Любовь как ожидание любви

Эта возможность ожидать возлюбленную есть самое чудесное, ибо в этом ожидании возлюбленная как раз и оказывается «присутствием»

Мартин Хайдеггер – Ханне Арендт

Возможно, что наиболее сильное свойство бытия как ожидания проявляется в ожидании любимого, в ожидании чуда любви. Одно дело ожидать совсем чего-то неизвестного, что значит терпеть муку текущего момента, другое дело ожидать заведомо радостное, сладостное, самое главное в данный период жизни. К этому состоянию как нельзя подходят слова Мандельштама: «Мы смерти ждем, как сказочного волка». Мы ждем любви как смертии смерти как любви. Но в любом случае мы ждем. И в самом ожидании происходит невероятно высокая концентрация смысла, чей предельно невыносимый уровень уже граничит со счастьем. Именно в такой момент и произносится: «Остановись мгновенье – ты прекрасно!»

В вышеприведенных словах Хайдеггера, который вдруг предстает в совсем ином качестве – в человеческом качестве влюбленного– удивительным, если не странным образом переплетаются две феменологии – феноменология бытия-присутствияи феноменология любви. Они конечно могли бы существовать и порознь, да так и существуют, но тогда ни одна из них не достигла бы своего воплощенного величия и не раскрыла бы всю свою истинную сущность. Все дело в то, что переплетает эти феноменологии не что иное, как ожидание. То самое ожидание, которое в сердцевине самого бытия, и в сердцевине любви, иными словами, в самой сердцевине всего.

Но ведь как же это странно, что ожидание возлюбленнойи есть ее присутствие, само присутствие! Не сама возлюбленная во всей полноте своих плотско-духовных качеств, но лишь ее тень – проекция ожидания. И эта тень оказывается самим присутствием!

Но не тень же есть присутствие, но тень как модус ожидания, в котором кажет себя присутствие. В самом ожидании происходит немыслимая возгонка бытия, которое в качестве ожидаемого даже более желаемо, чаемо и возможно, достовернее. Это не значит, что само явление возлюбленной менее чудесно, менее значимо; ради него-то все как раз и свершается. Если бы возлюбленная не приходила, так никогда бы и не пришла, это не было бы самым чудесным – возможность ее ожидать, это было бы пустынным и бесплодным мечтанием, это был бы романтизм чистой воды, юношеская греза и не более того.

Все дело в том, что любовь уже свершилась, возлюбленный знает всю сладость этой любви, он ее уже вкусил. И вот он в очередной раз ожидает вновь этой встречи. И тут он понимает, что само ожидание творит неимоверные чудеса – пока возлюбленной нет, нет физически, она являет такую полноту бытия, что это и есть чистейшее присутствие. То самое присутствие, которого всем так не хватает, и недостачу которого мы ощущаем как страшный смысловой изъян, как брешь и смерть. Нам всегда не хватает полноты присутствия, и только любовь дает его, только любовь делает присутствие присутствием, сообщая нам достоверность нашего и чужого (которое в любви такое же наше) бытия. В другом письме Хайдеггер говорит: «быть в любви = быть втиснутым в наиподлиннейшее существование».

И это все делает ожидание; ожидание творит чудеса, чудеса любви и чудеса бытия. Мы ждем возлюбленную уже не как объект эротического наслаждения и духовной радости, мы ждем ее как онтологическое чудо; во-вот и само присутствие себя уже покажет, проявит, раскроет, сообщив нам нечто, сделав нас причастниками великой радости и великой тайны.

И сердце переполняется восторгом и сладостной тревогой. И душа трепещет и поет и замирает от счастья. И это самые неземные минуты, минуты ожидания возлюбленной. И это неописуемо, это непостижимо; в эти моменты влюбленный – самые безумный в мире человек. Он никогда не найдет нужных слов, чтобы передать свое чувство. Он будет слагать стихи и песни, но уже после, после того, как возлюбленная пришла. И что же произошло?

Кончилось ожидание; возлюбленная своим появлением, конечно, обрадовала, но как-то и разочаровала. Как – не понятно; признаться себя в этом нельзя. Но пока ее не было, тайна себя хранила, ее незримая полнота росла в вечность, и достигала вселенских масштабов. Она могла вместить себя все – все надежды, мечты и представления. И чем дольше длится ожидание, тем вечность надежнее раскрывает свои объятья. И нет большей полноты реальности, нежели ожидание той, чье бытие есть бытие самой достоверности – присутствия. Присутствующий есть и его присутствие не отменимо. И это чудо делает ожидание, в котором присутствие обретает свою зримую власть.

И вот почему так важно расставание. Оно страшно как темная возможность невстречи, но оно божественно, так как именно с момента расставания и начитается сладостно-томительное и тревожное ожидание. Начинается работа любви и работа бытия. тоже самое и со смертью как самым предельным и последним расставанием. И в этом великий смысл смерти, соразмерный смыслу любви. Не зря их всегда сополагали.

Любовь – ожидание – бытие: вот она последовательность состояний, фрагментов какой-то целостности, которая объемлет все сущее. Ожидание – это всегда гарантия бытия и его достоверности, поскольку нет полного тождества двух субъектов, как не полного тождества мышления и бытия. Все всегда разорвано в клочья, все недостоверно, все иллюзорно.

Ожидание делает возможным все, ибо в его зыбкой дымучести и томительно-неопределимой вязкости обретает себя полнота и подлинность всякого бытия. И нет любви без ожидания, но ожидание – это не только ожидание любви, ибо «мы смерти ждем как сказочного волка».

Но возможно любовь-то и есть смерть, ожидание которой во времени сглаживается сладостью эротического обмана.

Сопредседатель РОД «Русская философия» Владимир Варава