Фуникулёр | Александр Олексюк

Я приехал в Сочи в конце октября 2005-го года. Сезон уже кончился, курортники разъехались, пёстрые палатки с зонтами от солнца и расписными камушками исчезли с пляжей, их свернули и развезли по чуланам и поднавесам. Почти каждый день шёл косой неприятный дождь, но даже когда ветер разгонял тучи, воздух казался таким влажным, что его можно было пить. Грустный октябрьский город с холодным остывшим мрамором старинных ротонд и лестниц.

Сочи помог окончательно убедиться, что самые унылые места в мире — это курорты глубокой осенью. От сырости и скуки там можно покрыться мхом или навек замереть, как та морская фигура из детской игры «Море волнуется раз». Среднестатистический русский город живёт буднями: их суетой, толкотнёй, бизнес-ланчами, пробками и проходными. Сочи, Судак, Геленджик и Туапсе живут праздником. Когда с последними теплыми днями праздник тонет в заливе, всё замедляется и засыпает. Пьяный дух шашлыков и переспелых раздавленных абрикосов сменяет гаденький запах водорослей, а местные жители ходят сонные и какие-то нереальные, будто надувные матрасы, наполненные туманом.

Несмотря на конец сезона, отсутствие отдыхающих и декадентскую атмосферу, в ту осень в Сочи зачем-то работал фуникулёр санатория имени Орджоникидзе. Я регулярно ездил на нём чтобы сократить путь до магазина хозяйственных товаров «Золушка», где мне предложили место грузчика-экспедитора. Иногда вагон фуникулёра пустовал, и я ехал в полном одиночестве: 353 метра вверх и, ближе к вечеру, 353 метра вниз. Туда-сюда примерно по 2,5 минуты. Поначалу меня не покидало неловкое чувство, что из-за меня одного — пыльного грузчика из магазина «Золушка» с котлетой в стеклянной банке — катается целый фуникулёр. В такие минуты я вспоминал древнегреческую легенду о Сизифе и сравнивал себя с камнем, который фуникулёр-Сизиф, обречённый на вечные муки, бессмысленно толкает в гору. День за днём, неделю за неделей.

Ближе к вечеру камень скатывался обратно на всё том же фуникулёре. Осенью в Сочи темнеет рано, и я ехал заветные две с половиной минуты впотьмах.

Признаться честно, мне нравился фуникулёр. Железная карета горного короля каким-то неведомым образом хранила тепло июля. Дух отпуска, восхитительного пляжного лета, приправленного хмели-сунели, как бы консервировался в фуникулёре, оставался там ночевать до весны. И я, глядя в окно на жёлтые листья, пропитывался этим духом.

Однажды, когда вагон остановился, меня окликнули:
— Дружище, огоньку не найдётся? Спички, сука, промокли. — Простуженный голос шёл из крошечной рубки водителя, расположенной в голове вагона. Я удивился, что там вообще кто-то прятался, мне почему-то казалось, будто фуникулёр едет сам по себе, как заколдованная арба.

Я протянул незнакомцу зажигалку. На мгновение его лицо осветилось: передо мной стоял немного помятый мужчина, на вид около сорока лет, с тонким худым лицом и щетиной.

— Не местный, что ли? — дружелюбно спросил водитель фуникулёра, затягиваясь сигаретой. Он курил какую-то дрянь, «Родопи» или «Стюардессу» — болгарские сигареты, сладковатый запах которых я помнил с детства.
— Не, приехал с Урала, к тётке, — ответил я.
— Осенью у нас тут уныло, — сказал мужчина, а потом протянул руку и представился, — Георгий. Я, кстати, местный. В Сочи с работой, особенно вне сезона, хреново. На фуникулер вот устроился, по блату.
— А что вы делаете? В смысле, что входит в ваши обязанности? — поинтересовался я. Мне казалось, что человек, который днями напролет сидит в тесной рубке, отправляя железный панцирь в гору, а потом спуская его обратно, должен обладать стоическим, философским отношением к жизни. Фуникулёр строг и бескомпромиссен, он не оставляет выбора — едет только вверх и вниз, как чья-то навсегда устроенная, продуманная до мелочей жизнь. Трамвай тоже бескомпромиссен и ограничен рельсами, но его водитель, не имея выбора поехать вправо или влево, смотрит на выбор других: созерцает яркую клокочущую жизнь улиц. А что созерцает водитель фуникулёра? 353 метра ландшафта, знакомого до зубной боли.

— А пойдём, покажу, — Георгий провёл меня в свой командный пункт. Он был, действительно, невероятно узким. На передней панели покоилась чёрная телефонная трубка для экстренной связи с диспетчером, рядом притаился маленький стул, а перед ним, на небольшом постаменте, стояла консервная банка под окурки. У стенки торчал рычаг, похожий на костыль.

— Вот за этот рычаг я и дёргаю, — грустно сказал Георгий и пнул железный костыль ногой.
— И всё?
— И всё. Ну ещё двери открываю и закрываю, здесь есть специальная кнопка. Первое время ужасно скучал, думал рехнусь, а потом — ничего, привык. Знаете, пока едешь под облака, можно в этих облаках летать, — внезапно сказал Георгий, расхохотался и добавил. — Это дочка так для меня придумала, Катя. Она умница, в девятом классе сейчас.

Георгий просиял, когда вспомнил о дочке. Возможно, из-за неё он и просиживал дни в маленькой рубке, размером с платяной шкаф.

— Может быть, вы книжки читаете или стихи какие сочиняете на смене? — спросил я. — Ну, чтоб, это самое, скучно не было.
— Да не, так сижу просто, в окно смотрю, ручку дёргаю туда-сюда. Вспоминаю всякое. Вот армию, например, сегодня вспоминал. Сержант у нас был — Серёга Черепанов. Череп погоняло. Он однажды батареи чугунные из казармы спилил и потом в Краснодаре на водку поменял. Неделю гудели. Это в девяностые было. Бардак… — задумчиво протянул Георгий.
— Ага, — ответил я.
— Слушай, у меня смена кончается и сегодня последний день. В смысле, завтра фуникулёр уходит на консервацию до весны. Пойдем, красного возьмем? Посидим, выпьем за знакомство.
— Пойдемте. А где посидим-то? Дождь. — поинтересовался я, догадываясь, что именно услышу в ответ.
— Как где? В фуникулёре. Можно хоть всю ночь кататься! Всем пофиг.

Мы вышли из вагона и растворились в холодном вечернем городе. Обратно я шёл в предвкушении праздника. Я знал, что как только мы снова зайдём под железную крышу фуникулера, наступит жаркое чебуречное лето: запоют птицы, запахнет жимолостью. Две бутылки «Кагора» были билетами в луна-парк.

Мы в самом деле всю ночь катались на фуникулёре. Георгий рассказывал про армию, про то, как торговал запчастями на рынке с армянами, про дочку Катю и про Сергея Есенина. Под утро он заснул на лавке вагона, прислонившись лбом к запотевшему стеклу. Снаружи это наверняка выглядело очень жутко.

Я тихо вышел из нашей заколдованной арбы и шатаясь, подрагивая от холодного морского ветра, пошёл на смену в опостылевший магазин «Золушка».

Больше ни Георгия, ни фуникулёра я не видел. Когда спустя шесть лет я снова приехал в Сочи, фуникулёр санатория им. Орджоникидзе уже закрыли.

2020

Больше рассказов у нас на Яндекс.Дзен

Об авторе

Александр Олексюк. Женат, двое детей. Православный. Политические воззрения консервативные. По профессии журналист. Главный редактор одного из региональных СМИ Челябинской области. Любит музыку, кино, литературу и живопись, а также бокс и прогулки в лесу.