Обосранный герой | Владимир Дивинский
Твой оголтелый крик был не услышан там
Где духовой оркестр ебашил по мозгам
Поигрывая марш для мрази из гостей
Ты верил болтовне политиков-блядей
мой друг магнитофон, Свидетельство О Смерти — Обосранный герой (автор текста Борис Кузьмин)
Отгудела положенное электричка. Двинулась от серого полустанка куда-то туда — в еле различимый за заводским дымом и туманом лес.
Серёжа поправил куцый воротник на камуфляжной куртке, поглубже на брови сдвинул короткую шапку, быстро протёр толстые очки и с рюкзаком на одной лямке двинулся в глубь частных домов по разбитой и нечищеной дороге. Где-то метрах в двухстах от него пытался из колдобины выбраться несчастный, но гордый запорожец.
Пахло печью, мокрым бельём и кислой капустой. Мычали коровы да орали кое-где магнитофоны.
Дойдя до группы панельных построек, Серёжа потыкал кнопки домофона. Потом просто открыл ничем не заблокированную дверь, сдвинул ногой с прохода пьяное тело, источающее перегар, и двинулся вверх по лестнице.
— Привет, мам.
— Вернулся?
— Так точно.
— Ой, всё, заходи, солдатик… Звонил, а всё не верилось. Отвоевался, господи…
Плакала мама. И Серёжа плакал. Потела макушка под шапкой. В квартирке было душно, темно и влажно. Пахло жареными котлетами. Готовилась, приятно.
— Ты куда за столом курить-то, Серёжа? А, ладно, бог с тобой…
Курил, тряс пепел в кружку с недопитым чаем. Потом ел, смотря в тарелку, пока мать продолжала плакать и буравила его взглядом.
— Никто же, кроме тебя, больше не вернулся, с Чечни-то…
— Тут как повезёт, мам.
— Женьке-то, с третьего дома, Родионову, говорят, вообще голову отрезали…
— Ага. Там так в плену делали, если ислам не примешь.
— Господи, храни нас, милостивый… А ты?
Серёжа закурил новую от второй.
— Да я тебе рассказывал же… Я поваром был.
— Ну и что? Сердце у матери всё равно не на месте. Ой, господи ты боже мой…
— Да я уже дома, мам.
— Ты сейчас поешь, иди отдохни. Недельку дома посидишь, успокоишься. Сейчас это тебе самое важное.
— Да нет, мам. Я помру так со скуки. И трясти будет, как тех, кто вернулся уже, я про это слышал. Я работать пойду.
— Куда ты пойдёшь-то? Где у нас работать?
— Собак стрелять. Научили же меня стрелять, правда?
— Господь милостивый на тебя окаянного…
Махнув рукой, мать ушла в другую комнату.
Серёжа доел, снова протёр очки и принялся раскладывать тахту здесь же, на кухне.
Спал он под посудным навесным шкафом. Всю его нижнюю часть он обклеил фотографиями групп (по большей части — «Гражданской обороны») и текстами песен, которые сам сочинял. Теперь он лежал и смотрел на них.
А под тахтой?
А под тахтой валялась гитара. Он только что запустил туда руку и проверил: нащупал плохо обработанное дерево «Урала» — серьёзного и тяжёлого инструмента, который при должной сноровке музыканта способен был издавать абсолютно инфернальный звук.
В тёмной кухне он достал гитару и перебирал тихо бряцающие, лишённые звукоусилителя струны.
Пока не осознал, что совершенно забыл, как это делается.
* * *
Зима выдалась лютая. И в плане погоды, с морозами, многодневными снегопадами и вечно затянутым тучами небом. И в плане социальных условий.
Закрылось кинологическое хозяйство недалеко от города. Закрылась птицефабрика в тех же местах. Теперь толпа голодных и брошенных собак ринулась в город в поисках еды и тепла. Сидели возле облепленных стекловатой труб, скалились в проулках между домов, от голода и безысходности нападали на взрослых и детей.
Пока Серёжа шёл, он тоже видел стаю. Сорок собак, если не больше, пуская клубы пара из пастей, трясясь тощими телами и воняя, как куча сгнившего тряпья, пробежало мимо него.
Шёл он мимо последнего актива города — сталелитейного завода. Точнее, мимо бесконечного белого бетонного забора с колючей проволокой поверху. Мимо километров надписей, бессмысленных и злых.
«Я предпочту тебе сломанный хребет», — было написано наискосок через всю панель забора.
Серёжа ухмыльнулся, пряча подбородок в камуфляжной куртке. Лицо на морозе у него было красное и сухое. Хотелось как следует расчесать его ногтями — желательно до крови.
Среди нескольких гаражей, тонущих в сугробах, почти достающих до крыши, стоял строительный вагончик на четырёх колёсах. Синяя облупившаяся краска, горящий на входе фонарь (хотя на дворе день) и табличка «Частный кооператив по устранению диких животных: круглосуточно и без выходных».
Сбив снег с дырявых кирзачей, Серёжа постучал.
Дверь ему открыл человек, источавший невероятную вонь. Хлипкие проволочные очки на сальном лице бликовали от снега вокруг, так что лицо сложно было разглядеть. Видно было только ушанку с советской кокардой, прыщавую кожу и копну вьющихся немытых волос с какими-то застрявшими в них крошками.
— Здравствуйте! А чего вам надо?
— На работу пришёл устроиться.
— Ну…
Он на пару секунд замялся, облизывая губы и теребя пальцами шнурки на трениках. Треники почему-то были мокрые до колен и уже покрылись тонкой корочкой белёсого инея.
— Ну, заходи тогда? Да, заходи…
Голос у него был писклявый, практически женский. Да и сам он был больше похож на уродливую девочку.
Почёсывая задницу, он пустил Серёжу внутрь.
Темно. Накурено. Болтается под потолком загаженная мухами лампочка. Окно заклеено чёрной изолентой, только несколько полосок света проникает.
Убранство простое: кровати на два яруса, стол, телевизор и открытый шкаф, в котором стояли ружья. На столе несколько открытых бутылок водки, сушёная рыба и жухлый пучок редиса с морщинистыми корнеплодами.
По углам сидели мужчины в камуфляже и спортивных костюмах под бушлатами, ватниками и рваными дублёнками. Тыкали в тёмный воздух огоньками сигарет.
Из дальнего конца вагона поднялась высоченная пузатая фигура. Взвёл двустволку, но стволом в Серёжу тыкать не стал, держал в расслабленных руках.
Криво улыбнувшись и продемонстрировав два золотых зуба, человек, бородатый и смуглый, сплюнул бычок на пол, а затем смачно харкнул на него сверху, затушив огонёк.
— Ну, здоровайся как умеешь.
— Доброго дня, товарищи. Можно вместе с вами собак стрелять?
Человек сел обратно, поглаживая ружьё. Маленький же тип уселся у гудящей в углу буржуйки. Запах от него из-за этого стал разноситься ещё сильнее. Серёжа еле сдерживал рвотный позыв, жадно вдыхая сигаретный дым, чтобы было полегче.
— С Чечни?
— С Чечни.
— А я с Владикавказа. Где был?
— Под Тухчаром. Много где.
Бровь у человека поднялась. Отложив ружьё, он протянул руку в рваной строительной перчатке.
— Ну, садись выпей. Меня Фарид зовут.
— Чечен?
— Давай не закипай, я армянин. К вашим делам отношения не имею. Только Афганистан был.
Голос у Фарида был хриплым и низким, как будто бы стелился по полу вместе с сизым сигаретным дымом.
— У нас всё просто. Даём тебе ружьё, даём тебе одежду, сигарет покупаем, колбасы, хлеба, водки, и идёшь стрелять с нами, когда скажут. Понятно тебе, Сергей?
— Водки не надо.
— Не пьёшь?
— Не пью.
— И после Чечни не пьёшь?
— Нет.
— Ну продашь, значит, дебил, блядь. Всем выдают, и тебе выдадут. Вот Ромка матери отдаёт вообще, хороший сыночек.
Оказывается, мерзко пахнущего тщедушного паренька звали Ромка. В ответ на своё имя он задёргался, вжал голову в плечи и стал подвывать.
— Тихо-тихо, блядь, угомонись. Не говорят уже про тебя. Мы выходим через десять минут, кстати. Переодевайся, с нами будешь.
Сергей взял сигарету из протянутой кем-то пачки. Закурил. За знакомство. Затем отправился в дальний угол и принялся вылезать из военной формы, поглядывая на ржавую двустволку в шкафу.
* * *
— Мать, ну, соглашайся давай, кто тебе ещё сделает за такие деньги? Никто тебе не сделает, все дома сидят, выйти боятся из-за этих тварей вшивых.
— Да кто тебе такие деньги-то даст, черножопый? Сто тыщ рублей!
— Мать, ты чего нагоняешь тоски? Не сто тысяч рублей, а двадцать баксов! Уже поприятнее звучит. Или ты хочешь, чтобы и тебя сожрали, и дети у тебя с бешенством ходили?
— Да пропади ты пропадом!
Шаркая, старуха отправилась обратно в дом за деньгами.
Тогда в вагончике Серёжа не разглядел, но их было шестеро, помимо Фарида и Ромки. Ничем они особо не отличались: лысые, некоторые забитые синими партаками, со шрамами и отёкшими от водки мордами. Они продолжали гудеть сиплыми голосами, снова куря сигареты и бросая бычки в грязный снег.
В этой части города сугробы чернели: их быстро окрашивал заводской дым.
Старуха заскрипела коленями и рассохшейся дверью, вынося в руках мятые и мокрые от пота купюры.
— Сынок, а у меня для тебя ваучеры ещё есть! Сейчас возьмёшь — вернёшь потом в десять раз больше!
Фарид только ухмыльнулся, быстро пересчитывая бумажки и засовывая их в карман.
— Чё встали, бля? Пошли! Двор и десять метров вокруг, чтобы никого не было! — крикнул он Сергею и остальным.
Сергей, поправив ремень, вскинул оружие и аккуратно двинулся в засыпанный снегом двор.
— Постройки сначала проверь. Открытые, закрытые, под фундаментом. Дыры всякие. Ну и следи, чтобы на тебя из-за угла никто не прыгнул. Они злющие, суки, они чувствуют, что их валить пришли, — дал совет кто-то сиплым голосом. Затем похлопал по плечу и ушёл в другую сторону.
Серёжа пожал плечами и двинулся в заваленный снегом полуразрушенный стеклянный парник, частично заделанный листами фанеры и выцветшим ковром.
Засыпанные снегом две грядки (чтобы почва весной была влажная и плодородная), склад лопат и несколько вёдер. Ничего интересного. Только кто-то скулит, как будто бы за стенкой. Серёжа взвёл ружьё и отправился дальше, аккуратно переступая по обледеневшим полоскам линолеума, которые здесь заменяли пол.
Щенок — чёрный, с оторванным ухом, совсем крошечный — прятался за кучей компоста у стены парника и тихонько скулил, перебирая лапами по снегу. Дрожал всем телом и смотрел на Серёжу двумя чёрными глазами.
— Ой, щеночек! Вырастет в большую мразь зубастую и будет людей жрать! Давай застрели его, чтобы не билось… ах… не билось сердечко!
Ромка оказался рядом практически бесшумно и теперь источал вонь прямо в лицо Серёже, обхватив его руками и визгливо нашёптывая на ухо. Ружья у него не было, только грязный нож с налипшими кусками шерсти и коричневыми пятнами.
Серёжа закрыл глаза и нажал на спусковой крючок.
Щенок валялся с разорванной мордой, заливая кровью снег. Даже не дёргался, просто смотрел одним оставшимся глазом куда-то в сторону. Маленький язык, вывалившийся наружу, постепенно бледнел.
Следующее, что услышал Серёжа, — громкое хриплое ворчание, визг и топот лап: на него неслась огромная грязная чёрная овчарка, оскалив жёлтые зубы.
Он даже не успел развернуться, как на неё налетел Ромка: повалив на землю, обхватив ногами и руками и сосредоточенно закалывая её ножом, он смеялся тонким, визгливым голосом.
Закончив этот отвратительный балаган, он встал на колени рядом с истерзанным собачьим телом, сложив руки лодочкой. Когда в них налилось достаточно маслянистой тёмной крови из изрезанного бока ещё дышащей каким-то чудом собаки, принялся лакать, улыбаясь гнилыми зубами.
— Надо сил набраться! От животного, от природы! Надо сил набраться!
Серёжа поправил очки, оглядываясь. Другие уже тащили к выходу коченеющие собачьи туши и скидывали их у калитки под ноги старухи. Та визгливо вскрикивала и крестилась.
— Нечисть! На кой хрен я вас только на порог пустила! Сатанисты черножопые!
Фарид с гримасой доброжелательства похлопал её по плечу. На старушечьей шали остался кровавый отпечаток.
Двинулись дальше. День предстоял долгий.
* * *
Звенели грязные стопки с водкой. Часть разливалась на стол, остальное отправлялось в пересушенные долгим рабочим днём глотки мужчин.
Не пили только Серёжа и Ромка. Серёжа просто мрачно курил, упёршись спиной в стену вагончика, а Ромка пил из эмалированной кружки компот из сухофруктов. Банку с ним всё это время держали под лавкой.
— Ой, холодный! Заболею-заболею! Да и невкусно, сладко слишком! — жаловался Ромка, перебирая по кружке пальцами с чёрными от грязи ногтями.
Серёжа принялся мастерить бутерброд. Чёрный хлеб, кусок колбасы землистого цвета и пучок зелёного лука.
Прожевав кусок и запалив новую сигарету, он двинулся к Фариду. Тот сидел, как король, расставив широко ноги, и закидывался водкой прямо из горла бутылки.
— Начальник… Есть вопрос. Глупый, конечно.
— Спрашивай.
— А бывает, что вы домашних собак стреляете?
Фарид отставил бутылку в сторону, очень недобро посмотрев на Серёжу, и вытащил себе сигарету из его пачки.
— Ты, солдатик, чего, доебаться решил? Нам пофиг, видим — стреляем.
Серёжа тяжело вздохнул.
— А может, кто из вас помнит, как одну псину стрельнули?
— А что спрашиваешь?
— Да друг со службы ищет, найти не может. Женя Родионов.
— А ему разве башку не отрезали? Ладно…
Фарид махнул ещё стопку водки и вытер щетинистую морду рукавом.
— Ты Ромку спроси. Или сходи к нему. Он всех собак, которых убил, записывает либо фотографирует.
— Ладно, на днях зайду к нему.
— Только к нему без подарка нельзя, он истерить начнёт. Больной какой-то, что с него взять. Ты принеси ему дохлятину какую-нибудь. Мышь там, голубя, котёнка затопленного. У нас такого на улицах до фига валяется.
— Возьму. Пусть порадуется.
— Ну добро. Завтра, как сегодня, придёшь. Дел много.
— Как будто не становится меньше собак, да?
— Да не говори…
Серёжа вышел из вагончика, вглядываясь в ночное небо. Двинулся домой.
Решил в этот раз идти не вдоль забора, а другой дорогой — через мост над водохранилищем.
Добрался он до него достаточно быстро — мимо частных домов, покосившихся заборов и гаражей, в которых наливались пивом местные мужики.
Крикнул на стаю собак, пробежавшую мимо с тихим рычанием, и остановился на мосту, снова закурив сигарету, пока не услышал какие-то странные звуки внизу.
В тишине вошедшего в ночной анабиоз городка что-то активно плескалось под мостом.
Перегнувшись через шатающееся ржавое ограждение, Серёжа принялся вглядываться в темноту.
Сначала стала различимой ледяная гладь с блестящим снегом. Потом — такой же берег с торчащими стволами камыша и хилых деревьев. Узкая полоска между берегом и кромкой льда, всё ещё не замёрзшая, — чёрная, нефтяная.
Вот в этой полоске стоял Ромка. По колено в воде, он сучил ногами, задирая голову кверху и издавая животные стрекочущие звуки. Шапки на нём не было, волосы разметались, и руки он завёл за спину, как странные деформированные крылья.
Серёжа не хотел смотреть. Но почему-то не мог прекратить.
Ромка ещё долго ходил по воде, завывая и дёргаясь, пока не обратил на что-то внимания. Подойдя к берегу, он резко наклонился и схватил руками что-то. Что-то живое. Серёжа отвернулся, но успел понять, что Ромка это жрал.
С большим удовольствием, взвизгивая и вскрикивая.
Серёжа шёл домой. Ночью он спать не смог.
* * *
— А дохлые есть?
— А тебе зачем? Дохлых не дам. Я их сама закапываю.
В зоомагазине «Мурзик» пахло собачьими дерьмом и кормом. Это была микроскопическая комната на первом этаже жилого дома, заваленная доверху аквариумами, клетками, коробками с кормом и собачьими резиновыми игрушками. Заведовала здесь всем тётя Муся, чем-то похожая на бегемота из детских книжек.
Серёжа молча выставил перед ней на прилавок оставшиеся со вчерашней получки сигареты и водку.
Тётя Муся пошамкала выкрашенными в оранжевый губами. Внимательно изучила каждую пачку, потом цокнула языком и куда-то вышла.
Вернулась с дохлыми мышами, связанными проволокой за хвосты.
— Забирай и вали отсюда. Едут со своей Чечни, конченые, блядь.
— Я и до этого конченый был.
— А то. Ходил в своей кожанке, волосы отращивал, как баба. Говорю тебе, пиздуй и не заходи больше.
Серёжа уже успел пожалеть, что надел военную форму.
Дом у Ромки располагался чуть ли не на самой окраине: это был деревянный барак с разбитым вокруг палисадником. Хорошо, что зима: асфальт вокруг таких домов не предполагался, и обычно при попытке к нему подойти ты обязательно увязал в грязи, перемешанной с уничтоженной колёсами автомобилей травой.
Осмотрев висящий на двух проводах домофон, Серёжа толкнул деревянную дверь, оклеенную объявлениями.
«Скупка волос. Дорого».
«Рабочий дом. 10 000 рублей в день. Питание, проживание».
«Узнай больше о Боге. Центральная городская библиотека в 16:00».
Дальше — тёмный подъезд, заваленный ненужной мебелью. Серёжа больно ударился коленом о детский велосипед.
Нужная дверь. Постучал. По соседству кто-то заворочался.
А ещё воняло уже в подъезде. Та самая пелена смрада сдохших животных, гнили и болотной тины.
— Привет, Ром…
— Здравствуйте, молодой человек.
Открыла старуха в сорочке в горошек. Кожа у неё была не морщинистая даже, а смятая, как газетная бумага в туалетной комнате, и так же испещрённая родинками, редкими волосками и какой-то странной сыпью.
— Вы продавать что-то пришли? Свёрточек у вас…
Голос у неё был глухой, прокуренный. Из комнаты мертвечиной несло так, что Серёжа еле стоял на ногах.
Глухо балаболил телевизор из душной влажной комнаты.
«В очередной раз граждан столицы Урала вводит в ужас деятельность местных ОПГ. Вчера представители группировки "Уралмаш" обстреляли несколько служебных автомобилей прямо на центральной городской площади…»
— Свёрточек у меня для Романа! С работы его попросили передать. Он же любит у вас такое?
Серёжа развернул пакет и принялся качать перед лицом старушки пучком мёртвых мышей, пока она щурила глаза и водила по губам языком.
— Ну, заходите… К Роме… Только спит он.
— Ничего, разбудим, поболтаем, он обрадуется.
— Да не знаю… Рома у нас интересный мальчик.
Серёжа медленно шёл по квартире, оглядываясь. Всё как у всех, только очень уж пыльное, обветшалое и заросшее паутиной, которая, казалось, ползла отовсюду. Ноги в тёплых верблюжьих носках разносили комки свалявшегося мусора.
Кто-то из комнаты принялся нечленораздельно голосить. Серёжа успел увидеть, как в дверной проём катится бутылка водки, а ещё — женские спутанные волосы, свесившиеся с кровати.
«Мать? Сестра?»
— Вон там комната Ромина… — сказала старуха, захлопнула перед лицом Серёжи дверь и указала дальше по коридору.
Тот отправился в направлении протянутой руки. Сзади — тихая ругань.
— Чё блажишь, блядина? Совсем охуела…
— Водки принеси, сука старая… Вроде не сдохла ещё, а гниёшь уже… сука тупорылая, блядь…
— Сейчас принесу тебе, принесу! Брата разбудишь своего, шалава… Обоссалась, блядь! Всю простыню зассала!
Серёжа хмыкнул себе под нос и толкнул дверь с наклеенным календарём за 87-й год.
Рома не спал. Рома сидел за столом в одних трусах, поправляя очки. Тело у него было как курица с рынка — тощее, синее, с редкими волосками на груди и ногах, покрытое прыщами и гнойниками больших размеров.
На столе — мёртвая утка. Частично ощипанная, а кожа тщательно выкрашена в зелёный цвет детской гуашью.
Рома же перебирал ногтем в маленькой баночке какие-то то ли осколки, то ли шипы.
— Привет, Рома! Я тебе крысёнышей принёс.
Тот подскочил, напуганный. Он явно был сосредоточен на своей необъяснимой деятельности. Голова у утки тоже была выкрашена краской, только как будто бы во все цвета сразу. Клюв раскрыт с помощью зубочисток, а в голову вставлены цветные искусственные перья.
— Привет… Ты с работы, да? Да, с работы!
— С работы, с работы. Крысёнышей-то забирай.
Тот с большим интересом осмотрел связку, а затем забрался на стол. С дрожащими ногами, он аккуратно повесил их за хвосты на гвоздь, торчащий из стены.
На стенах были рисунки, выглядевшие как детские. На них — динозавры, птицы, ящерицы, змеи. Голые женщины. Много голых женщин с неожиданными для таких примитивных картинок интимными подробностями, с тошнотворно детальными половыми признаками.
— Я делаю птицезавра. Я нашёл на берегу уточку и хотел её спасти. Она замёрзла. Она лежала на берегу. Я думал, у неё снова забьётся сердечко. Потому я решил отогреть уточку. Я положил её в микроволновку и очень долго её грел. Но она только пахла тухлятинкой и крутилась, но не оживала. Я думаю, её дети убили. Потому что в нашем городе дети уже вообще ничего не понимают. Они убивают животных и мучают их.
— Интересно.
— Я сейчас возьму эти зубки — это зубки мышки-полёвки — и вставлю ей в клювик, уточке. И она будет уточка с зубами — птицезавр! Будет у меня такая игрушка, я обязательно буду брать её с собой на прогулки.
— Здорово. Никто с тобой не гуляет больше?
— Нет, не гуляет.
Рома сел на кровать, запустив руку в растянутые и покрытые пятнами семейные трусы. Что-то там беспрерывно трогал, дёргался и улыбался, глядя на Серёжу.
— А собачки? С собачками ты гуляешь?
— Ой! Собак я ненавижу. Они убивают диких животных. А диких животных убивать нельзя. Это бесчеловечно абсолютно. Поэтому я уничтожаю собак.
Серёжа подошёл к столу. Над ним было очень много фотографий.
И фотография Казбека тоже.
Кавказская овчарка. С ошейником. В самом углу, уже покрывшаяся пылью. Друг детства.
Серёжа снял снимок со стены и протянул Ромке.
— А эту собачку ты убил или твои друзья, Рома?
— Эту я. Но она неинтересная была. Не сопротивлялась. Думала, что я ей командую. Поэтому я её просто задушил. А она на меня смотрела, думала, я её прощу. Но она убийца, я это точно знаю. Я ненавижу собак и женщин. Они все — Титикака.
Серёжа пытался наладить сбившееся дыхание. Свернув снимок пополам, он убрал его в подкладку армейской меховой шапки. Натянул её поглубже на взмокшие от духоты волосы.
Вышел наружу.
Сел на крыльцо, сделанное из двух бетонных плит, закурил сигарету. Долго смотрел в одну точку.
Друг детства.
Мама обещала присмотреть, пока он в армии. Но не уследила. Годы.
Казбек выбежал обнюхаться с другой собакой. Просто на минутку.
Серёжа получил письмо от матери спустя полгода.
* * *
— Сына, Серёжка, ты точно у меня ничем таким не занимаешься? Ты целыми днями пропадаешь.
— Да, мам. Всё нормально. Сегодня вот уйду на ночь.
Серёжа жевал переваренные макароны. На мать старался не смотреть. Форма натирала кожу, оставляла маленькие царапины по всему телу. На стуле места не хватало, хотелось встать и побежать.
Иными словами, трясло Серёжу страшно.
— В какую ночь? В какую ночь, Серёжа?
— В такую. Пока собаки спят. Перестреляем всех.
— Там стрелял, тут стреляешь… С ума сойдёшь.
— Всё, мам, меня нет.
Поцеловал мать в распаренный лоб. Быстро оделся в прихожей. Вышел на улицу.
* * *
Снег хрустел под ногами, рассыпая снопы искр. Тёмное небо с точками фонарей. Некоторые мигали, некоторые не горели. Черта из них получалась призрачная, неровная.
Справа — забор. Слева — разруха. Горели в домах лампы, ходили туда-сюда чёрные фигуры людей. Гудели яркие квадратики телевизоров.
«Денди-денди!
Мы все любим денди!
В денди играют все!»
Гаражи, вагончик. Свет не горел, дверь оказалась закрытой.
Серёжа ещё раз оглядел ломик, всё это время зажатый в руках. Вогнал его в щель между дверью и косяком, упёрся ногами покрепче и, кряхтя, принялся за взлом.
Туго, но дверь вылетела. Замок оказался хлипким.
— Ты чё?! Ты кто, нахуй?!
С лавки поднялась лысая заспанная фигура.
Серёжа не помнил, как вломил прямо между глаз. Кровь закапала на пол, на грязный стол с недопитой водкой. Пропитала ломти колбасы.
Фигура с пробитым черепом со стуком грохнулась вниз. Два глаза, белёсых и сухих, смотрели в угол. С удивлением и каким-то немым укором.
Серёжа какое-то время смотрел на труп. Потом разбежался и со всей дури ударил ногой запертый шкаф. Тяжёлый солдатский сапог с хрустом пробил дверцу. Патроны покатились по полу, тихонько позвякивая; ружья посыпались одно за другим.
Серёжа зарядил одно.
* * *
— Здравствуйте! А вы опять к Роме? С мышками? Ай! Ай! Господи-и-и-и… Господи-и-и-и… Убивают! Убивают, помогите! Рома! Рома! Настенька!
Крик захлебнулся, превратился в гортанный булькающий звук. Серёжа перешагнул через тело, больше напоминавшее выпавший из кастрюли студень. Старуха была без сознания.
Серёжа двинулся в комнату Ромы. Однако там было пусто.
Кровать. Фотографии. Стол. Птицезавр теперь гордо болтался, привязанный к лампочке. Крылья закреплены проволокой в позе бесконечного полёта. Утка уже начала разлагаться. Глаза у Серёжи слезились, но он продолжал внимательно изучать помещение.
Довольно скоро он услышал ритмичный скрип. Из соседней комнаты. Прерывистое дыхание. Изредка — вскрики и короткие завывания.
Серёжа аккуратно пошёл навстречу звуку, вскинув на плечо ружьё.
— Титикака… Смотрю на Титикака! — вскрикивал Рома за закрытой дверью. Ещё был женский голос. Тихие, но абсолютно отчаянные стоны, слушать которые было страшно.
Серёжа встал у закрытой двери. Опустил ствол к замку, прислушиваясь.
Выстрел.
Дверь медленно открылась. На одном гвозде болтался выбитый замок. На полу — мёртвая сестра. Голая, тело пробито дробью. На кровати — тоже абсолютно голый Рома, с горящими щеками, тяжело дышащий, с подушкой в руках. По наволочке размазан женский макияж.
— Сука, как так…
Серёжа не успел договорить.
Рома кинулся на него с неожиданной резвостью и яростью. Повалил на пол, прыгнув с кровати, и принялся хаотично молотить холодными и маленькими кулаками. Ружьё отлетело куда-то в угол.
Серёжа бил в ответ по рёбрам и ногам Ромы, но тот как будто не чувствовал. Стянуть его с себя оказалось большой проблемой: Рома страшно вспотел и стал скользким, как ящерица.
Поэтому из последних сил Серёжа принялся подтягивать тело к дверному проёму. Казалось, на это ушло какое-то невероятное количество времени.
Затем Серёжа изловчился и засадил ладонью Роме по голове. Та рефлекторно дёрнулась в сторону и ударилась прямо о дверной косяк, из которого торчал гвоздь.
Рома взвыл и рухнул, держась за окровавленную голову. Видимо, гвоздь зашёл недостаточно глубоко.
Серёжа поднялся, отряхиваясь. В стену кто-то стучал. Скоро начнут бить тревогу.
Серёжа это прекрасно понимал, но не хотел идти за ружьём. Вместо этого он сел, уперев колени Роме в грудь, и наклонился.
Глаза он выдавил грязно, размазав Ромины кровь, сопли, слюни по его лицу, своим рукам, одежде. Несколько раз дёргался, пытаясь вытащить из глазниц липкие пальцы.
Вскоре Рома наконец-то перестал подавать признаки жизни. Но Серёжа не хотел рисковать.
Он всё-таки встал, тяжело дыша, принёс ружьё, снова вскинул его на плечо и выпустил оба патрона Роме в живот. Штаны тоже испачкались в крови и ещё какой-то гадости.
Стонала мать Ромы в коридоре. Серёжа снова перешагнул через неё, сплюнув Ромину кровь на её белые волосы. Та растеклась бледно-розовым пятном.
* * *
— Фарида знаете? Который собак отстреливает. Не видели?
— Заезжал… В «Хозяйку Медной горы» поехал… Заправился и поехал… Стало быть… Ты не стреляй, а… Тут бензина много, взлетим ещё, ёбана рот…
Удивительно открытыми становятся люди перед окровавленной военной формой и ружьём. Вот и перепуганный заправщик не может заткнуться.
— Тихо. Ты найди мне канистру и налей полностью. Любого, самое главное, чтобы горел хорошо.
Серёжа, не считая, выложил на стойку пачку долларов и пошёл за заправщиком, не пряча ружьё.
— Мало ли, убежишь.
— Да куда тут убежишь-то… Куда убежишь-то, ёбана рот…
* * *
«Хозяйку Медной горы» открыли в здании бывшего Дома культуры. Теперь здесь бар, клуб и зал игровых автоматов.
Прямо на улицу лились свет гирлянд и попса из огромных колонок. Вокал звучал очень плохо: скорее всего, кто-то выступал внутри.
Снаружи, у стен клуба, всего пара бедолаг в спортивных костюмах и зимних куртках валялась в состоянии полной невменяемости. Поэтому Серёжа завалил охранника у входа почти без свидетелей: только какой-то дедушка в инвалидной коляске через дорогу с выпученными глазами рванул в сторону своего двора.
Зайдя внутрь, он тут же открыл канистру и принялся расплёскивать бензин на отвратительного качества чёрный ковролин.
Девочки за стойкой администрации — его бывшие одноклассницы, кстати — довольно быстро поняли, что происходит, и с визгом рванулись на выход. Их каблуки чавкали в луже бензина, которая тянулась туда — в большой, подсвеченный мигающими лампочками зал, подпёртый гипсовыми колоннами.
Фарид сидел близко ко входу в окружении своей лысой беззубой свиты, тянул пиво и лапал какую-то девку. Он не пошевелился, даже когда Серёжа замочил бензином носки его чёрных туфель из крокодилового дерматина.
И даже когда достал зажигалку, просто продолжал пить.
— Солдатик…
— Да-да?! — приходилось кричать, чтобы перекрыть музыку.
— А тебе... хули надо?.. Чё не понравилось?
— Твой... мою собаку... любимую убил!
— А нас... за что хуярить?
— Не знаю!..
Фарид вжался в кресло и уронил голову на грудь, пробитую из ружья. Остальные охотники вертели головами, моргали и пытались закрыть рты; в руке одного из них Серёжа увидел шприц.
Отходил спиной вперёд. Когда до одного из лысых наконец-то дошло, что происходит, — выстрелил. Тот скрючился и рухнул, его «Токарев» покатился по натёртому кафельному полу куда-то в темноту.
На выходе Серёжа чиркнул армейской зажигалкой.
Зажглось хорошо.
* * *
— Вам куда?
— До Ёбурга.
— А я вас помню! Недавно оттуда приехали. А чего опять в форме-то?
— После срочки отдохнул, еду контракт подписывать.
— А как же дом?
— Дома не понравилось.
Гудел снег в проводах на подстанции. Трепыхались колёса прибывающей электрички. Журчали люди.
Серёжа поправил ремень и зашёл в открывшиеся двери вагона.
В городе рассветало.
Редактор: Глеб Кашеваров
Корректор: Мария Иванова
Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.
