Похождения Ржевского (ч.1)

Стенограмма эфира программы "Родина слонов" с Ph.D, доцентом Высшей школы экономики Игорем Игоревичем Федюкиным.

М. Родин: Мы сегодня будем говорить о факте нахождения нового источника, из которого мы можем почерпнуть новые сведения про эпоху. Точнее, мы будем говорить о нахождении дневников некоего военного. Где, что и как вы нашли?

И. Федюкин: Действительно хороший вопрос: что означает найти новый дневник в XXI в., относящийся к веку XVIII-му? Казалось бы, всё уже известно. И находится он не в подвале или чердаке. Документы, которые мы находим, лежат в архиве, в данном случае – в РГАДА. И нахождение на самом деле означает понимание того, с чем ты имеешь дело.

В архиве давно лежит некий документ, он указан в описи. Какая-то пачка бумаг, трудно читаемые записи. Если на их обложке не написано, что это дневник какого-то известного человека, если он не лежит в контексте переписки Потёмкина с Екатериной или Шувалова с Паниным, стоит ли тратить силы на расшифровку такого документа, который довольно часто трудно читаем?

М. Родин: В РГАДА, насколько я понимаю, достаточно большой корпус таких документов, которые когда-то туда попали. Но они просто не разобраны и руки до них не доходят.

И. Федюкин: По большей части неразобранных документов почти нет. Например, это какая-то коллекция. Это комплекс документов, которые, может быть, собирал какой-то коллекционер в XIX в. На базарах, в рыбных лавках покупал какие-то старые рукописи, которые наследники выкинули. А потом эта коллекция была национализирована или куплена музеем, или архивом. Может, это то, что свезли после революции из бывших усадеб и каким-то образом это сложилось в единую коллекцию.

Так и этот документ лежит в такой коллекции, сборной солянке из сотен документов самого разного плана. Он описан в описи, как дневник. Он датирован, но не подписан. Пролистывая трудно читаемые страницы этого дневника, среди тех слов, которые удалось прочесть без дополнительной расшифровки, оказалась знакомая фамилия, имя. Героиня, жена главного героя основной моей книги, которой я сейчас занимаюсь. И оказалось, что именно к ней автор дневника заочно обращается в своих письмах, которые он включает в этот дневник, в какие-то сложные моменты своей жизни. И дальше я уже не мог не потратить несколько месяцев на расшифровку этого дневника.

М. Родин: То есть это такая куртуазная история: человек, влюблённый в жену вашего героя.

И. Федюкин: "Куртуазная" – может, слишком утончённое слово для тех реалий, которые мы описываем. Но да, человек влюблённый.

М. Родин: Как этот дневник выглядит?

И. Федюкин: Это очень симпатичный предмет. Ежедневник. Он похож на те, которые мы используем сегодня. Это самодельный ежедневник, или еженедельник, XVIII в. Человек, или кто-то по его просьбе, взял стандартный печатный календарь и вплёл в него между печатными страничками белые листы бумаги. Это всё переплетено в красивую кожаную обложку с клапанами, кармашками для того, чтобы вставлять туда какие-то записочки, бумажки. Очень современный в этом смысле предмет.

Он открывается – там пара печатных страниц с календарём, на которых указаны престольные праздники, луна, планеты, какие-то ещё подобные ключевые вещи. А дальше белые страницы, где человек может делать записи: хозяйственные, служебные, есть перечень каких-то его личных предметов,

написанный другим почерком. Очевидно, что слуга, когда он собирался в поход, а всё дело происходит во время Семилетней войны, середина 1750-х гг., делал опись имущества, которое собирали ему в поход: подштанники, чай, сахар, кофе, чашки, ложки, шуба, платки, сапоги. И он по мере своего продвижения что-то вычёркивает: чай выпили, сахар съели, шубу продали. Он вносит туда копии своих писем, что люди часто делали в то время, и ведёт записи самого разного характера. В том числе свои философские, полупоэтические высказывания, например: "Нашёл пристанище. Надежда, счастье, прощайте! Довольно вы играли мною, играйте ныне другими!" Или: "Не надобно никому до того отчаиваться, чтобы ему взошло на ум, что не человек"; "О небо! Счастливый год проходит как лёгкий ветер, а неблагополучная минута кажется целым веком мученья". Не поспоришь. Ну и довольно регулярные дневниковые записи день за днём: что делал, куда ехал.

М. Родин: Это уникальный источник, который позволяет попасть, во-первых, во внутренний мир человека середины XVIII в., а во-вторых, в его бытовой мир. Как дальше развивается работа? Это же просто недатированная неподписанная тетрадка.

И. Федюкин: Прежде всего, её надо расшифровать. Для того, чтобы её прочитать, требуется несколько прочтений. И дальше, если текст не подписан, ты начинаешь разбираться, что же можно извлечь из самого этого текста. Дневник, действительно, довольно уникален для этого периода. В целом дневников в середине XVIII в. не так много. И чем ближе к концу XVIII в., тем более в XIX в., в каком-то смысле идёт уже вал дневников. А в начале-середине XVIII в. в России мода на дневники только зарождается, и большая часть дневников довольно скучные. Потому что они представляют собой максимально сухую хронику жизни человека. Календарь здесь не случаен. Сама традиция зарождается в том числе и как традиция делать какие-то пометки в календаре. Особенно когда с Петром появляются печатные календари, доступные многим. Это пометки максимально фактологического характера: родился сын, родилась дочь, женился, заболел, получил чин, орден. Такие, довольно скучные, вещи. Или просто перемещения: такого-то числа приехал на станцию такую-то. На следующий

день – на станцию такую-то. И вот он неделю едет и просто перечисляет станции.

Этот дневник отражает усложнение того, что люди делают с дневником. Здесь мы видим и наблюдения какие-то, и рефлексию по поводу того, что с человеком в жизни происходит. Именно эта рефлексия очень интересна. Что заставляет человека задуматься о своей жизни? Что заставляет его выйти за пределы перечисления сухих фактов? Обычно это две вещи: часто это служебные, политические неприятности. Как же так? Меня должны были повысить, но не повысили! Какой-то соперник вырвался вперёд меня. Того-то государь приблизил, а на меня косо посмотрел. Как с этим жить? Почему со мной это происходит? И люди начинают размышлять в категориях фортуны: не я такой плохой, не я виноват, а то, что в XVIII в. называлось "колесом фортуны". И рассуждения об этом дают возможность человеку почувствовать себя лучше, описав, как он стоически переживает эти невзгоды. Дневник – это способ самолюбования, самоописания, самооправдания в собственных глазах, самоуспокоения. Дело не во мне, может, всё изменится. А если не изменится, то я извлекаю удовлетворение из того, что я с достоинством переношу удары судьбы. Это одна причина задуматься о себе и начать писать более подробно.

А вторая, это мы видим и в этом дневнике, и в этом смысле он более-менее уникален, это физиология. Это страдания, не связанные со службой, а связанные с физиологическими процессами. Несколькими десятилетиями раньше Борис Иванович Куракин, наш известный дипломат, подробно это описывает. Но вот этот дневник – это просто история болезни. Он болеет постоянно, и он об этом пишет. И это заставляет его делать просто записи подряд:

"23 апреля 1757 г. По вечерам зачёл по 10 капель принимать.

24 апреля. Поутру принял две пилюли слабительного, а также транспирацию потребил. А вечером потому же 10 капель принял.

25 апреля. Поутру принял слабительное, а вечером капли и транспирацию потребил.

30 апреля. Приехал от Ивана Григорьевича к тётке княгине Наталье Григорьевне. Последний раз капли принял. Также декокт (вытяжка из трав) перестал, а каждый день выпивал по две бутылки".

Вот он болеет, болеет. Описывает свои симптомы. Очевидно, он общается с врачами, он иногда это упоминает. Это тоже очень любопытно: в самых разных местах, в провинции даже, он встречает докторов-иностранцев. Они там уже есть. Это уникальный в этом смысле источник медицины. И врачи говорят ему за собой наблюдать. И он наблюдает. Например, декабрь 1758 г.: "Голова болеть перестала, но внутренняя и ножная части болят с перемежкою в разных местах. Тоски нет, только грусть велика. В первом часу пополуночи солоная и очень сильная мокрота пошла, так что и другая половина кружки доходит". То есть он свои отходящие мокроты измеряет кружками. И так далее.

М. Родин: А чем он болел?

И. Федюкин: Не понятно. На венерическое не похоже. Скорее всего, что-то вроде чахотки. И болеет он долго. У него есть стеклянный сосуд, видимо, тоже доктора ему посоветовали, для того, чтобы свои "урины" наблюдать и описывать какие-то их свойства.

И эта болезнь его подталкивает к тому, чтобы размышлять о своей жизни, о том, почему с ним это происходит, как ему с этим жить, потому что, конечно, он это воспринимает, как наказание. Вот, например: "Кажется мне, что несчастье наконец само, уставши, от меня отойдёт, когда оно видит, что за всеми его ухищрениями меня губительство до сего времени уморить не могло. Только я уже в такое прихожу бессилие, что смерть мне временами легче кажется, как те мучения, которые я от него терплю. Но когда, милостивая государыня, Богу так обо мне угодно, то Его самого и воля. Мне Его защита так крепка и надёжна, что я не боюся от несчастия никаких ужасных страхов и мучения. Только-б Он, Создатель мой, хотя бы мало подкрепил моё здоровье." И так далее.

С одной стороны, он стремится себя подбодрить, изобразить стоическую уверенность. А с другой – на самом деле нет. Потому что дальше он пишет о том, как напивается пьян. И видно, что доктор ему порекомендовал пить водку в качестве лекарства. Стал он водку пить. И вот он пишет в декабре 1758 г.: "Читатель отселе может видеть, что я и подлинно был в смертном страхе, как тоска моя всегда болью нажалась. А чтоб такую тоску смертную прогнать, то я умножал мои чарки вина простого, которое мне лекарь пить много велел. И подлинно я сей день и ночь вина простого много пил." – вино простое – это водка. – "Видит ли дорогой читатель моего журнала, как я себя отважил", - то есть подбадривал, - "не быв прежде никогда пьяницей, льстяся получить моё здоровье. А теперь вижу себя в смертном состоянии. Да что делать? Когда-нибудь умирать будет." В тот же день дальше он пишет: "Я подлинно пьян теперь".

М. Родин: По почерку заметно, кстати?

И. Федюкин: Надо посмотреть.

"Чтобы безбоязненно умереть мог, то я много вина пил". То есть он от своей болезни впадает в какую-то, видно, депрессию и пишет, что он водкой пытается себя подбодрить. Но тем не менее он себя укоряет: "Что же я стал пьяницей, прежде никогда им не быв? Да и сколько моя жизнь продолжится, пить его буду. Я вижу, что пьяному легче умирать, чем терозвому, для того, что меньше страху".

Его физиология, его болезни подталкивают его к тому, чтобы выходить за сухой формат хроники, описания своих событий каких-то, чинов, рождений, смертей. Что достойно записи? Почему твои повседневные болезни, если ты не герой, не генерал, не министр, должны записываться? И многие люди не записывают. А здесь потребность рефлексии, рекомендации доктора подталкивают человека к тому, чтобы начинать записывать то, что исторической ценности не представляет. На самом деле, представляет

огромную для нас сейчас, но если судить с позиций того времени, кому интересны мокроты простого майора?

М. Родин: И тут я бы хотел отметить ещё раз, что это важно в контексте эпохи. Потому что в допетровское время у нас таких личных записей вообще нет. Целый пласт эпохи от нас ускользает. А здесь он начинает появляться.

И. Федюкин: Абсолютно. А вторая важнейшая тема, которая здесь появляется, это тоже абсолютно уникальный в этом смысле документ, и она оказывается связана с болезнью, потому что он пишет про свои сердечные проблемы, устремления. Потому что, как даже видно в том абзаце, который я цитировал, он обращается к некоему читателю. Это тоже очень важное новшество – обращение к воображаемому потенциальному читателю. То есть он пишет как бы не только для себя. Но в данном случае он этого читателя конкретно называет, к нему обращён целый ряд писем, которые он здесь приводит, это тётушка княгиня Наталья Григорьевна Белосельская. Дама, которая старше его лет на десять и в которую он, по всей видимости, влюблён, потому что по другому это невозможно никак объяснить.

Он о ней беспокоится, постоянно, кроме того, что он ей пишет, он к ней обращается с различными пожеланиями. Даже дальше в этом абзаце: "Если мне подлинно будет в то время умереть случится, то бы я счастлив был и по смерти моей чтобы этот журнал моей жизни княгиня Наталья Григорьевна Белосельская могла видеть. Ибо я для неё столько стражду, а то бы я давно облегчение моё сыскал". То есть, видимо, прекратил бы свои земные мучения. Она ему снится во снах. Это тоже достаточно уникально, когда в источнике записываются сны. Он пишет, что снилось ему, как тётушка Наталья Григорьевна на лошадях куда-то выезжает, что-то ещё.

М. Родин: Замечательный персонаж – влюблённый ипохондрик.

И. Федюкин: Он влюблён, конечно. Что не мешает ему встречаться с другими. Всё таки жизнь походная. Хотя всё это происходит в тылу, эти два

года он вместе с Ширванским полком марширует в пространстве примерно между Полтавой и Смоленском. Полк переходит со стоянки на стоянку, он тоже это всё описывает. Вот они поехали в Полтаву или в Харьков, вот они поехали в Киев с офицерами зимой, несколько недель в Киеве проводят, потому что там хоть какое-то общество, в отличии от деревни.

М. Родин: По тексту это видно: он упоминает географические названия, свои перемещения?

И. Федюкин: Да. Это всё он описывает, маршруты по станциям, мелкие детали: вот здесь он встретил мальчика-лунатика, где-то его цыганка обманула. И, конечно, по дороге он встречает девушек. Это тоже совершенно уникальные записи. Особенно это проявляется, когда он в конце приезжает в Ригу, именно на этом обрывается дневник. Это происходит в конце 1758 г. Там он сильно болеет. И понятно, что он едет как раз в действующую армию, в Семилетнюю войну. Там как раз большие потери и очевидно, что и сам полк марширует, и его, видимо, тоже переводят. Он пишет, как к нему приходят какие-то девушки. Приехав в Ригу, он оставляет в дневнике несколько записей на немецком языке русскими буквами, транслитом. Видимо, он не владел немецким и просил кого-то научить, как сказать несколько ключевых бытовых фраз. И это буквально: "Пойдёшь ли ты со мной гулять?", "Будешь ли ты меня целовать?".

Но самая замечательная надпись – это 15 ноября 1758 г. Подъезжая к Риге, он приехал на одну из почтовых станций ночевать. И вот две ключевые темы дневника: "15 ноября. Приехал ночевать туда-то. Слабило. Девки хороши."

Продолжение следует…