа жаловалась, но что делать? Но теперь у меня усилки Engl, они звучат хорошо даже при тихой игре.

- «Highway Star» до сих пор ваше единственное соло, которое вы продумали от начала до конца?

- Да, чаще всего я импровизирую, но моя слабость — это гармонизация. Я никогда не готовлю мои соло. Когда я думаю о гармонизациях и их аранжировках, у меня начинает болеть голова. Я словно возвращаюсь в школу – и пропадает все удовольствие от игры. На новом альбоме я продумывал только партию испанской гитары в «Black Masquerade». Сейчас многие гитаристы способны создавать чудесные гармонии, но они не пользуются свободой; они не знают, что с этим делать.

- Все обращают внимание на левую руку, но мало говорят о правой. Вы уделяете много вниманию звукоизвлечению?

- Интересно. Не знаю, я никогда не пытался анализировать как и что я играю. Я слишком занят музыкой, чтобы вглядываться или думать о том, что делаю. В моей музыке многое зависит от левой руки, но правая не менее важная. Главное дисциплина.

- Как бы вы охарактеризовали свой стиль?

- Я всего лишь один из множества гитаристов. Времена быстрой игры для меня в прошлом. Сейчас я стараюсь играть медленнее. Когда я слышу соло в современных песнях, часто кажется, будто гитаристы там просто разогреваются. Играть медленно можно намного спокойнее, но в этом кроется опасность, потому что всем хорошо слышно все, что ты играешь и они могут четко проанализировать что ты делаешь. Очень легко впечатлять людей быстрой игрой, многие гитаристы считают, что это круто. Но так ты ничего не скажешь от сердца. Чем больше я играю, тем больше понимаю, что одной нотой иногда можно сказать больше, чем десятью.

- Очень напоминает философию Би Би Кинга.

- Точно! Он очень ограничен и играет одни и те же три ноты, но как он это делает – невероятно! Он словно ведет диалог. Он часто ставит паузы – и музыка становится настоящей драмой. Прямо как поэма : когда ты говоришь с паузами, когда в твоей речи есть место тишине – фразы становятся более весомыми и оказывают больший эффект, и люди начинают воспринимать тебя совсем иначе, более остро.