Дело всей жизни
Главный труд Владимира Даля — его знаменитый Толковый словарь. Он стал его своеобразной «визитной карточкой». Термином, который сам Даль всегда писал с заглавной буквы — Словарь. Сегодня мало кто знает Даля-хирурга, Даля-моряка, Даля-литератора, зато все прекрасно знают Владимира Даля — создателя первого в России «Толкового словаря живого великорусского языка».
Арифметика филологии
Принято считать, что для знаменитого «словотолковника» первое слово «замолаживает» (пасмурнеет) молодой мичман Даль записал по дороге из столицы в Николаев в марте 1819 года. Хотя ещё во время учёбы в Морском корпусе он составил свой первый словарь, состоящий из 34 слов кадетского жаргона.
Первое четырёхтомное издание Толкового словаря Даля выходило с 1863 по 1866 годы. То есть, почти полвека трудов по сборке и обработке найденного и открытого. Специалисты подсчитали, что, исходя из общего количества в «словотолковнике» (порядка 200 тысяч), каждый час Даль записывал одно слово. Каждый день в среднем — 10-12. Без перерывов на сон и отдых. Адская работа, требовавшая самоотречения и полного погружения. Создания целой «фабрики» по сбору со всей территории огромной Империи. И всё это сделал один человек — Владимир Даль. Лишь на заключительном этапе ему немного помогли такие же подвижники, как и он сам — инспектор классов оренбургского Неплюевского кадетского корпуса, учитель истории и географии Александр Никифорович Дьяконов и руководитель статистической экспедиции Нижегородской удельной конторы Павел Иванович Мельников (литературный псевдоним «Андрей Печерский»).
21 апреля 1862 года в своём выступлении в Обществе Любителей Русской словесности в Москве Даль признавался:
«Помощников в отделке словаря найти очень трудно, и, правду сказать, этого нельзя и требовать: надо отдать безмездно целые годы жизни своей, работая не на себя, как батрак. Таких помощников или сотрудников у меня не было; мало того, по службе и жизни вдали от столиц даже почти не было людей, с которыми бы можно было отвести душу и посоветоваться в этом деле. В сём отношении нельзя не помянуть мне, однако, двух дружески ко мне расположенных людей, в которых я находил умное и дельное сочувствие к своему труду: А. Н. Дьяконова, уже покойника, бывшего инспектора корпуса в Оренбурге, и П. И. Мельникова в Нижнем. Но когда я первый правочный лист словаря выслал Н. И. Гречу, чтобы он сообща со мною порадовался началу успеха заветного труда, то этот 75-летний делатель, несмотря на вражду мою с грамматикой, настоял на высылке к нему по почте каждого правочного листа, возвращая его с поправками и заметками своими ко мне, в Москву; а когда я отговаривался, совестясь затруднять его таким нескончаемым трудом, то он отвечал: «Дайте мне умереть за этой работой!»
Заметки этого заслуженного уставщика грамоты были мне крайне полезны, охранив меня от многих промахов; и если они не все безусловно мною приняты, то это уже сделано сознательно или по необходимости, чтобы не нарушить целости принятых однажды, право или неправо, оснований».
Здесь показательно участие публициста и издателя Николая Греча — одного из разработчиков Цензурного устава 1828 года и литератора, близкого к III-му Отделению. Зная сложные отношения Даля с цензурой и жандармами, поддержка его со стороны столь одиозной фигуры, как Греч, вещь с одной стороны удивительная. С другой, именно Греч в «Северной Пчеле» 18-19 октября 1832 года опубликовал рецензию на «Пяток первый» сказок Казака Луганского. В ней говорилось:
«В Сказках Казака Луганского находим мы воображение живое и творящее... Всё это украшено, без излишества и натяжки, пословицами, поговорками, шутками и прибаутками истинно русскими... Содержание сих Сказок весьма заманчиво, по большей части забавно; и конечно, многие прочтут их, не отставая от книги, как сие случилось с Рецензентом».
Даль услуги не забыл и, спустя почти три десятка лет, в 1860 году поблагодарил Греча «за руку помощи»:
«Вы подали мне её в самом начале моего письменного поприща».
К тому же, именно в типографии Греча были напечатаны далевские «Описание моста...» и два первых выпуска «Былей и небылей» (все они оказались также в личной библиотеке Пушкина).
Но даже с помощью этих людей роль самого Владимира Даля в работа по сбору Словаря уникальна. Ведь для создания своего детища ему пришлось, кроме личного сбора информации и переработки присылаемой корреспонденции, перелопатить ещё и на тот момент существующие издания. И не просто перелопатить, а ещё и переработать, отсекая ненужное и наносное. В своей речи перед Обществом Любителей Русской словесности Даль подсчитал:
«В Академическом словаре показано 114 749 слов; за исключением из этого причастий, имён умалительных, увеличительных да слов вовсе неупотребительных и по неуклюжему, нерусскому складу вовсе непригодных, полагаю примерно в остатке 100 тыс. слов; из прочих словарей добавлено, как полагаю, примерно же, поболее того, что было откинуто, может быть, до 20 тыс.; сколько слов затем пополнено вновь из записок моих, я смогу сказать только по окончании всего труда, но знаю, что их будет никак не менее 70-ти и до 80-ти тысяч. Не воображайте, однако, чтобы прибавка эта состояла вся из слов коренных или неслыханных доселе областных выражений; напротив, девять десятых из них — простые, обиходные слова, не попавшие только доселе в наши словари именно по простоте, по безвычурности и обиходности своей: словари набирались из книг, а книги пишут, взбираясь на ходули и подмостки. Мы с неба звёзды хватаем, а под ногами ничего не видим».
Из этой мудрёной и тягостной лексикографической арифметики и сложилась цифра чуть более 200 тысяч слов далевского Словаря. При этом его составитель неоднократно заявлял: «Утверждаю, что во всём Словаре моём нет ни одного выдуманного мною слова».
Для сравнения: в Большом толковом словаре русского языка 1998 года (под ред. Сергея Кузнецова) — около 60 тысяч слов; в издании «Толковый словарь русского языка» под редакцией Дмитрия Ушакова (четырёхтомный, 1935–1940 годы) — более 90 тысяч; в Толковом словаре Сергея Ожегова за 2024 год зафиксировано порядка 100 тысяч слов (в самом первом издании 1949 года было около 50 тысяч слов).
Интересно, что ещё задолго до выхода Словаря Министерство народного просвещения пыталось решить «вопрос Даля» привычным для себя способом. Исправлявший обязанности министра в 1849-53 годах и возглавлявший редакцию академического «Словаря церковнославянского и русского языка» князь Платон Ширинский-Шихматов предложил купить у Даля поштучно оставшиеся запасы собранных им слов, которые были пропущены в Академическом словаре. Были объявлены расценки: 15 копеек за каждое слово и по 7,5 копеек за каждое дополнение и поправку.
Даль ответил:
«Я предложил взамен этой сделки другую: отдаться совсем, и с запасами, и с посильными трудами своими, в полное распоряжение Академии, не требуя и даже не желая ничего, кроме необходимого содержания; но на это не согласились, а повторили первое предложение. Я отправил 1000 прибавочных слов и 1000 дополнений с надписью: тысяча nepвая. Меня спросили, много ли их ещё в запасе? Я отвечал, что верно не знаю, но во всяком случае — десятки тысяч. Покупка такого склада товара сомнительной доброты, по-видимому, не входила в расчёт, и сделка оборвалась на первой тысяче».
Стоимость первой (и последней) тысячи принесла лексикографу 157 рублей серебром. «И велика была мошна, да вся изошла».
«Сей квадратно-гнездовым»
Само собой разумеется, что поднять такой могучий пласт невозможно в научном кабинете, даже максимально благоустроенном. Лексикограф был уверен, что, «сидя на одном месте, нельзя выучиться по-русски». В его устах это звучало так: «Во всю жизнь свою я искал случая поездить по Руси, знакомиться с бытом народа, почитая его за ядро и корень, а высшие сословия за цвет или плесень... Когда я на пути в Николаев записал дикое тогда для меня слово "замолаживает" – и убедился вскоре, что русского языка мы не знаем, – я не пропустил дня, чтобы не записать речь, слово, оборот на пополнение своих запасов».
Структуру своего Словаря Владимир Даль, в изложении Мельникова-Печерского, обозначил таким образом:
«а) словарь толковый, то есть «объясняющий и растолковывающий» слова на конкретных примерах (зачастую удачный пример подменяет элемент толкования). Даль считал «сухим и никому не нужным» определения которые использовались в академических словарях. Он считал, что эти казенные объяснения тяжелы для понимания и «тем мудренее, чем предмет проще»;
б) словарь языка «живого», без лексики, свойственной только церковным книгам (в отличие от словаря Академии Наук, который, назывался «Словарь церковнославянского и русского языка»), с осторожным использованием заимствованных и калькированных слов, но зато с активным привлечением диалектного материала;
в) словарь языка «великорусского», то есть не претендующий на охват украинского и белорусского материала (хотя, некоторое количество «южных» и «западных» диалектных слов, в словарь вошло). Наречия «Малой и Белой Руси» Даль расценивал как нечто «совсем чужое» и непонятное носителям собственно русского языка».
«И вот с какой целью, в каком духе составлен мой словарь: писал его не учитель, не наставник, не тот, кто знает дело лучше других, а кто более многих над ним трудился; ученик, собиравший весь век свой по крупице то, что слышал от учителя своего, живого русского языка, - писал Даль. - Много ещё надо работать, чтобы раскрыть сокровища нашего родного слова, привести их в стройный порядок и поставить полный, хороший словарь; но без подносчиков палаты не строятся; надо приложить много рук, а работа черна, невидная, некорыстная...С той поры, как составитель этого словаря себя помнит, его тревожила и смущала несообразность письменного языка нашего с устной речью простого русского человека, не сбитого с толку грамотейством, а стало быть, и с самим духом русского слова. Не рассудок, а какое-то тёмное чувство строптиво упиралось, отказываясь признать этот нестройный лепет с отголоском чужбины за русскую речь. Для меня сделалось задачей выводить на справку и поверку: как говорит книжник и как выскажет в беседе ту же доступную ему мысль человек умный, но простой, неучёный, — и нечего и говорить о том, что перевес по всем прилагаемым к сему делу мерилам всегда оставался на стороне последнего. Не будучи в силах уклониться ни на волос от духа языка, он поневоле выражается ясно, прямо, коротко и изящно».
Структурно Словарь строился на «гнездовом» принципе. Слова шли по алфавиту, но располагались не по начальным буквам в современном понимании, а по своеобразным «гнёздам», родственным по смыслу словам и выражениям. Даль объединял в одно «гнездо» все слова, имеющие общий корень, даже если они относятся к разным частям речи или имеют разные приставки. Например, в статье на слово «вода» можно найти и «водный», и «водяной», и «подводник», и «наводнение», и множество производных. Такой подход позволял показать живые связи между словами, но затруднял поиск: чтобы найти нужное слово, читателю требовалось знать его корень.
Слово «кошка» у Даля заключает в себе сразу 12 смыслов: животное; четырёх-пятилаповый якорь; снаряд для осмотра раковин или выбоин в орудиях; кожаный чресельник, поясовой кошель; плеть об нескольких концах или хвостах; коса на взморье; кисть веревок, концы, хвосты, за которые вздымают “бабу”, копровую гирю; рыбачий сачёк; растения череда; дереза; молукский орех; двойной крючок, употребляемый в трупосечении.
Принципиальное значение для Даля было написание сдвоенных согласных, особенно в словах «руский» и «Росия», что особенно критиковалось его оппонентами.
«Не сдваивать букв без прямой нужды, т. е. где говор этого не требует настоятельно, и потому писать: вяленый, солёность; также алопатія, граматика, абат, коректура; буквы р, с никогда не сдваиваются, как довольно твёрдые по себе, почему и пишу: касир, и даже рускій и Росія. Но непременный, благосклонный и пр. требуют сдвоения буквы н... В чужих словах мы не должны принимать правописания иноземного, а должны писать слово, как оно произносится русским, не знающим чужих языков; и если слово переиначено в говоре на русский лад, то тем и лучше, тем легче оно может быть усвоено. Требование — знать и соблюдать в русском языке правописание испанское, итальянское, английское, немецкое, французское, турецкое — очевидно нелепо. Там и сами буквы произносятся иначе, и в таком виде слово не может войти в обиход».
Даль считал, что удваивание букв пришло к нам от поляков, не смысливших в отечественной грамматике.
«Откуда мы взяли исправленный нами язык, где родился он, в книгах или в устном говоре? Можно ли отрекаться от родины и почвы своей, от основных начал и стихий, усиливаясь перенести язык с природного корня его на чужой, чтобы исказить природу его и обратить в растение тунеядное, живущее чужими соками?».
Каждая статья в далевском Словаре строилась по такой схеме:
- Заголовочное слово (в гнездовом варианте — корень).
- Толкование значения - не через логическое определение, а через синонимы или описательные обороты, часто с использованием народных выражений. Даль стремился объяснять слова «живым» языком, а не книжными формулами.
- Примеры употребления - пословицы, поговорки, загадки, цитаты из народной речи. Именно они составляют главную ценность словаря. Составитель иллюстрировал ими не только значения, но и употребления данного слова в живой речи.
- Грамматические и стилистические пометы - указание на род, число, падеж, а также на областной характер слова (например, «сев.», «южн.», «сиб.»).
Интересно, что лишь дважды автор использовал в словаре иллюстрации, опережая похожие начинания сегодняшних лексикографов. Так, в статье «Шляпа» нарисовано, как можно отличить типы шляп по их силуэту, а в статье «Говядина», как в современных мясных лавках, была показана корова, разделённая на гастрономические части.
В Словарь включались большое количество терминов диалектной лексики, которая ранее почти не фиксировалась. Даль помечал такие слова указанием на регион, где они бытуют, что делает словарь ценнейшим источником по русской диалектологии. При этом он нередко ставил диалектные слова в один ряд с литературными, подчёркивая их равноправие в «живом» языке.
Попутно в словарных статьях фигурируют и пословицы (около 30 тысяч), иллюстрирующие живую речь. К примеру, в статье «воля» их сразу 73, «голова» - 86, «глаз» - 110.
В других статьях Даль объясняет способ плетения лаптей, свадебный обряд рукобития и пр.
Именно гнездовая организация, живой язык толкований и богатство фольклорного материала сделали словарь Даля уникальным памятником русской культуры, который до сих пор остаётся незаменимым источником для филологов, этнографов и всех, кто интересуется живым русским словом.
Интересно, что Даль, уже имея вышедший сборник «Пословицы русского народа», всё равно включил в Толковый словарь 30 тысяч пословиц. Он объяснил это тем, что пословицы «служат важным средством для точного определения значения слов». Пословицы стали идеальным иллюстративным материалом народной речи, демонстрирующим слово в естественном контексте, с оттенками смысла, которые невозможно передать сухим определением.
«От трудов праведных не нажить палат каменных»
Хронологические рамки создания Словаря достаточно размыты. Опыт жаргонизмов кадетского корпуса можно считать хорошей тренировкой. Первое слово будущего Словаря «замолаживает» им было записано в марте 1819 года. По свидетельству Якова Грота, в личной беседе Даль признавался ему, что «Словарём занимался бессознательно, изучая язык, с 1819 года, когда на пути записывал слова». То есть, осознания того, что он целенаправленно собирает этот будущий великий фолиант тогда ещё не наступило.
Более конкретно цель оформилась в ходе долгих бесед с Пушкиным, который, по некоторым данным, в ходе поездки в Оренбургский край (сентябрь 1833 года) побудил Даля к этому и даже взял с него слово, что тот завершит это дело («откройте ваши сундуки и поделитесь своим сокровищем»).
Покровительство братьев Перовских и служба в МВД сделало эту идею более осязаемой. У Даля появилась возможность печататься, хоть и с ограничениями. Но путь к созданию Словаря уже был изведан — Владимир Даль не только стал модным литератором, но и создал себе легальные административные рычаги для сбора информации. К исходу 40-х годов у него уже появился солидный запас материала.
В письме к первому ректору Киевского университета, учёному-фольклористу и филологу Михаилу Максимовичу от 12 февраля 1848 года он писал:
«Собирая уже около 30-ти лет (с 1819 года) всё, что принадлежит к народному быту...я, наконец, желал бы поделиться сокровищами своими...У меня пять стоп бумаги написаны русскими сказками, со слов раскащиков; у меня собрано пословиц, поговорок, присловий, прибауток — не знаю сколько, но не один десяток тысяч; у меня собраны местные словари изъ 26-ти губерний, не считая бело– и малорусских; верите ли, что кроме молодаго писателя Григоровича, здесь не найду я человека, который бы всему этому сочувствовалъ? Надеждинъ понялъ дело — но у него другое на уме, он чиновник. Сахарову — Бог судья; я сделалъ, что мог для приближения нашего, я даже отдал ему все собранные мои сказки, с тем только, чтобы он тотчас же приступил к изданию — он отвечал вяло, ни то, ни сё, мне не хочет, и меня в помощники к себе не берет. Если Бог продлит жизнь мою, то я и сам что-нибудь да сделаю: тружусь теперь над пословицами и словарем. Пословицы и поговорки располагаю не в азбучном, а в смысловом порядке, что был образчик в «Современнике» 1847 г...Впрочем, печатать теперь этого нельзя, стали бы перенаправлять всю пословицу по произволу. Надо только собрать, переписать и положить. Но у меня времени не так много; я могу разобрать в неделю не более два или три разрядов — а всего их 150, следовательно, на одну эту разборку нуженъ год, тогда как столько же употреблено было на разборку по разрядам. Может быть шкура не стоила вычинки, а порх свеч, но что начато, надо кончить. Для словаря у меня весь план так обширен, что никогда не будет выполнен...».
Спустя десять лет в результате очередной размолвки с нижегородским губернатором Александром Муравьёвым Даль в октябре 1859 года выходит в отставку и переезжает из Нижнего Новгорода в Москву, в дом помещика Екатеринославской губернии Михаила Иваненко на Большой Грузинской. С берегов Волги 58-летний лексикограф привёз Словарь, обработанный до буквы «П» — чуть более половины всей работы. Но уже начали сказываться недуги и возрастная хворь. Вплоть до обмороков.
Домашним Даль частенько говаривал: «Ах, дожить бы до конца Словаря! Спустить бы корабль на воду, отдать бы Богу на руки!». Он рассчитывал дорабатывать его ещё не менее 10 лет и прекрасно осознавал, что это — труд всей его жизни.
Всевышний смилостивился, Даль дожил. Но при этом даже усилий Предвечного было мало, чтобы запустить рукопись Словаря в печать. Собственных средств на это не было, а уже по истории с изданием «Пословиц русского народа» стало понятно, что без посторонней помощи в этом деле обойтись невозможно.
«Составитель обязан объявить, по какому случаю Словарь его вовсе неожиданно поступил в печать»
Однако, деятельности Даля уже давно сочувствовали довольно обширные в середине XIX века славянофильские и патриотически настроенные круги общества. Его работа по «собиранию языка» была известна, а произведения хорошо продавались. Особенно в патриархальной Белокаменной.
Уже через несколько месяцев после обоснования в Москве 25 февраля 1860 года Даль был приглашён выступить на частном заседании Общества любителей российской словесности, учреждённом при Московском университете. Ему предложили рассказать о том, как складывается его неподъёмный труд.
Выступление произвело глубочайшее впечатление. Особенно, когда оратор рассказал о современном состоянии отечественной литературы и её авторах с присущим Далю народным словцом:
«Один онемечился, изучая замечательных писателей, каких он у себя дома не найдет, другой, по той же причине, офранцузился, третий обангличанился, все раболепствуют перед этими языками, которые они изучили, и — боже унаси! — не позволяют переиначить их на русский лад. Этому две причины: первая — тщеславие, чванство: мы знаем все языки; другая — невежество: мы не знаем своего. Неоткуда взять тех салонных выражений, которых ог нас требуют; есть только обрусевший по виду между пишущей братией латино-французско-немецко-английский язык».
После чего Даль пояснил методику своей работы.
«Речь наша всюду одинакова, уклонения от неё так ничтожны, что многими и не замечаются. Вот почему народные слова наши прямо могут переноситься в письменный язык, никогда не оскорбляя его грубою противу самого себя ошибкою, а, напротив, всегда направляя его в природную свою колею, из которой он у нас соскочил, как паровоз с рельсов».
При этом он грустно заметил, что собирателю уже ныне под 60 лет, а работы ещё лет на 8-10. «Издание станет дорого, а между тем, вероятно, не окупится; кому нужен неоконченный Словарь?».
Доживавший свои последние дни председатель Общества, идеолог славянофильства, философ и публицист Алексей Хомяков грустно заметил, что средства на издание необходимо собрать незамедлительно. Либо знал философ, какие струны задеть у собравшихся, либо просто случайно «попал в настроение» собравшихся.
Помещик-славянофил и благотворитель Александр Кошелев живо откликнулся: «Во что обойдётся издание готовой половины словаря?». Получил ответ, что без трёх тысяч можно даже не беспокоиться. Сам Даль в должности управляющего удельной конторой получал 1000 рублей серебром плюс 571 рубль 43 копейки столовых денег в год. На всю свою огромную семью (жена, шестеро детей, домочадцы).
Кошелев хмыкнул и тут же выложил на стол требуемую сумму. «Русский язык» спасал русский помещик. Первый том Словаря (литеры А-З) увидел свет в 1863 году в московской типографии Августа Семена.
Однако, 3 тысяч хватило лишь на этот том. И вновь датчанину Далю помогли русские связи. Его бывший подчинённый по Особенной канцелярии МВД, а на тот момент министр народного просвещения тайный советник Александр Головнин лично обратился к молодому императору Александру II с просьбой поддержать казною благое начинание автора популярных «Пословиц русского народа». Царь-реформатор всячески дистанцировался от цензуры и III Отделения, привечая их «жертв». К тому же впереди был оглушительный юбилей — Тысячелетие Руси с призванием Рюрика (862 год). К этому времени было бы кстати одарить народ русский собственным Словарём.
Государь ассигновал на затею 2500 рублей, но с условием, что издатели отметят: «печатание предпринято на Высочайше дарованные средства». Процесс пошёл. Второй и третий тома вышли в 1865 году в типографии Лазаревского института восточных языков, четвёртый — в типографии Фёдора Риса у Мясницких ворот.
Мельников-Печерский пишет:
«Но какая неустанная работа потребовалась для издания этого Словаря! Он напечатан шестью разными наборами не в абзацах, а в строку. Кто хоть несколько знаком с типографским делом, тот поймёт, какой труд, какое внимание надо было употребить для поверки такого набора. Даль держал до четырнадцати корректур трёхсот тридцати листов своего труда: в словаре малейшая опечатка не должна иметь места. В Напутном слове к Словарю В. И. Даль говорит: «Выбор, а затем частью и отливка шести разных наборов и другие приуготовительные печатни скрали почти полгода; правка такой книги, как Словарь, тяжела и мешковата, а тем более для одной пары старых глаз; вот причины медленности выхода Словаря; но что зависит от составителя, то, конечно, одна только смерть или болезненное одряхление могли бы остановить начатое».
Пророк в Отечестве
В 1863 году историк-славянофил, академик Михаил Погодин заявил:
«Словарь Даля кончен. Теперь русская академия без Даля немыслима. Но вакантных мест ординарного академика нет. Предлагаю: всем нам, академикам, бросить жребий, кому выйти из академии вон, и упразднившееся место предоставить Далю. Выбывший займет первую, какая откроется, вакансию».
Инициатива была поддержана среди почтенных академиков единогласно - Даль удостоен Ломоносовской премии за свой труд и звания почётного академика. От Русского географического общества — Константиновской премии и золотой медали.
Труд Даля изучали учёные Варшавского, Гёттингенского и Оксфордского университетов.
Биограф Майя Бессараб пишет:
«Множество ботанических и зоологических названий были «рассмотрены» и проверены по ботанике покойным академиком Рупрехтом и по зоологии академиком Леопольдом Шренком. Отмечая полноту этого материала, оба ученые признают его важность в научном отношении и, указав на некоторую весьма незначительную часть зоологических наименований, нуждающихся в дополнении, сходятся на положительной оценке словаря. Поскольку Даль не был ни ботаником, ни зоологом, можно было ожидать изрядной путаницы, незаметной читателю-неспециалисту, но автор словаря оказался на высоте».
В то же время в либеральном обществе выход Словаря был встречен достаточно прохладно. Пресса не особенно заметила эпохальное событие. Ведущие университеты и вовсе его проигнорировали. Лишь один университет его отметил — родной, Дерптский. При этом Мельников-Печерский горько констатировал:
«Ни один университет не почтил составителя «Толкового словаря» званием почётного члена или хотя простым приветом неутомимому труженику, окончившему столь великое дело!.. Я не знал человека скромнее и нечестолюбивее Даля, но и его удивило такое равнодушие».
Впрочем, один всё же почтил — родной для Даля Дерптский университет. Оттуда ему прислали за русский Словарь латинский диплом и немецкую премию Роберта Геймбюргера.
Более того, содержание Словаря рассматривали с лупой и раскритиковали далевский метод такие литературоведы-филологи, как академики Измаил Срезневский, Александр Пыпин и публицист Иван Николич, ставя ему в вину «излишнюю народность» и сомнительность обильного использования диалектизмов в его произведениях. Они считали, что помещение ряда слов в Словаре «не было достаточно выяснено и возбуждало недоумения», требуя, чтобы Даль называл, где и от кого их слышал.
Мельников-Печерский поясняет претензии Пыпина:
«Он приводит их всего только три, говоря: „гармонию он (Даль) переводит: соглас, гимнастику — ловкосилие, автомат — живуля“ и при последнем слове ставит два знака удивления. Основываясь на этих трёх словах разборщик (г. Пыпин) говорит: „рядом со словами общественными, словами областными, он (Даль) ставит часто, ничем их не обозначая, слова собственного сочинения“.
Академик Яков Грот и вовсе выступил в печати, как «лексикограф-кодификатор» против «пристрастности лексикографа-любителя».
Обиженный Даль пытался защищаться и ответил Гроту:
«Загляните в Напутное слово моё: что я сказал там, раздумывая, решаться ли мне на это дело, когда Академия отказалась, и могу ли я его сделать один? А сказал я всё это не до жеманству, а по искреннему убеждению и ради правды. Если бы я не решился, очертя голову, то все собранные мною сокровища погибли бы ни за грош. Это не словарь, а запасы для словаря, скиньте мне 30 летъ с костей, дайте 10 лет досугу, и велите добрым людям пристать с добрым советом - мы бы всё переделали, и тогда бы вышел словарь!».
Даль не был человеком ослеплённым — он понимал недостатки своего главного детища и намерен был их постепенно устранять. Для этого были задуманы Дополнения к Словарю, которые, по его признанию, сделали бы его в полтора раза больше.
«Но я знаю, что потомство рассудит иначе и назовёт нарекание это, печатно высказанное, напраслиной. Русский язык станет со временем более доступным для образованных сословий, пишущие люди сроднятся с ним и, конечно, не найдут в Словаре моём того, что им предсказали современники. Я, впрочем, никогда и нигде не ободрял безусловно всего без различия, что обязан был включить в Словарь: выбор предоставлен писателю, - резюмировал Даль. - Утверждаю, что во всём Словаре моём нет ни одного выдуманного мною слова, то есть нет в красной строке, как слова объясняемого; в толкованиях могут попадаться, хотя весьма редко, слова, не бывшие доселе в обиходе; спрашиваю ещё раз не за себя, а за самое дело, можно ли после сего так о нём отозваться, как это случилось в помянутом разборе (г. Пыпина)? Ведь о таком труде говорить на мах нельзя; ведь найдутся же люди, не теперь, так со временем, кои сами вникнут в дело и разберут его по совести! А покуда это ещё не сделано, я сам знаю за Словарём своим более недостатков, чем кто-либо; но порока, который добрые люди хотят навязать ему, в нём нет».
Потомки всё расставили по своим местам, да и вменяемые современники оказались умнее.
Как заметил кандидат филологических наук, выпускник Литинститута им. Горького Алексей Смоленцев, «благодаря Толковому Словарю каждый, каждый (!) читатель может войти в сокровищницу, мастерскую, скажем просто: в святая святых, куда вход открыт только писателю, поэту, как соучастнику (со Творцом вместе) творчества; куда простому смертному, непосвященному...входа нет. А нам благодаря Далю – вход есть!
Это бы и по логике – так. Ведь русская литература – не для толпы, она для – читателя. Русская литература и так сама посвящает читателя, открывает вход. Но благодаря Далю читатель может стать третьим (!) (два: это сам поэт и Творец) соучастником творчества. Благодаря Далю становится возможной триада: Творец, Поэт, Читатель”.
«То ловишь отзвук древнего напева,То говор поздних дней.
И слово состоит, подобно древу,
Из веток и корней.
Незыблема его первооснова
На много тысяч лет.
Выходит так, что у любого слова
Есть запах, вкус и цвет.
Слова и фразы пишутся, как звенья.
И так растет строка.
И можно различить сердцебиенье
Живого языка…
Сидят теперь четыре института
Над словарем одним,
А Даль всё так же нужен почему – то,
Ведь Даль незаменим».Поэт Михаил Матусовский в стихотворении «В музее Даля» «Усердней с каждым днём гляжу в словарь.
В его столбцах мерцают искры чувства.
В подвалы слов не раз сойдет искусство,
Держа в руках свой потайной фонарь.
На всех словах – события печать,
Они дались недаром человеку.
Читаю: «Век. От века. Вековать.
Век доживать. Бог сыну не дал веку.
Век заедать. Век заживать чужой…»
В словах звучит укор, и гнев, и совесть.
Нет, не словарь лежит передо мной,
А древняя рассыпанная повесть». Самуил Маршак
Международный холдинг «ЕвроМедиа» при поддержке Президентского фонда культурных инициатив реализует литературно-исторический проект «Русская Далиада». Проект посвящён 225-летию со дня рождения Владимира Даля и его роли в сохранении и развития русского языка и литературы.
#история #историяроссии #русскийязык #даль #пушкин #оренбург #русскаялитература #словарьдаля #пфки #фондкультурныхинициатив #грантдлякреативныхкоманд
