Китай в средневековом мире (ч.1)
Стенограмма эфира программы "Родина слонов" с доктором исторических наук, заведующим сектором теоретических проблем Института востоковедения РАН, профессором Высшей школы экономики Алексеем Леонидовичем Рябининым.
М. Родин: Сегодня у нас будет своеобразная радиопрезентация книги, которая вышла совсем недавно. Книга эта написана в соавторстве Алексеем Леонидовичем и Павлом Юрьевичем Уваровым и называется "Китай в Средневековом мире". Как так получилось, что Павел Юрьевич, известный, уважаемый специалист по средневековой Франции, и вы, известный, уважаемый специалист по Вьетнаму, собрались и написали книгу про Китай?
А. Рябинин: Обстоятельства сложились таким образом, что в тот момент, когда Павлу Юрьевичу, который был ответственен за выпуск второго тома "Всемирной истории", издания Института всеобщей истории РАН в шести томах, стал обзванивать китаистов. Но китаисты были заняты десятитомной "Историей Китая", и на все просьбы поучаствовать в этом уважаемом издании отвечали вежливым отказом.
М. Родин: "Всемирная история" и "История Китая" – это важные отраслевые издания. Существует институт, один из важных результатов работы которого – это суммирование знаний, существующих в данный момент, в каком-то одном большом труде.
А. Рябинин: Отчасти это справедливо, хотя не совсем. Институт всеобщей истории – это старинное уважаемое заведение, которое создавалось отнюдь не для написания "Всемирной истории". У них есть масса других проблем. В Институте всеобщей истории в основном работают специалисты по Европе. Там есть, конечно, сектор, который занимается Африкой. Но специалистов по Азии в глобальном смысле, начиная с Малой Азии и до Японии, там нет. И поэтому они привлекают сотрудников Института востоковедения, Института Африки. В общем, это комплексный труд.
Но так сложилось в тот момент, что буквально все китаистские кадры были брошены на написание десятитомника.
М. Родин: И получилось так, что Китай в основном освещали вы.
А. Рябинин: Да. Китай в основном был написан мной с помощью Павла Юрьевича, который удивительно быстро входит в проблему, поглощает информацию, продуцирует новые мысли.
М. Родин: И насколько я понимаю, этот метод породил новый взгляд на историю. Потому что получилось так, что на Китай взглянули со стороны: европеист Павел Юрьевич, и вы, человек, который занимается Вьетнамом.
А. Рябинин: Да. У нас, конечно, есть сюжеты, которые рассматривают Китай и Россию. Это древняя традиция. У нас есть Мясников, который занимается этой проблемой давно и плодотворно. Но так, чтобы рассматривать Китай в параллели с историей Ближнего Востока, Северной Африки и, главное, Европы, такого, пожалуй, не было.
М. Родин: То есть удалось поместить Китай в общемировой исторический контекст.
А. Рябинин: Павлу Юрьевичу было значительно легче рассматривать Китай именно с этой стороны – со стороны включённости или невключённости в ход общемировой истории.
М. Родин: Тут даже подзаголовок у книги: "Взгляд из всемирной истории".
А. Рябинин: Скажу ещё, что Вьетнам с Китаем находится в довольно сложных отношениях. Более того, с периодичностью в 300-400 лет Китай вторгался во Вьетнам и учинял там всяческие безобразия, которые мне, как вьетнамисту, трудно пережить. Но я старался абстрагироваться от профессиональной неприязни вьетнамиста к Китаю. И насколько мне это удалось – судить читателю.
М. Родин: То, что мы включили Китай в общемировой контекст – это важно. Поскольку, даже если вспомнить школу, обычно Китай стоит особняком: это отдельная цивилизация с отдельной историей. Она абсолютно зациклена и ничего там не меняется. Но именно вам удалось преодолеть эту привычную точку зрения.
А. Рябинин: В любом случае, мы пытались это сделать. Мы пытались включить Китай в общемировой контекст, не теряя того ядра, в котором заключается уникальность китайской цивилизации. Процессы, которые происходили во Вьетнаме, в каком-то смысле близки китайским. Это одна аграрная почва, это рисопроизводящее население. Это то же распределение приморского и континентального Китая и приморского и континентального Вьетнама. Здесь очень много родных для меня позиций, проверяя которые на истории Китая, я понимал, что здесь очень много общего.
Включённость Китая в общемировую историю действительно очень важна. Например, восстание Ань Лушаня и восстание Фомы Славянина на первый взгляд совершенно разные, разнесённые и во времени, и в пространстве. На самом деле, они имеют одинаковые корни: это распад империи на различные части, эмансипация, индивидуализация и объявление независимости частей и, соответственно, бунт этих частей.
М. Родин: Включение истории Китая в общемировой контекст дало ей заиграть новыми красками. Давайте про возникновение китайской цивилизации.
А. Рябинин: 2016 г. славен тем, что вышел первый том "Истории Китая". Я хочу сказать о включённости содержания этого тома в общемировую историю. Когда я читаю лекции по различным цивилизациям, странам и народам, то я всегда говорю, что цивилизация – явление южное, субтропическое. А власть, сила, приходит с севера. На примере Европы это прекрасно проходило. Греческая цивилизация, цивилизация городских полисов, и пришедшая государственная власть македонцев.
М. Родин: До этого и греки микенскую цивилизацию поприжали.
А. Рябинин: Римская цивилизация – то же самое. Она разрушается, приходят варвары с севера и всё захватывают. В Индии Мохенджо-Даро и Хараппа – это Инд. Мощная цивилизация, о которой мы мало что знаем, но знаем, что она была. И потом приходят какие-то племена, их сменяют арии и устанавливается властная цивилизация, которая господствует в Индии.
И Китай всегда выделялся. Потому что во всех учебниках, и в советских, и в постсоветских, и в зарубежных писалось о том, что хуася – одновременно носители и власти, и цивилизации. Именно они принесли и письменность, и города, и городскую структуру.
М. Родин: И географически эта цивилизация происходит из зоны умеренного климата, что выбивается из общей структуры.
А. Рябинин: И Китай выбивался из этой картины. И буквально полтора года назад до российского читателя дошло известие о том, что до того, как на севере появились сино-тибетцы, а именно в среднем неолите, середине 6-го-середине 4-го тысячелетия, на Янцзы были городские центры. В последствии они трансформировались в городскую цивилизацию, обладавшую письменностью. Это уже третье тысячелетие. То есть это произошло за три, а может и за четыре тысячи лет до появления хуася, которые спускались с верховий Хуанхэ в среднюю Хуанхэ и дальше распространялись на юг. То есть в данном случае хуася играли роль тех самых римских варваров, которые пришли и разрушили цивилизацию, существовавшую на Янцзы. И картина восстановилась: общие закономерности проявили себя и на территории современного Китая. В самом Китае до сих пор идут споры, потому что север не хочет отдавать свой приоритет, юг оперирует фактами, данными огромного количества археологических раскопок. И в каком-то смысле проблема носит политический характер.
Проблема военно-административного севера и торгово-предпринимательского юга вообще характерна для всей Азии. Всегда центры администрации, войны, сдерживания были на севере, потому что там проходила линия, отделявшая цивилизацию от кочевников. А юг чувствовал себя значительно более уверенно, раскованнее. Там расцветала культура, с юга проникал буддизм. Кстати, в последнее время доминирует та точка зрения, что основной поток буддизма шёл с юга, а не с севера, как нас учили в то время, когда я учился в университете.
Предпринимательство, торговля, строительство дворцов, храмов – южная специфика. Время идёт, сменяются династии, наступает Новое, потом Новейшее время, и мы видим Северную Корею и Южную Корею, мы видим Северный Вьетнам и Южный Вьетнам, который существовал до 1975 г., который в отличии от тоталитарного Северного Вьетнама был авторитарным государством, в котором были зачатки демократии, относительная многопартийность. То есть были какие-то элементы, которые могли взраститься только на юге. В Китае так же на севере мы имеем административную власть, армию. Это Пекин. И совершенно другая ситуация на территории от Шанхая до Гуанчжоу: там предпринимательство, торговля, новации, исследовательские центры. Кстати, в Индии тоже административная власть в Средние века была в Дели. Делийский султанат распространял своё давление прежде всего на территорию северной Индии. А за горами Виндхья, за рекой Нармада располагается южная Индия, и там была совсем другая ситуация: там были свободные города, общины. Там не было такого жёсткого государственного давления. И поэтому в современной Индии на первый план выходит южная Индия со своими новыми открытиями, новыми технологиями, университетами.
М. Родин: Периодизация в вашей книге совпадает с классической китаеведческой периодизацией? Это очень важно, это задаёт принципы деления истории.
А. Рябинин: Мы старались выдерживать ту периодизацию, которая характерна для средневековой Европы, и в каком-то смысле она там была, но в ослабленном виде. На востоке, в частности, в Китае, не было феодализма. Феодализм – это то явление, которое ярко отделяет Средние века от древности. Меровинги, Каролинги – это переходный период. А феодальная революция конца Х – начала XI вв. – это яркий период, который отличен от всего остального. Это связано с тем, что в Европе с Х века не было кочевников. Битва при Лехе, 955 г. – это последнее сражение с кочевниками. И Европа начинает отдыхать.
И, кстати, этот период у моего соавтора Павла Юрьевича Уварова во "Всемирной истории" описан как "роскошь феодализма", которую могли себе позволить эти индивидуалы, стоявшие во главе баронств, графств, маркграфств. Которые вели войны, больше похожие на турниры. Граф со ста воинами воюет с герцогом, который выставляет 150, происходит великое сражение, которое воспевается бардами и менестрелями. Более того, рыцарские турниры велись изначально боевым оружием. Затуплённое копьё появилось только в XV в. То есть переход из этих мини-войн в карнавальное, постановочное явление был не очень заметен.
С другой стороны, в Китае 100-150 тысячное войско кочевников, вторгающееся в северные районы, меняет картину кардинально. Это грозит этническому существованию народа. И конечно здесь вольности типа поединков ста против ста пятидесяти невозможны. Здесь воюют тысячи, десятки и сотни тысяч. И под них подстраивается социальная, экономическая, государственная структура. Государственная система меняется таким образом, что она не щадит личность во имя существования нации. И все с этим согласны. Потому что они понимают, что в ином случае они просто не будут иметь возможности существовать.
Поэтому после империи Хань, которая кончилась во II веке н.э., наступает период смуты, который длится довольно долго. Это тот самый переходный период, который в Европе длился с пятого до десятого века.
М. Родин: То есть распад мировых империй и там, и там.
А. Рябинин: Да. Но выражается он по разному.
М. Родин: У нас были варварские королевства, достаточно слабые, разрозненные, но гордые и независимые. У них то же самое, получается. В это же примерно время.
А. Рябинин: После империи Хань появляется троецарствие, то есть три государства на территории Китая: на севере – Вэй, на западе – Шу, или Хань Шу, и на востоке государство У. И в течении шестидесяти лет они ведут между собой войну. Всё это кончается победой северного царства Вэй, которое в 280 г. трансформируется в империю Цзинь и покоряет западные и восточные государства. Потом начинается приход варваров. Империя Западная Цзинь существует до 316 г., когда её меняют сюнские, цзеские и другие государства.
И этот период, который приблизительно соответствует варварским королевствам, длится до 589 г., когда к власти приходит династия Суй. Первая династия, которая объединяет после распада весь Китай. Потом в 618 г. на смену Суй приходит империя Тан, мощнейшая империя, которая тянется от Средней Азии до Японского моря. Империя Тан чуть-чуть не нанесла поражение арабам, и если бы это произошло, то, скорее всего, мы бы с вами говорили по-китайски. Но в 751 г. битва на реке Талас закончилась победой арабов.
Продолжение следует...