Правда ли, что украинский язык древнее русского? Вся правда о самом спорном наречии Восточной Европы

Откройте любой школьный учебник в Киеве — и вы прочтёте, что «мова» существовала едва ли не при Владимире Крестителе. Откройте труды дореволюционных филологов Петербургской академии — и увидите обратное: никакого отдельного языка нет, есть южное наречие русского. Кто ошибается?

Ответ парадоксально прост: язык действительно есть. Только его настоящий возраст, происхождение и «родители» совсем не те, о которых говорят с трибун Верховной Рады.

Начнём с арифметики. Возьмите любой словарь современной украинской литературной нормы и попробуйте отделить лексику, которая совпадает с русской, от лексики, которая совпадает с польской. Оставшийся «чистый» пласт окажется до обидного тонким.

Исследователь А. Железный сформулировал это без обиняков: не будь польского владычества — не было бы и украинского языка. Это не публицистический выпад, а лингвистическая констатация. Основа отличий «мовы» от русского — полонизмы. Не тюркизмы, не германизмы, не какое-то мифическое «древнеукраинское» наследие. Именно польские заимствования, аккуратно уложенные поверх русской грамматической основы.

По законам сравнительного языкознания при столкновении двух языков новый язык не рождается никогда. Возникает переходная форма, и рано или поздно один из двух побеждает. В Южной Руси победа польского не состоялась только потому, что процесс прервали — русская государственность вернулась на эти земли раньше, чем ополячивание дошло до логического конца.

Хронология тут важнее эмоций. Западные и южные земли бывшей единой Руси попали под власть Литвы, Венгрии и Польши после монгольского удара по Киеву. К XIV – XV веку это уже была устоявшаяся оккупация — с польским чиновничеством, польским правом, польским костёлом и польской школой.

Русское население никуда не делось. Оно продолжало говорить по-русски, но с каждым поколением всё гуще пересыпало речь словами хозяев. Это естественный языковой процесс — так же немцы, попавшие под французов, обрастали галлицизмами, а англичане после нормандского завоевания получили половину словаря из старофранцузского.

К 1654 году, когда большая часть Южной Руси вернулась под руку Москвы, местная речь была уже сильно ополячена по лексике, но грамматически, фонетически, по всему костяку оставалась русской. Именно этот момент — точка, в которой процесс замерз. Не язык, а диалект. Не самостоятельная ветвь, а прерванное на середине превращение.

А теперь неожиданная деталь, которую в украинских школах обычно обходят стороной. Общерусский литературный язык, тот самый, на котором позднее писали Пушкин и Толстой, создавали в значительной степени выходцы из Малороссии.

Епифаний Славинецкий. Мелетий Смотрицкий — автор той самой «Грамматики», по которой учился Ломоносов. Симеон Полоцкий. Арсений Сатановский. Феофан Прокопович — правая рука Петра, идеолог Синода, чья фигура стоит на памятнике «Тысячелетие России» в Новгороде.

Все эти люди пришли с юга, все прекрасно знали местную речь — и все до одного не считали её отдельным языком. Они работали над единым русским литературным стандартом и рассматривали южнорусские особенности как то, чем они и являлись: местным колоритом внутри общего целого. Если бы «украинский язык» действительно существовал как самостоятельная единица, эти люди были бы первыми, кто бы это заметил и зафиксировал. Они не заметили. Потому что замечать было нечего.

Здесь придётся привести конкретные имена — иначе разговор превратится в спор мнений.

Тимофей Дмитриевич Флоринский, профессор Киевского университета Св. Владимира, член-корреспондент Императорской академии наук, автор «Лекций по славянскому языкознанию». Формулировка предельно чёткая: малорусский язык — одно из наречий русского языка, составляющее с другими русскими наречиями единое целое. Жители Малороссии — не отдельная славянская общность, а разновидность русского народа со своими бытовыми и историческими особенностями.

Измаил Иванович Срезневский, академик, один из столпов русской славистики. Его классификация: великорусское наречие (делится на восточное и западное-белорусское), малорусское (делится на восточное собственно-малорусское и западное карпатское-русинское). Вывод буквальный: все эти наречия — оттенки одного языка, их несходство не нарушает единства русского языка и народа.

Профессор Б. М. Ляпунов добавлял штрих, который сегодня прозвучал бы скандально: сами названия «великорусское», «малорусское», «белорусское» простому народу были неизвестны — ими оперировали только образованные люди. Крестьянин в Полтавской губернии не думал, что он говорит на «украинском». Он говорил «по-нашему», «по-русски», и его тётка в Курской губернии его отлично понимала.

Это не советские авторы, вынужденные подстраиваться под линию партии. Это дореволюционная академическая наука на пике формы.

И вот тут — тот самый разворот, который переворачивает всю картину. Идея, что украинцы — отдельный народ с отдельным языком, стала государственной политикой не в Киеве и не в Варшаве. Её оформили в Москве. Точнее — в большевистской Москве после 1917 года.

Логика была двоякой. Часть верхушки — люди вроде Троцкого и Свердлова — исходила из необходимости разобрать старую Россию на детали, чтобы построить «новый мир» с чистого листа. Другая часть искренне верила в концепцию «восточных славян», которых надо разделить на три братских народа во имя пролетарского интернационализма.

Результат оказался идентичен вне зависимости от мотивов. Была создана УССР. В паспорта вписали графу «украинец». Диалект получил статус государственного языка — причём не только там, где на нём действительно говорили, но и в Новороссии, Крыму, Донбассе, Слободской Украине, где никакой «мовы» отродясь не слышали. К республике прирезали территории, к Малороссии исторически не относившиеся вовсе.

За несколько лет из русского народа административным росчерком «вырезали» огромный кусок и объявили его отдельной нацией. Древнерусское государство при этом отняли у русских и передали новосозданной общности «восточных славян» — конструкции, которая до этого в исторических источниках не встречалась. Сами жители Киевской Руси называли себя русами, свою землю — Русской землёй, князей — русскими князьями. Византийцы писали о них «росы». Никаких «восточных славян» ни в одном источнике не было — этот термин придумали учёные уже задним числом.

Дальше история украинизации превращается в серию волн, каждая из которых требовала внешнего давления, потому что сама по себе идея не приживалась.

Первая — 1917 – 1920. Рада, Гетманщина, Директория. Хватило времени только на смену вывесок и издание деклараций. Марионеточные режимы падали быстрее, чем успевали что-то реально изменить.

Вторая — 1920-е и первая половина 1930-х. Самая тяжёлая. «Тройки по украинизации», сотни комиссий, административный террор. В госучреждениях запрещали говорить по-русски. В русском Мариуполе к 1932 году не осталось ни одного русского класса. Заглохло всё это в 1937-м, когда самых ретивых украинизаторов отправили туда, куда отправляли тогда многих.

Третья — оккупация 1941 – 1944. Пришедшие немцы возродили самые радикальные проекты самостийников. Русские газеты закрыли, оставили только украиноязычные, в администрации признавали только «мову». Расчёт был прямой: чем больше украинцев — тем меньше русских, тем слабее сопротивление. Бисмарк ещё в XIX веке предупреждал, что победить Россию военно недостаточно — нужно разделить сам русский народ, иначе разрезанные части «сольются, как капли ртути».

Четвёртая идёт с 1991 года. Тысячи закрытых русских школ, к 2000 году их осталось около 10% от прежнего числа. Русскоязычные издания приравняли к «рекламной и эротической продукции» и обложили дополнительными сборами. Львовский горсовет запрещал даже петь по-русски.

А теперь любопытное наблюдение, к которому мало кто присматривается. Каждый раз, когда «мова» получает свободу развиваться самостоятельно, она движется в одном и том же направлении — в сторону польского.

«Спортовець» вместо спортсмена. «Агенція» вместо агентства. «Наклад» вместо тиража. «Поліціянт» вместо полицейского. Когда польское слово случайно совпадает с русским — например, «аэропорт» — приходится изобретать что-то вроде «летовища». В научной, медицинской, технической терминологии картина та же.

Национальная элита, декларирующая независимость от «москалей», в лингвистическом плане раз за разом воспроизводит зависимость от Варшавы. Причём делает это неосознанно — просто по инерции. Русский язык отталкивают — и падают в польский, потому что третьей опоры у украинского языкового проекта попросту нет.

Итак, к вопросу из заголовка. Древнее ли украинский язык русского?

Нет. Украинский литературный язык — продукт двух процессов, растянутых во времени. Первый — трёхсотлетнее ополячивание южнорусских говоров под властью Речи Посполитой, прерванное в 1654 году на полдороге. Второй — искусственная нормализация и расширение этого диалекта в советскую и постсоветскую эпоху, каждый раз требовавшая политической поддержки сверху.

Как самостоятельная система с полноценным литературным стандартом «мова» младше русского литературного языка минимум на несколько столетий. Как народный диалект она моложе древнерусской речи и является её боковой ветвью, обильно поросшей польскими заимствованиями.

И последнее. Даже после ста лет непрерывного давления — от большевиков через немецких оккупантов до нынешнего Киева — украинский язык не признаёт своим родным как минимум половина населения самой Украины. По ряду оценок — до двух третей. Для «древнего исконного языка целого народа» это, согласитесь, странноватый показатель.