Метафизика и диалектика философской свободы
Философия есть любовь к мудрости, любовь свободная и с надеждой на взаимность. Центральное место при этом занимает именно свобода, ведь «свобода вопрошания» – одно из определений философии. Мыслитель вправе разделять одно убеждение, а в следующем волеизъявлении переходить к другому, не будучи обвиненным в непоследовательности в том случае, если приводит достаточные доводы для подобного перехода. Мудрость при этом не будет ревновать, считают мыслители. Однако хорошо, когда эта свобода стесняется лишь требованием разумной аргументации. Другое дело – социальный и политический контроль.
В античной Греции, как известно, отсутствовало жреческое сословие, имелись благоприятные политические условия – полис не ограничивал грека в реализации своей свободы. Имеются ли подобные условия сегодня?
В истории науки заметен переходный период, связанный с Новым временем. В этот период наука начала героически и во многом по-христиански мученически бороться с религиозным догматизмом средневековья, начала бороться за свободу. Под нажимом Просвещения, секуляризации и научного бума XX-го века церковь была откинута от доминирующего влияния на социальные процессы и лишена статуса авторитета в вопросах истины. На смену проверке мнения через мнение пришла проверка мнения опытом, и наука, используя 2-й закон диалектики Георга Гегеля, воцарилась как новый авторитет. И контроль возобновился.
Как говорил Аристотель, «любящий мифы есть уже в некотором смысле философ» (Метафизика, А 2, 982, 18). Мифы есть космогонические предания, а любящий их – это интересант происхождения мира. Этой фразой Аристотель выводит философию из натурфилософии, а ее – из мифологии как космогонии. Сегодня нет необходимости в космогонии, ведь есть космология, биология, антропология и несколько других больших научных и дисциплинарных объединений, отвечающих на поставленные вопросы с несколько большим соответствием общепринятым критериям истины. Смешно думать, что космос античности тождественен современным космологическим представлениям. Философия из досуга аристократа превратилась в досуг неученого – человека, не знакомого с современными научными объяснениями мира.
Есть и некоторые плюсы. Если ранее свобода вопрошания могла караться физической десоциализацией с конфискацией имущества в пользу церкви, то наука карает лишь штампом «лженаучно», что значительно более гуманно. Другое дело, что научное знание в неверных руках позволило сменить механизм индивидуальной казни на казнь массовую и создать в XX-м веке фабрику смерти – организацию по своему конвейерному типу близкую фабрикам автомобилей или чулок. Идеологически эта фабрика создавала новую жизнь, хотя фактически забирала уже имеющуюся. Философы в это время молчали – сознательно или вынужденно.
Так свободна ли современная философия? И возможна ли философия в современности? Чрезвычайно сложен ответ на этот вопрос именно с моральной точки зрения. Признать невозможность свободы, значит признать невозможность себя – совершать суицид.
Для меня яркий пример свободного философа – это «московский Сократ» Николай Федоров. Его свобода выражается, как раз, в дерзости мышления и вопрошания. Буквальный вопрос его философии – «почему все живое страдает и умирает?» Вопрос распространенный для многих этических систем. Его ответ – настоящая новинка мировой мысли. Страдание и смерть – это ошибка природы, и человек в силах ее исправить. Не готовиться к миру грядущему, не отстраниться осознания от смерти, а посюсторонне биться с нею. В эпоху вызревания конвейера смерти Федоров очень вовремя попытался сместить философскую рефлексию на проблему человека – то, что до него сделал Сократ. Достаточно дерзко для свободного человека?
На примере Николая Федорова мы видим, что философия имеет не только эвристическое и обобщающе-культурное значение. Философия обладает вненаучной дерзостью вопрошания – и в этом и проявляется свобода. Истинная свобода (понятие недалекое от понятия власти) не может быть дана – она может быть взята. И в этом отношении философия вновь сплетается с решением о выборе бытия, а ведь именно политическим институциям, очевидно, не хватает философской глубины, что показывает горький опыт человеческой истории.
Д. В.