Почему литовские евреи встречали советского офицера Душанского как героя?
Государственный прокурор требовал его выдачи. Израиль отказал. Литовские газеты называли его военным преступником. А сотни литовских евреев, переехавших в Израиль, встречали его как человека, которому они обязаны жизнью.
Как один и тот же человек может быть одновременно «карателем» и спасителем — это вопрос, на который история даёт неудобный ответ.
Нахман Ноахович Душанский родился 29 декабря 1919 года в литовском Шяуляе, в еврейской семье с военной биографией в нескольких поколениях. Дед воевал в Крымскую войну, участвовал в обороне Севастополя и за это получил от российского императора право жить вне черты оседлости — редкая привилегия для еврея того времени. Отец прошёл Первую мировую, побывал в немецком плену и вернулся домой инвалидом по зрению. Чтобы прокормить семью, таскал грузы на вокзале.
Нахман окончил шесть классов и в тринадцать лет пошёл работать на завод.
В четырнадцать — вступил в подпольный комсомол. Литва тогда была независимой республикой, и левая деятельность каралась. В 1935 году его арестовала полиция. Применяла «методы физического воздействия» — расположение тайника он не назвал. Его отпустили.
В 1936-м арестовали снова — за листовки «Воззвание к народу Литвы». До семнадцати лет — колония для несовершеннолетних. Потом суд, шесть лет тюрьмы. В заключении он вступил в компартию и заочно окончил восемь классов школы.
Когда в 1940 году Литва вошла в состав СССР, его освободили. В том же году призвали в армию.
Казалось бы, у него было всё, чтобы стать ценным кадром местных органов безопасности. Свой, проверенный, идейный. Но когда секретарь горкома предложил ему службу в НКВД в родном Шяуляе, Душанский отказал прямо:
«Я — местный. Так вы всё время будете меня спрашивать — а кто этот? А тот — буржуй? А этот — националист? Я не доносчик»
Это было не просто честностью. Это была черта, которую он провёл для себя раз и навсегда.
Его направили в пограничные войска. Служил в уездном отделе в Тельшяе. До войны приходилось ловить немецких агентов и литовских националистов, переходивших границу. Многие не сдавались добровольно.
В июне 1941 года Душанский находился далеко от Литвы — отдыхал в санатории «Ореанда» в Ялте. Именно это обстоятельство впоследствии освободит его от обвинений в участии в июньских депортациях литовского населения: он физически не мог в них участвовать. О депортациях он говорил без восторга — считал, что они озлобили даже тех, кто относился к советской власти нейтрально или хорошо. «Воля Сталина решала всё», — написал он позже. И многие литовцы после этого разочаровались.
Но история делает кое-что жестокое именно здесь.
Получив срочное предписание вернуться из Крыма, Душанский попал в самое начало войны. Он успел заскочить в Шяуляй — успел обнять родителей, посадить их в поезд на восток.
«Я простился с родителями в вагоне, вышел на пути и успел заскочить в последний поезд, шедший из Шяуляя в сторону Тельшяя. И больше мне не довелось увидеть своих родных»
Кто-то из партийных руководителей позвонил в Москву и сообщил, что «разводят панику». Прибывшие особисты приказали людям выйти из вагонов и идти домой. После захвата города родители Душанского, его сестра и брат были схвачены литовскими полицаями и уничтожены. Выжил только брат Яков.
Сам Душанский с группой пограничников отступал на восток. Через Псков, через станцию Дно — в Ленинград. По дороге уничтожили несколько групп немецких десантников, захватили трофейное оружие. Вышли в форме, с документами, со знаками различия и с немецкими автоматами в руках. Все живые.
Из Ленинграда его отправили в Москву — на обучение в спецшколу НКВД. В 1943 году он вышел оттуда младшим лейтенантом госбезопасности с литовской спецгруппой из двенадцати человек.
Задача — работа в тылу врага: захват офицеров, выявление коллаборационистов, разведка. Группа действовала под Смоленском, позже — в освобождённых городах. Двенадцать человек, одиннадцать взятых языков-офицеров. Ни одного потерянного бойца.
«Работали только по офицерам. На задания ходили и в немецкой форме», — вспоминал Душанский.
Это не авантюризм. Это была точная, методичная работа — без лишнего шума и без потерь. Совсем не тот образ «карателя», который потом нарисует литовская прокуратура.
В 1944 году группа сопровождала санитарные эшелоны. Под видом раненых в тыл периодически пытались проникнуть симулянты, дезертиры, бывшие полицаи. Однажды в вагоне трое мужчин начали вполголоса обсуждать, кто из них больше казнил евреев. Это услышал солдат, сидевший рядом. Доложил офицеру. Офицер подсадил к ним своего человека. Пока ехали в глубокий тыл — всё было задокументировано.
Назовём вещи своими именами: их поймали на собственной болтовне.
После освобождения Минска спецгруппа получила приказ первыми войти в Вильнюс. Город ещё сопротивлялся — разрозненные немецкие группы, и отдельно — отряды Армии Крайовой, поляки, рассчитывавшие объявить Вильнюс польской территорией. Группа Душанского отбила здание Президиума Верховного Совета Литвы, вытеснила поляков с горы Гедиминас. Пленных польских солдат и офицеров раздели и отпустили.
Потом был Каунас. И Девятый Форт.
Там, глядя на расстрельные рвы, где немцы уничтожили десятки тысяч евреев и советских военнопленных, Душанский дал себе клятву. Он написал об этом прямо: не успокоится, пока не отомстит карателям за семью и за всех убитых литовских евреев.
Это не фигура речи. Это была программа на следующие годы.
После освобождения Литвы его направили в Каунасское управление МГБ — в отдел по борьбе с бандитизмом. Здесь он работал против «Лесных братьев» — вооружённого националистического подполья, действовавшего в лесах ещё с 1944 года. И — параллельно — разыскивал бывших карателей и пособников оккупационного режима.
В Каунасе удалось захватить документацию абвера: личные дела курсантов с фотографиями. На каждого — отдельное дело. Со временем у них накопился поимённый список на 8800 человек, лично участвовавших в расстрелах или служивших в карательных полицейских частях.
Восемь тысяч восемьсот имён. С фотографиями.
Некоторых карателей опознавали прямо на улице — случайные свидетели, чудом выжившие после расстрелов, узнавали своих бывших палачей и приходили в отдел. Проводились и операции с инсценировками — однажды в лесах создали «лжепартизанскую» группу из якобы дезертиров, с которой захотела соединиться группа бывших офицеров-коллаборационистов. Вся «офицерская» группа была уничтожена.
Когда в 1944 году Душанский вернулся в Шяуляй, он нашёл на месте своего дома обломки. Его школы больше не существовало. Соседи рассказали: литовские полицаи пришли в синагогу на третий день оккупации, вытащили пожилых евреев и расстреляли. Среди них был его отец. Мать погибла позже — её отправили в газовые камеры в Майданеке. Младший брат — в Паланге. Сестра и ещё один брат — там же.
Своих семейных убийц он в итоге нашёл. В архиве лесного схрона обнаружились документы Шяуляйского горкома партии — и стало ясно, какая именно банда в 1941 году вырезала шяуляйский актив. Допросы подтвердили: сознались, показали, где захоронены жертвы. Главаря приговорили к высшей мере.
20 августа 1971 года полковник Душанский вышел в отставку. До 1988 года работал инженером в вычислительном центре Статистического комитета Литовской ССР. В 1989-м уехал в Израиль.
Литовские евреи, осевшие там раньше него, встречали его тепло — многим из них он в своё время помог с эмиграцией.
А потом распался СССР. И в 1996 году генеральная прокуратура Литвы возбудила против него уголовное дело. Обвинение — геноцид. Пытки. Политические убийства. Прокуратура запросила экстрадицию.
Израиль отказал: его законы не позволяют выдавать граждан другим государствам.
Израильские СМИ в ответ обвинили Литву в антисемитизме и попытке обелить нацистских пособников. Душанский в воспоминаниях говорил, что именно те, кого литовская сторона называла «национальными героями и партизанами», на самом деле были карателями — и именно их следовало судить за военные преступления.
«Я офицер и честно служил Советской власти, служил делу, в которое верил, воевал с бандгруппами убийц и карателей, воевал с нацистскими пособниками», — написал он о себе без пафоса и без оправданий.
Вот и вся загадка, если её решать честно.
Один и тот же человек — преступник или герой — зависит не от того, что он делал. А от того, кто пишет приговор и кому выгодно его читать. Это не случайность. Это закономерность, которая в истории двадцатого века повторялась бесчисленное количество раз.
Душанский прожил достаточно долго, чтобы увидеть, как переписывают историю. И достаточно честно, чтобы не переписывать свою.