Ю. В. Откупщиков — Развитие значений слова. Часть 1

Данный материал представляет собой главу из книги советского и российского филолога Ю. В. Откупщикова «К истокам слова. Рассказы о науке этимологии». Мы разбили её на две части; сегодня публикуем первую.

***

Нам уже неоднократно приходилось сталкиваться с примерами, когда в результате языковых изменений слово преображается не только внешне, но и внутренне, когда меняется не только фонетический облик слова, но и его смысл, его значение. Так, например, этапы семантического развития слова рамень могут быть представлены в виде: «пашня» → «пашня, поросшая лесом» → «лес на заброшенной пашне» → «лес». Аналогичное явление имело место в случае со словом коровай: «резень, кусок» → «кусок пищи» → «кусок хлеба» → «хлеб» → «круглый хлеб».

Нередко в истории языка встречаются случаи семантических изменений, засвидетельствованные документально. Вот одни из таких примеров.

«Прелесть» князя Витовта

В Псковской первой летописи о захвате Смоленска литовцами во главе с князем Витовтом рассказывается следующим образом:

«Князь Литовскiи Витовтъ Кестутьевичь взя Смоленескъ прелестью и свои намѣстники посади».

Неправда ли, странно? Ещё можно было бы понять, если бы литовская княгиня или княжна своей прелестью покорила защитников Смоленска. Но князь?! А ларчик, оказывается, просто открывался. Слово прелесть, как и бесприставочное лесть, означало в древнерусском языке «обман, хитрость, коварство». Это значение у «родственников» слова лесть до сих пор сохранилось в целом ряде славянских языков.

Вот почему, читая в старинных документах, что Лжедимитрий (Гришка Отрепьев) писал прелестные письма, мы не должны думать, что письма эти названы прелестными из‑за их изысканного стиля или милого сердцу летописцев той поры содержания. Нет, это были лживые, крамольные письма, цель которых — совращение, призыв к измене, к подчинению иноземным завоевателям.

Таким образом, слова прелесть и прелестный претерпели в русском языке весьма существенные семантические изменения, приобретя при этом вместо резко отрицательной положительную эмоциональную окраску. Интересно отметить, что английское прилагательное nice — «милый, приятный», близкое по своему значению к слову прелестный, означало когда‑то… «глупый» (от латинского nescius — «не знающий»).

«Прошу простыню за грехи свои»

Вообще, если мы обратимся к древнерусскому языку, на котором говорили наши предки во времена Киевской и Московской Руси, то окажется, что многие привычные для нас слова выступают в памятниках древнерусской письменности в совершенно неожиданных сочетаниях. Значения этих слов оказываются подчас весьма далёкими от их современных значений — даже, казалось бы, у самых обыденных слов. Возьмём, к примеру, слово простыня.

В одном из памятников XI века мы находим такое странное сочетание слов (орфография даётся в упрощённом виде): «Простынею и послушаниемъ украшена»… Прежде всего, трудно себе представить, чтобы простыня могла служить украшением кому‑либо; кроме того, в сочетании «простынею и послушаниемъ украшена», кажется, несколько хромает логика.

В другом древнерусском памятнике XVI века (это уже эпоха Ивана Грозного) мы читаем о человеке, который просил и получил простыню… за многочисленные свои грехи.

Попробуем разобраться во всех этих «простынях».

Наше современное слово простыня — производное от прилагательного прост(ой). Простыня — это простое (то есть не сшитое и не стёганое) покрывало на постель. В первом из приведённых древнерусских примеров слово просты ́ня также этимологически связано с прилагательным простъ (как гордыня — с гордъ). Простыня здесь имеет значение «простота, скромность».

Следовательно, слова «простынею и послушаниемь украшена» означают: «украшена скромностью и послушанием». Во втором примере слово простыня этимологически связано с глаголом простить и означает оно «прощение». Таким образом, речь здесь идёт всего лишь о прощении за грехи…

Примеры со словами прелесть и простыня показывают, с какой осторожностью следует относиться к значению тех древнерусских слов, которые, казалось бы, нам хорошо знакомы. Но семантические изменения не всегда документированы в памятниках письменности. Нередко они могут быть восстановлены только в случае привлечения материала родственных языков.

Гость и гостиный двор

Возьмём хотя бы русское слово гость. В латинском языке ему полностью соответствует — как в фонетическом, так и в словообразовательном отношении — слово hostis. Но вот значение латинского слова, казалось бы, не имеет ничего общего с русским гость. Дело в том, что латинское слово hostis означает «враг».

Как можно объяснить столь существенные семантические расхождения? Обратимся к истории русского языка. Оказывается, в древности слово гость имело значение «купец». Вспомните, например, варяжского или индийского гостя из оперы Н. А. Римского‑Корсакова «Садко». Или самого Садко — новгородского гостя. Глагол гостити имел в древнерусском языке значение «торговать», «приезжать с торговой целью», и только позднее слова гость и гостить приобрели их современное значение. Следы более древнего значения слова гость сохранились и в наши дни. Взять хотя бы Гостиный двор в Петербурге — раньше гостиным двором называлось место, где останавливались приезжие купцы и торговали своими товарами.

Но как же быть со значением латинского слова hostis — «враг»? Оказывается, это значение также не было первичным. Сравнение со славянскими и другими индоевропейскими языками показывает, что наиболее древним у слов hostis и гость было значение «чужой, чужеземец». Отсюда в латинском языке возникло значение «враг», а в русском — «чужеземный купец» и «купец» вообще.

О свежем и чёрством хлебе

Как‑то раз один чешский студент, учившийся в Москве и не очень хорошо знавший русский язык, зашёл в булочную купить хлеба. Продавщица любезно предупредила его, что хлеб, который он выбрал себе, чёрствый. Студент‑чех поблагодарил продавщицу и сказал, что это как раз то, что ему нужно. Но увы — оказалось, что покупатель и продавщица не поняли друг друга. Дело в том, что чешское čerstvỷ chlẻb означает совсем не «чёрствый», а наоборот «свежий хлеб».

Такие недоразумения особенно часто встречаются в близкородственных языках. Например, сербское слово зной значит «пот», куча — «дом», úграти — «танцевать», слово — «буква», кúснути — «мокнуть», лю ́бити — «целовать»; болгарское стая имеет значение «комната», гора — «лес», дума — «слово», неделя — «воскресенье», стол — «стул» и тому подобное. Сербское слово домовина означает «родина», а украинское домовина — «гроб».

Иногда расхождения в значении слов ограничиваются лишь стилистической окраской. Так, русские слова сдохнуть и издохнуть употребляются обычно только по отношению к животным. В применении к людям этот глагол приобретает оскорбительно‑бранный оттенок. А вот сербское издáхнути, наоборот, имеет возвышенное значение «скончаться, испустить дух». На первый взгляд такие расхождения могут показаться несущественными. Но попробуйте сказать: «Опочившую лошадь свезли на живодёрню» или в предложении «Наполеон умер на острове Святой Елены» заменить слово умер глаголом издох — и вам сразу же станет ясной разница в употреблении соответствующих слов.

Как стая стала комнатой

Почему же слова, несомненно восходящие к одному и тому же общему источнику, приобретают иногда даже в близкородственных языках совершенно различное значение? Как это происходит?

Возьмём в качестве примера русское слово стая и болгарское стая — «комната». В древнерусском языке и в диалектах современного русского языка словом стая обозначалось «стойло, хлев». Этимология этого слова достаточно прозрачна: стая представляет собой место, где стоит скот.

Позднéе значение слова стая развивалось в двух различных направлениях:

1) «стойло» → «стоянка скота» → «стадо (домашних животных)» → «стая» (русский язык);

2) «стойло» → «сарай» → «помещение» → «комната» (болгарский язык).

Подобного же рода семантические изменения произошли и в других приведённых выше случаях, но подробный их разбор занял бы слишком много места и времени.

Источник: http://culturolog.ru/content/view/3037/8/#_ftn1 .