Тайна
Не в мир греха мы заброшены, а присутствуем в бытии тайны, в тайне самого бытия, в сердцевине чего-то до конца непонятного, «неясного и нерешенного».
Лейбниц считал, что мы живем в наилучшем, Шопенгауэр – в наихудшем из миров. Гоголь чувствовал, что живем мы в наистрашнейшем мире ужаса и страха. Чехов маялся в скучнейшем из всех возможных миров. Но мы еще живем в наистраннейшем мире. Мы живем в странном мире тайны. Это странно, но странно было бы и обратное. Ибо все странно. И нет, и не может быть понимания этого странного мира, того понимания, которое раз и навсегда бы все разрешило, успокоив ум и сердце, сделав нас кроткими блаженными, святыми «простецами» и «опрощенцами», которым в сущности ничего не нужно. И мы всегда тонем в океане бесконечных толкований, объяснений, интерпретаций, законов, догадок, гипотез, предположений, учений… одним словом – во «тьме мелких истин».
Трудно, а порой и невозможно под покровом естественного, очевидного, повседневного, рутинного и самого обычного видеть и чувствовать тайну. Люди, конечно, возбуждаются от «жгучих тайн», от всяких там загадок, чудес и секретов, которыми полнится медийное пространство. Эзотерики часто портят все дело, приватизируя себе обладание тайной, соблазняя псевдо-таинственным. Но речь совсем о другом. О том, что в самом обычном, скучном и привычном кроется нечто невероятное, непостижимое, до боли невозможное. Что «естественное» вовсе не естественно, а наоборот. Нужно встать на голову, чтобы это увидеть, или лучше мир перевернуть с головы на ноги, чтобы разрушить эту плебейскую оптику видеть мир естественным.
Некоторое явления, например, смерть, разрушают это благодушие естественного порядка вещей. Близость смерти чаще всего ужасает, но иногда рождает необычное чувство, чувство присутствия тайны. Когда проходит жгучий ужас от первого соприкосновения, то все становится иным, как-то по-другому воспринимаются самые обычные вещи. Они уже окрашены не в траурно-черный цвет скорби, но во что-то неопределенное, в котором нет места конкретному цвету, и не только цвету, вообще ничему, ведь «у смерти очертаний нет» (Пастернак). И лишь дымчатое мерцание вещей, когда мир открывается как нездешний.
Но не только смерть дает такое ощущение; иногда бытие в своем неприкрашенном серо-обыденном и скучном виде может потрясать как ни что иное. Такое все же бывает. И кто знает, не являются ли такие моменты истинными моментами бытия, тем подлинным смыслом жизни, который так безуспешно, но не напрасно ищут все нормальные люди этого мира? А его не нужно искать, смысл не грибы и не ягоды, он здесь, в этих самых ягодах, в их невозможно сладко-спелой сути, до ужаса поразившая поэта.
Видел я однажды, как падал снег, покрывая все на свете своей странной долгой белизной. И белизна его была белее самой смерти, самой пустоты. Вот снег, думал я, а вот мир. Это же все так естественно и обычно. Конечно, красиво, сказочно, волшебно, очаровательно… Но что-то не дает покоя, что-то волнует и в самом снеге, и в мире, которые просто есть.
Что значит «есть»? Почему «есть»? Спросив так, погружаешься в несказанное, в непонятное, в неизведанное. И нужно умение, терпение, напряжение и даже мужество заставить себя не ответить на этот вопрос, попытаться удержаться на этом первичном, самом чистом как снег и смерть уровне, уровне первого вопроса: «Почему «есть?» «Почему есть нечто, а не ничто?», «Почему вообще, что-то есть?» Задать и замереть в сладостном восторге от головокружительного сальте-мортале самой неизощренной метафизики. Не позволить себя обмануть никаким ответом, всегда выдуманным кем-то, прописанным в соответствующих книгах и закрепленным авторитетом какой-то инстанции.
«Я полон тайною мгновений...» – пишет Николай Гумилев, видимо, о таком состоянии, в котором процесс жизни раскрывается совершенно иначе, нежели привык замечать (или не замечать) его в повседневной спешке непонятно куда и зачем. Мгновения протекают таинственно, процесс жизни – это не естественная эволюция, развитие, «законы» и прочая чушь, придуманная ограниченными людьми. Это полнота тайны, которая растекается по мгновениям, хотя бы одно из которых и хотел «остановить» Гете.
Эти редкие, но блаженные состояния беспечной романтической отрешенности. И если в таком состоянии выйти из дома, встретить первых людей, увидеть дома, дороги, посмотреть на небо, в котором кружат всегда черные птицы, услышать уличный гул, почувствовать запах мира, то исчезает всякое понимание, всякое объяснение. Погружаешься в стихию бесконечно-непонятного сущего, которое не где-то там, на окраинах нашей галактики, или на «небесах», или еще в какой-то «трансцендентной дыре», а здесь, в самой близкой близости от твоего дома, на той тропе, по которой ты ходил сотни раз, на тех стенах домов, которые своим однообразием уже «замылили» глаза, что хочется посмотреть на «звездное небо» вне или «моральный закон» внутри.
Но этого делать нельзя! Нельзя дать себя обмануть этой наивной сказкой для незрячих, для метафизических слепцов. Нет никакого звездного неба и морального закона, которые были бы где-то еще, вне, за пределами того, что «есть», что тебе открылось сегодня во время утренней прогулки.
Есть только мир и тайна мира. И это все. И в этом все для человека.
В. Варава