Правда ли, что украинский язык придумали в кабинетах Вены?

Граф Франц Стадион фон Вартгаузен, австрийский наместник в Галиции, в 1848 году вызвал к себе галицких русинов и поставил их перед выбором. Либо они перестают называть себя русскими — либо Вена натравит на них поляков. Это не легенда и не пересказ. Это задокументированный разговор, после которого появилась знаменитая декларация:

«Мы — не русские, мы — рутены»

С этого кабинетного разговора и началось то, что сегодня называют отдельной нацией.

В X веке славянские племена занимали гигантское пространство — от Балтики до Причерноморья, от Эльбы до Волги. И что важно: говорили они на взаимопонятном языке. Бодрич с южного побережья Балтики спокойно объяснялся с ильменским словеном. Ростовчанин понимал волынянина без переводчика. Никакого языкового барьера внутри этой массы не существовало.

Раскол начался не изнутри, а снаружи. Сначала рыцарские ордена и Ватикан выжгли славянскую цивилизацию Центральной и Северной Европы — там, где сегодня говорят по-немецки, ещё восемьсот лет назад звучала славянская речь. Чехов и поляков перевели в католичество. А с XIV века очередь дошла до восточных славян: Юго-Западная Русь оказалась под Литвой и Польшей, которые позже слились в Речь Посполитую.

Вот тогда в местные говоры и начали капать чужие слова. Польские — массово. Латинские — через костёл. Немецкие — через торговлю и шляхетскую моду. Так и появились отличия между говорами Полтавщины и Владимирщины. Отличия — но не разные языки. Примерно как баварец отличается от пруссака, а малопольский крестьянин от великопольского.

Поляки сначала пошли простым путём — попробовали малороссов просто ополячить. В шляхетских имениях открывались школы для крестьянских детей, где учили на польском и в духе польской культуры. В самой польской литературе сформировалась так называемая «украинская школа» — авторы писали о малороссах как об ответвлении польского народа, чуть-чуть особом, но всё же польском.

Не получилось. Причин две, и обе предельно земные. Во-первых, у малороссов накопились слишком крепкие счёты к польским панам — память о крепостничестве и резне передавалась из поколения в поколение. Во-вторых, сами шляхтичи не очень-то хотели братания со своими холопами. Идея «один народ» разбилась о сословную брезгливость самих же её авторов.

Тогда стратегию переписали.

Польский генерал Людвик Мерославский сформулировал новую цель почти буквально, в одной фразе: бросить пожар и бомбы за Днепр и Дон, раздуть в русском народе ненависть к самому себе, заставить русских рвать себя собственными когтями — а Польша тем временем будет крепнуть.

Из этой формулы выросло украинофильство — не как народное движение, а как инженерный проект. Главной задачей стала не работа с крестьянами (их мнение было неважно), а выращивание интеллигенции, которая будет транслировать нужные идеи. Программа была простой и повторяется до сих пор без особых изменений: украинцы — отдельный народ; москали — поработители; язык — самобытный; культура — древнее и выше русской.

В XIX веке это работало туго. Газет мало, грамотных мало, тиражи копеечные. Идея жила в узких кружках и почти не доходила до сёл.

К середине XIX века в игру вошла Австрия. У неё были собственные основания не любить Россию: имперский Петербург усиливался на Балканах, и в Вене боялись, что панславянская идея однажды разнесёт «лоскутную империю» в щепки. Опасения были небеспочвенны.

Меры приняли превентивные. Ввоз русских книг в Галицию запретили ещё в 1822 году — то есть за четверть века до того, как Стадион вызвал к себе галичан. Параллельно шла обработка местного русского населения: их методично убеждали, что они — не часть Большой Руси.

А вот теперь — момент, который мало кто упоминает. Вена всерьёз колебалась между двумя проектами. Первый: вырастить из галичан полностью отдельную «рутенскую» нацию — со своим языком, литературой, идентичностью, никак не связанной ни с русскими, ни с малороссами. Второй: слить галичан с малороссами Российской империи и создать единый «украинский» народ — уже как клин против Петербурга.

Победил второй вариант. Он был стратегически выгоднее: одна «рутенская» Галиция — это маленькая локальная проблема для Австрии, а вот «украинцы» по обе стороны границы — это уже инструмент против русского соседа.

В 1849 году в Венгрии полыхнула революция, и австрийский император буквально умолял Николая I о помощи. Русская армия пошла через Карпаты — и местные русины встречали войска со слезами. Многие надеялись на простое: империя посмотрит на встречу, оценит настроение населения и просто присоединит галицкие земли. Момент был — лучше не придумаешь.

Николай не воспользовался. Помог Вене, спас Габсбургов, вывел войска. Через несколько лет, в Крымскую войну, Австрия отплатила за спасение враждебным нейтралитетом — фактически шантажом, удерживавшим Россию от активных действий на Балканах. А внутри Галиции австрийские власти после 1849 года резко закрутили гайки: газеты на русском закрывались, общественников ломали через колено, требуя отказаться от идеи единства с Россией.

Сформулировал его наместник Франца-Иосифа в Галиции граф Агенор Голуховский. Дословно: пустить русина на русина, чтобы они истребили себя сами. Это уже не теоретизирование — это технология управления.

Среди местных нашлись готовые исполнители. Не массово — на это нечего было и надеяться, — а несколько человек, согласных за казённое содержание и карьеру делать что скажут. На этой основе создали движение «Молодая Русь», противопоставленное старорусской партии. Старые признавали единство великороссов, малороссов и белорусов. Молодые согласились признать единство только «рутенов» с малороссами — отрезая великороссов как чужих.

Но и тут вышел казус. Население за «молодыми» не пошло. Идея осталась игрушкой небольшой группы. Австрийским властям пришлось делать ход конём — объединяться с поляками, у которых были и деньги, и опыт пропаганды, и собственный счёт к Петербургу.

Соратник Пилсудского Влодзимеж Бончковский произнёс одну из самых откровенных формулировок этой истории. Смысл её примерно такой: совершенно неважно, существует ли украинская нация в природе. Важно другое — чтобы Польша не имела на востоке дела с единым массивом в 130 миллионов человек (90 миллионов великороссов плюс 40 миллионов малороссов). Поэтому если народа нет — его нужно собрать из этнографической массы. Цель оправдывает существование.

Это, пожалуй, самый честный документ о природе проекта, который оставили его же авторы.

С начала XX века Вена начала вливать средства уже не в Галицию, а в саму Российскую империю. В Киеве, Полтаве, Харькове открывались газеты и издательства на «украинской мове». Появились десятки, потом сотни активистов, журналистов, литераторов. Накануне Первой мировой это была обычная подрывная работа на территории противника — оплаченная, организованная, координируемая.

В Российской империи на это смотрели сквозь пальцы. Контрразведка существовала, но к идеологической диверсии относилась как к чудачеству безобидных провинциальных филологов. Цену этой беспечности заплатили позже — в 1917-м и в годы Гражданской войны, когда «украинский вопрос» стал одним из инструментов разрушения страны.

Здесь — едва ли не самый показательный факт. Когда новые «украиноязычные» газеты доходили до читателя в Полтаве или Харькове, читатель их не понимал. Текст казался малороссу абракадаброй. Потому что язык, на котором печатали, не был языком его села. Это был искусственный продукт: за основу взяли западные галицкие говоры, набитые польскими, немецкими и латинскими заимствованиями, добавили выдуманные слова взамен «слишком русских» — и выдали за «рідну мову».

Народный говор Малороссии и эта кабинетная конструкция различались сильно. Литературному русскому крестьянин Полтавщины был ближе, чем новой «мове». Процесс, кстати, идёт до сих пор — словотворчество в украинских словарях не остановилось и в XXI веке: слова чеканят по мере политической необходимости.

Украинский проект — не самозарождение народа и не пробуждение древней идентичности. Это спланированная операция, у которой есть конкретные авторы, конкретные финансисты и конкретные даты. Ватикан задал общее направление ещё в Средние века. Польша отрабатывала методику ополячивания и, потерпев неудачу, переключилась на разжигание сепаратизма. Австрия в XIX веке оформила это в государственную программу — с выбором между «рутенским» и «украинским» вариантами, с цензурой, с подкупом, с принципом «пустить русина на русина». Польша уже в XX веке поставила точку формулой Бончковского: нет нации — соберём из этнографической массы.

Так что да — украинский язык и украинская нация в их нынешнем виде действительно сконструированы в кабинетах. Это не оскорбление и не отрицание реально существующих людей и их жизни. Это просто историческая хронология, в которой имена, даты и документы расставлены по местам.