О творящем и творимом

Штирлиц просыпается в тюремной камере.
«В какой я стране? На каком языке мне говорить? Кем представляться – Штирлицем или полковником Исаевым?»
Тут к двери камеры подходит человек в советской милицейской форме и с одновременным укором и сожалением произносит:
«Ну и погуляли Вы вчера, товарищ Тихонов».

Единство творца и сотворенного есть, наверное, самое перспективное положение философской антропологии. Николай Федоров вслед за Аристотелем говорит: «Мы знаем лишь то, что сотворили сами» - в этом и гносеологический посыл, и призыв к творческой преобразовательной активности. Отчуждение человека от результата своего творчества (отчуждение от результатов производства) – то, о чем печалился Карл Маркс, и в чем он уличал индустриальный капитализм как несовершенную систему, разрывающую это единство. Этим же Маркс проложил дорогу к экзистенциальному видению труда как творческого процесса, наполняющего жизнь смыслом, а отчуждения – как обессмысливающего жизнь.
Единство творца и сотворенного появляется в процессе становления творца, и в тот момент, когда сотворенное еще творимое. По сотворенному можно узнать сотворившего, но всегда ли сотворенное отвечает замыслу? Нет, и в этом находится источник совершенствования. На каждом этапе творимое менее походит на замысленное, и каждый раз сотворенное становится лучше и лучше. По взгляду на сотворенное можно определить творца – это есть одна из гносеологических установок, озвученных ранее.
Обратимся к стадиальному видению истории и получим интересную картину. В европейской истории в течение долгого времени доминировала религиозная картина мира, и религиозные институты были доминантами общественного процесса. «Deus vult» - «того хочет Бог» - фраза, ставшая мотивом первого крестового похода. В широком смысле она была мотивом большей части культуры Средневековья.
С XV-го века наука с большими преградами вытесняла религиозную картину мира, и к XIX-XX-му веку окончательно утвердилась в качестве новой доминанты и нового авторитета. В центре мироздания оказался не Бог, не человек, а законы. Вполне вероятно, что со временем кризисы, рожденные научной картиной мира – технократизм, отчуждение, экологические и сильнейший антропологический кризисы – найдут свое решение в новом представлении о человеке, человеке как творце. Но не в понимании эпохи Возрождения, а в обновленном, расширенном и опирающемся на новое представление о Бытии. Творчество может стать главной идейной основой существования и сущности человека. Концепт человека-творца способен проложить пути к решению технократического кризиса и ослабить боязнь кибер-эпохи, ведь они сотворены человеком. Имея ввиду замеченное Э. Тоффлером ускорение социокультурных изменений, можно смело утверждать, что переход от научной картины мира к некоей иной произойдет быстрее, чем предыдущий переход от религиозной доминанты к научной.
Безусловно, как наука не стерла религиозной картины мира, так и новое представление о Бытии не сотрет предыдущую культуру (т.е., внебиологический опыт человечества) – все они сосуществуют одновременно. Творческое видение мира отличается от научного преобразовательной активностью. Научный мир пассивно созерцаем, в то время как творческий мир творим. Творческая способность науки раскрыта мало, ее преобразовательные способности, несмотря на их успехи, далеки от тех, которые можно вообразить, и которые были бы обращены к коренным проблемам человека и мира. Некоторые осторожные шаги в осмыслении творческого потенциала науки сделали космисты, не только русские, но мировые.
Возвращаясь к началу, стоит сказать, что Маркс ошибся, вероятно, в рецепте преодоления отчуждения. Не совершенная общественно-экономическая формация пролагает путь к со-единению сотворенного и сотворившего. Взгляд Маркса на отчуждение в теологической перспективе оказывается невероятно узок. Творец и сотворенный – это Бог и человек, восстановлению связи (re-ligare) которых посвящена вся христианская вера. И в контексте творческого подхода становится ясно, что несовершенство человека компенсируется его творческими способностями, а совершенство Бога говорит о невозможности создания Им несовершенства в виде смертности всего живого.

Д. В.