Как глава польских шпионов попал в плен к чекистам, но в итоге стал генералом НКВД и что с ним сделали, когда Дзержинского не стало?
Двадцать пятого июня 1920 года группа чекистов ворвалась в квартиру писаря автоброневой бригады московского гарнизона. Хозяин метнулся к столу, рванул ящик и вскинул пистолет к виску.
Молодой оперативник Фёдор Карин бросился наперерез и в последний момент перехватил руку с оружием.
Так советская контрразведка получила самый неожиданный подарок в своей короткой истории - живого резидента польской «двуйки» по кличке «Сверчок».
А ведь ловили его полгода. С начала двадцатого года на Лубянке знали, что в Москве работает резидентура 2-го отдела польского Генштаба, и знали кличку её руководителя.
Дальше дело застопорилось. «Сверчок» стрекотал где-то в городе, а вычислить его адрес никак не удавалось. Для розыска создали специальную «Комиссию Артузова» при Особом отделе ВЧК, в которую включили и Карина, двадцатитрёхлетнего бессарабского уроженца с горящими глазами и навыками оперативника (позже Артузов назовёт его «одним из десяти лучших разведчиков СССР»).
Зацепка нашлась далеко от столицы, в белорусской глуши
Оршанские чекисты случайно наткнулись на молодую полячку по фамилии Пиотух, которая подозрительно часто ездила в Москву и обратно.
Присмотрелись, приставили за ней людей, и барышня вывела прямёхонько на конспиративный адрес «Сверчка», но на этот раз арестовать его не вышло.
Учуяв слежку, «Сверчок» ушёл через чёрный ход. Везучий был, однако везение его скоро кончилось.
В тот же день, двадцать пятого июня, у одного московского священника ждали гостей из Варшавы. Гость прибыл и полез за оружием, его подстрелили при задержании, а когда обшарили карманы незваного курьера, обнаружили клочок бумаги.
На клочке значилось одно-единственное имя и место службы: писарь автоброневой бригады Добржинский. Через час за писарем уже ехали.
Дальше вы уже знаете.
«Сверчок» молчал трое суток. А чекисты тем временем перевернули его квартиру и обнаружили кое-что неожиданное для матёрого шпиона. Двадцатитрёхлетний подпоручик польского Генштаба, возглавлявший разведку в Литве и Восточной Пруссии прежде чем стать резидентом в Москве, хранил дома партийный билет Польской социалистической партии, конспекты большевистских митингов и марксистскую литературу с пометками на полях.
Для матёрого шпиона набор странноватый, согласитесь
И тут Артузов решил сыграть партию, какой чекистская практика ещё не знала. Вместо допросов с протоколами начались разговоры о политике. Карин часами рассказывал поляку про зверства оккупантов в белорусских сёлах, про массовые экзекуции и сожжённые деревни. Артузов давил на логику.
— Всё это очень интересно, - перебил однажды Артузов, когда Добржинский в очередной раз заговорил о своей юности в Риге. - Но нас интересуют события здесь, в Москве. Резидентуры. Агенты. Методы вербовки.
Добржинский посмотрел на него долгим взглядом и вдруг заговорил совсем о другом. О Пилсудском и его «русском походе», о том, что его, Добржинского, убеждения ближе к Советам, чем к тем, кто послал его в Москву.
Признаёмся, когда читали протоколы этих бесед, нам подумалось, что парень не врал. Он действительно был социалистом, конспектировал речи Ленина не для резидентуры, а для себя, и давно тяготился двойной жизнью.
Рано осиротевший (его воспитала семья Гриневских, дальних родственников писателя Александра Грина), он с юности метался между Варшавой и Москвой, между польским патриотизмом и марксизмом.
Приставленный пистолет к виску в момент ареста тоже говорит о многом, о том, что человек не хотел предавать своих агентов и предпочитал пулю.
К разговорам подключились тяжеловесы.
Член Президиума ВЧК Менжинский, человек мрачноватый и необыкновенно вежливый (говорят, он даже с двенадцатилетними девочками разговаривал на «вы»), вёл с Добржинским беседы о будущем Польши.
А член Польского бюро при ЦК партии Юлиан Мархлевский, старый польский марксист с энциклопедическим образованием, принимал молодого резидента в Кремле.
Представьте себе, шпион вражеской державы пьёт чай в кремлёвском кабинете с одним из видных деятелей Коминтерна.
— Вы же понимаете, что Пилсудский привёл Польшу в тупик? - Мархлевский отставил стакан и посмотрел на собеседника поверх очков. Добржинский помолчал, потёр переносицу.
— Я давно это понимаю. Мне ближе то, что делает Ленин, чем то, что делает маршал.
Протоколы сохранили и прямые слова Добржинского.
«Мне многое в политике Пилсудского не нравится, в том числе "русский поход", и мне ближе по идейным соображениям политика Советов»
Дзержинский, надо полагать, следил за этой историей лично.
Записки Артузова сохранили формулировки:
«Дзержинский разрешил обещать Сосновскому не стрелять идейных пилсудчиков из его агентов, а выпустить в Польшу под честное слово не заниматься больше шпионажем против РСФСР»
Мало того, Дзержинский советовался по этому делу с Лениным, и тот одобрил.
— А моих людей точно отпустят? - спросил Добржинский у Артузова.
Артузов кивнул.
— Слово Дзержинского.
Чекисты своё обещание выполнили. К августу забрали всю сеть «Сверчка», человек двенадцать, и отправили их через фронтовую полосу восвояси, в Польшу. Ни одного не тронули.
Добржинский после этого получил новую фамилию и новую жизнь. В оперативных списках Особого отдела он значился теперь как Сосновский, и это имя останется с ним до камеры приговорённых.
Уж не знаем, читатель, хватило бы у вас духу доверить перекрашенному шпиону боевое задание на передовой. У Артузова хватило, и он отправил Сосновского и Карина прямиком на Западный фронт (Сосновский, кстати, первым делом съездил к линии соприкосновения и своими глазами удостоверился, что его бывшие люди перешли на польскую сторону живыми).
А дальше начал воевать против тех, кого знал лучше всех на свете. Из лояльных советской власти пленных поляков он собрал небольшой отряд и ударил по диверсионным группам Польской организации войсковой, терроризировавшим тылы Красной Армии.
Работал он так лихо, что Пилсудский, узнав о «предательстве» своего резидента, лично приказал Генштабу ликвидировать Добржинского. Для этого готовились специальные террористы.
А обращение Сосновского к польской молодёжи советская авиация сбрасывала листовками над позициями польских войск (чего Пилсудский, надо полагать, простить не мог уже никогда). За срыв диверсии против штаба Тухачевского в Минске бывший польский шпион получил орден Красного Знамени.
Дальнейшая карьера Сосновского, если пересказывать её коротко, вызывает оторопь.
Начальник 6-го отделения Контрразведывательного отдела ГПУ-ОГПУ, отвечавшего за белоэмигрантов и монархическую контрреволюцию. Один из ключевых разработчиков операций «Трест» и «Синдикат-2», пять с лишним лет водивших за нос разведки Польши и Англии, белоэмигрантские центры и лично Бориса Савинкова.
Как отмечал генерал-лейтенант ФСБ Зданович, сама идея легендированных операций принадлежит Демиденко, а Сосновский, возглавлявший 6-е отделение КРО, стал одним из главных «легендаторов» Артузова.
Там же Зданович подчёркивал, что такого в истории спецслужб раньше вообще не было, чтобы резидент зарубежной разведки стал кадровым сотрудником контрразведки, раскрывшей его.
Сосновский руководил контрразведкой в Белорусском военном округе, в Центрально-Чернозёмной области, был заместителем начальника Особого отдела НКВД.
В тридцать пятом ему присвоили звание комиссара государственной безопасности 3-го ранга, что соответствовало генерал-лейтенанту.
На груди, помимо ордена Красного Знамени, красовался знак «Почётный чекист». Жена его, Юнона Пшепелинская, тоже бывший офицер польской армии и активистка ПОВ (вот уж семейка), работала в Иностранном отделе ОГПУ по заграничным резидентурам.
А потом ушёл Дзержинский...
Это случилось ещё в двадцать шестом, но последствия аукнулись через десять лет.
В сентябре тридцать шестого на Лубянку пришёл Ежов, маленький человек с маленькими глазами и большими полномочиями, а уже двадцать третьего ноября Сосновского арестовали в Саратове, где он занимал должность первого заместителя начальника краевого УНКВД.
Он стал одним из первых ответственных работников НКВД, угодивших под «ежовскую мясорубку».
Артузов, сам уже ожидавший ареста, в марте тридцать седьмого написал Ежову отчаянное письмо.
«Дело Сосновского было не маленькое дело ВЧК. Я знаю, что Дзержинский советовался с Лениным по этому делу...»
Письмо не помогло ни Сосновскому, ни самому Артузову.
Тринадцатого ноября 1937 года фамилия «Сосновский» появилась в сталинском списке приговорённых «Москва-центр», в разделе «Бывшие сотрудники НКВД», по первой категории.
На списке стоят четыре подписи: Сталин, Каганович, Молотов, Ворошилов. Через два дня, пятнадцатого ноября, приговор привели в исполнение «в особом порядке». Обвиненили в шпионаже и участие в заговоре в НКВД.
Артузов получил высшую меру двадцать первого августа того же года. Тем же днём приговор привели в исполнение и Фёдору Карину, молодому оперативнику, который семнадцатью годами раньше перехватил руку с пистолетом в московской квартире и не дал «Сверчку» нажать на курок.
Через двадцать с лишним лет, в январе пятьдесят восьмого, военный трибунал признал, что осудили его без оснований.
Но вот какая штука, читатель, человек, который сам уничтожил польскую шпионскую сеть в России, который шестнадцать лет ловил чужих агентов и придумывал операции, вошедшие в учебники всех спецслужб мира, в списке приговорённых значился именно как польский шпион.
Система сожрала его ровно за то, чем он давно перестал быть.
А тех, кто дал ему слово и сдержал его, к тому времени уже не было в живых.