К. Новиков «"ИЗ-ПОД НОГТЕЙ": ФУНДАМЕТАЛЬ-ОНТОЛОГИЯ ВЛАДИМИРА КОВАЛЕНКО»
Нагло врут (или искренне заблуждаются) те, кто утверждает, что литература умерла. Хотя, не скроем, подобные подозрения небезосновательны: капитализм и коммерациализация напрочь убивают все талантливое и выдающееся. В мире тотального господства примитивной буржуазной прагматики (если ты такой умный, то почему бедный?) не имеет никакого значения, насколько глубоки твои переживания, к каким выводам привела тебя интуиция. Все это невозможно продать, на прозрении нельзя навариться. "Спасибо на хлеб не намажешь", — вот и с литературой, шире — с культурой, такая же ситуация. Подлинная культура призвана вывести человека из-под власти капризов времени и чрева, а без последнего капитализм бесполезен. Именно поэтому писателю навязывают обязанность следовать за трендами. В центре его внимания должны быть такие темы, как страдания демократических активистов при очередной тирании, харассмент и борьба за равенство всех гендеров, призывы к всесмешению культур в единое человечество и прочая грошовая трескотня, согревающая сердце среднецивилизованному небыдлу. Говорить о чем-то другом при капитализме нельзя, в лучшем случае не поймут (и, следовательно, не купят), а в худшем — могут и рынку его невидимую руку сломать.
Однако ничто не потеряно. И сегодня мы это докажем.
Писателя Владимир Коваленко презирает тренды капитализма и не считает нужным считаться с ними. В своих произведениях он обращается к фундаментальным вопросам, от которых очень хочется уйти, но уйти нельзя. Их в равной степени игнорирует как толпа, так и пресыщенная силлогистическими извращениями интеллектуалы. И то, и другое в равной степени есть лишь формы эскапизма, однако Владимир Коваленко беспощадно вторгается в этот покой среди бурь, чтобы показать нам наполненное ужасом подлинное лицо бытия.
Его новый роман "Из-под ногтей" может на первый взгляд показаться чересчур постмодернистским. Однако таковой является лишь его конструкция: перед нами параллельно раскрывается несколько сюжетов, которые частенько перебивают друг друга, в текст вторгаются иллюстрации, подчас смешивающиеся с текстом и тд. Но это лишь кажущаяся действительность. По сути своей роман Владимира Коваленко направлен против постмодернизма, точнее против окружающих его иллюзий.
Кто ты? Живешь ли ты? Нет, не торопись утвердительно отвечать на эти вопросы. Просто задумайся над ними. Сейчас. Хотя бы раз в жизни. Задумался? Ну и как? Если последний вопрос не вогнал тебя в ступор, значит толком ты ни о чем не задумался, а лишь извлек до боли привычный тебе Шаблон.
Человек — это проблема. Размером с мировую историю. Не надо обольщать себя сентиментальными отписками французских экзистенциалистов о том, что человек пребывает в "тюрьме без стен" и все пути для его динамической природы открыты. Это путь для плаксивого оптимиста, на публике изображающего из себя пессимиста, реальность куда злее.
Человек — это сгустившееся ничто, отчеканенное Шаблоном. "Шаблон задается исходя из страха перед жизнью, перед невозможностью объяснить себя самого". Шаблон являет собой саму парадигму мышления, заданную кем-то и когда-то. Это тип, подчиняющий живую душу чуждым ее самобытности предписаниям ("определить — значит убить", — говорили романтики). Зачем? Чтобы скрыть бездну, которую носит, нет которой является человек. Он суть спрессованная в одну точку бездна, природа которой заключается в том, чтобы а) никогда этого не признавать; б) постараться как можно поглубже скрыть этот факт. Можно ли выпустить бездну из плена. другими словами, сломать Шаблон? Можно, если вопросить о бытии: "Вопросы убивают Шаблон. Вопросы уничтожают его своей открытостью. Вопрос — пристанище нашей свободы, нашей подвешенности, в которой и есть человек".
Главный герой совершает преступление: он позволяет себе задать вопрос современному миру, самому Шаблону, чем по сути поставил его под сомнение, поколебал эту всеобъемлющую невидимую власть. В этом и только в этом состояло преступление главного героя. До самого конца романа его допрашивает некий Майор, который пытается (или делает вид) понять, что побудило подозреваемого совершить это до предела крайнее по тяжести деяние, зачем колебать то, что привычно? Иногда кажется, что Майор такой ответ находит, но тот весьма жалок и примитивен. Он не на столько глуп, чтобы объяснять поведение своего оппонента мелкими (или не очень) жизненно-бытовыми обстоятельствами. Майор-то посвящен в мистерии бездны, ему ведома вся правда о человеке. Он знает, что никакого смысла нет, все человеческие культуры — лишь тщетные попытки сокрыть этот факт. Раз а разом последние появляются и терпят крах, однако стоит низвергнуть одну ширму, как на ее месте воздвигается другая. Смысла нет, есть лишь товарищ Майор, стерегущий его свято пустое место, и подозреваемый, посмевший заглянуть за кулисы театра абсурда и лицезреть ничем не прикрытое ничто. Проделки Актеона не останутся безнаказанными.
Майор и подозреваемый... Неснимаемый дуализм. Воля к власти, более ничего. Один служит Шаблону, другой этот Шаблон (не) принимает. Оба принципиально не свободны. Последний понятно почему. С первым сложнее: Майор сливается с Шаблоном до такого состояния, что между ними нельзя провести границу. Это отказ от бытия человеком, отказ от свободы. За такую цену покупается власть, власть Шаблона над тобой.
Разворачиваются события на фоне останков некогда великой Империи, на окраине ее былого величия. Главный герой — пленник мегаполиса, его жизнь буквально вросла в бетонные стены. Он никогда не видит вокруг себя ничего кроме серых высотных жилых пьедесталов, транспортных коммуникаций, однообразных типовых улиц. Одним словом машина, не живая, не мертвая, а функционирующая. Главный герой тут нечто вроде плавающего винтика, перемещающегося по пространству машины, дабы та не заглохла. А ведь когда-то была Империя, которая верила, любила, мучилась, страдала, побеждала и творила..., но была. ныне на ее месте возведена машина, которая выкачивает энергию из самой себя. Страна, народ отвергли право решать свою судьбу, только флаг сохранил за собой хоть что-то существенное от былого величия. Именно за него и хочет умереть главный герой, дабы обрести ответ на собственный вопрос о бытии.
Вопрос о бытии. Некогда он грозно прозвучал из уст немецкого философа Мартина Хайдеггера, желавшего с его помощью подобраться к сердцевине дилеммы европейской философии: "Почему есть нечто, а не ничто?". Античная мысль совершила ошибку. Изначально она созерцала мир как открытое живое единое целое, где нет противоречий между φύσις и λόγος. Однако, как считал Хайдеггер, платоновская философия произвела в античной мысли эффект короткого замыкания. Введенный в ее состав мир идей, образцов или Шаблона уничтожил первозданную идиллию. Истина стала восприниматься как изначально заданный штамп. Со временем произошедший из-за этого разрыв между человеком и бытием только возрастал, Шаблон обернулся непреодолимым средостением. Европейская философия завершилась в нигилизме, когда открытый мир, независимый от заранее заданной интерпретации, просто перестал существовать. Торжество этой мысли наглядно просматривается в постмодернизме, где нет вещей, нет сущего, ему на смену приходит галлюцинация, извечно перетекающего из одного состояния в другое, в которой нет ничего постоянного, самобытного.
По Хайдеггеру, торжество нигилизма не вечно, когда надежда совершенно покинет человека, бытие вернется к нему, произойдет т.н. Ereignis. Но когда? Не сейчас, пока еще не время. На сколько долго будет длиться это "все еще нет" не понятно, возможно, что и вечно.
Главный герой не получил ответа от бытия. Но стремился ли он к этому? Сам же ведь утверждал, что ответы уже все есть, осталось сформулировать вопросы. Это так, но на фундаментальном уровне ситуация обратная: вопрос есть, отсутствует ответ. Кто ты есть? Откуда ты? Есть ли что-то за этой спрессованной бездной, которая суть человек, как дойти до этой сокрытой сродности. Ответа (пока) нет.