Пафос и Гумус, или Компот для Александра Македонского | Николай Нелидов
Глава 1. В которой нас знакомят с храмом словесности и его жрецами
Редакция журнала «Пафос и Гумус» располагалась в старом, пахнущем историей и мышами здании, некогда принадлежавшем Союзу писателей. Комнатушка на пятом этаже походила на склад неудавшихся судеб и пожелтевших рукописей. Воздух был густым коктейлем из ароматов старой бумаги, пыли, дешёвого кофе и тления амбиций.
Во главе стола, как капитан у штурвала тонущего корабля, восседал главный редактор, Виктор Семёнович Лопухов. Человек в возрасте, чьи амбиции когда-то простирались дальше, чем тираж его журнала, а теперь свелись к искусству выбивания финансирования у Министерства культуры и удержанию в узде своего пёстрого коллектива. Он любил повторять: «Мы — последний оплот интеллектуальной России в океане попсы!» При этом сам втайне зачитывался детективами про «кровь на паркете», но считал это своей маленькой слабостью, вроде тайного пристрастия к кагору.
Его правая рука и по совместительству главный внутренний раздражитель — замглавред Марина Аркадьевна, женщина с лицом главбуха и душой инквизитора. Она ведала распорядком, дисциплиной и тем, чтобы в кофеварке не заводилась посторонняя жизнь. Её девизом было: «Творчество — это, конечно, хорошо, но по смете мы не проходим».
А был ещё у них литературный критик, Анатолий Маркович. Сухонький, вечно недовольный мужчина, похожий на сердитого хорька в очках. Он ненавидел всё опубликованное после 1917 года, но особенно — всё, что публиковалось сейчас. Его критические статьи были похожи на залпы тяжёлой артиллерии не то что по воробьям, а скорее по колибри. Он искренне считал, что спасает мир от бездарности, но миру было плевать, и от этого Анатолий Маркович был глубоко несчастен.
Представителем молодёжи являлся один-единственный сотрудник — практикант Серёжа, недавний «филфак». Он пришёл сюда с горящими глазами и томиком Бродского в рюкзаке. Но через месяц глаза потухли, а Бродского он тихо возненавидел, потому что Анатолий Маркович требовал от него справки на каждую цитату, даже из двух слов.
И наконец — жемчужина коллектива, его муза и вечный двигатель абсурда — литературный редактор Галина Петровна, дама бальзаковского возраста с пышной причёской цвета меди (оттенок «осенний клён», как она утверждала, хотя был он ближе к «медной монете XIV века», которая была в ходу весь этот век и последующие тоже). Галина Петровна обожала возвышенные темы, космическую любовь и была уверена, что любая бытовая проблема решается через призму мировой литературы.
Их собрала воедино очередная планёрка. Виктор Семёнович, откашлявшись, объявил:
— Коллеги! Подошло время готовить новый номер. Тема, как вы знаете, «Великие полководцы и их внутренний мир». Идея министерства. Нужны свежие, яркие материалы!
В комнате повисла тишина, которую можно было резать ножом, если бы этот нож был в смете.
— Виктор Семёнович, — просипел Анатолий Маркович, — а вы не задумывались, что внутренний мир полководца — это прежде всего его походная кухня и состояние обозов? Я могу написать рецензию на неопубликованные мемуары одного адъютанта генерала Скобелева. Там есть гениальные пассажи про то, как тухла баранина в жарком климате. Это куда важнее всех их стратегий!
— Анатолий Маркович, мы литературный журнал, а не «Вокруг света», — вздохнул Виктор Семёнович. — Нужен пафос. Размах. Чингисхан как философ. Наполеон как романтик.
— Наполеон как романтик кончился на Святой Елене, убитый то ли язвой, то ли мышьяком, — мрачно буркнул критик.
— Галочка, — Виктор Семёнович повернулся к Галине Петровне, ища спасения, — может, у вас есть идея?
Галина Петровна, которая в этот момент задумчиво смотрела в окно, где на подоконнике сидел воробей, повернула к нему сияющее лицо.
— Виктор Семёнович! А ведь это гениально! Я только что подумала… Александр Македонский. Величие. Скорбь о любимом коне Буцефале. А что, если он любил не только коня? Что, если у него была тайная страсть… к компоту?
Серёжа, делающий вид, что конспектирует, поперхнулся кофе.
— К… компоту? — не поверил своим ушам Виктор Семёнович.
— Ну да! — воодушевилась Галина Петровна. — Представьте: жаркая Вавилония. Пыль. Кровь. А он, великий завоеватель, сидит в своём шатре и тоскует по простому, такому родному греческому компоту! Из яблок и груш! Это же какой контраст! Какая глубина характера! Статья так и будет называться: «Слеза полководца, или Фруктовый соблазн Александра Македонского».
Марина Аркадьевна, не отрываясь от калькулятора, процедила:
— Компот не по смете. Статья о компоте — это реклама пищевой продукции. Нужно закладывать отдельную строку расходов.
— Марина Аркадьевна, это же метафора! — всплеснула руками Галина Петровна.
— Метафора тоже бюджетом не предусмотрена, — был железный ответ.
Виктор Семёнович почувствовал, как начинает дёргаться глаз. Его корабль давал течь.
Глава 2. В которой Серёжа отправляется на поиски истины, а находит нечто большее
Серёже поручили найти иллюстрации для будущего шедевра. «Иди в библиотеку, — сказал Виктор Семёнович, — найди гравюры, батальные сцены. Что-нибудь пафосное». Серёжа пошёл. Но не в библиотеку. Он отправился в ближайший сквер, сел на скамейку и уставился на голубей, чувствуя себя последним идиотом. «Компот Александра Македонского… — думал он. — Я для этого пять лет учил старославянский?»
Рядом с ним присела девушка лет двадцати пяти с умными весёлыми глазами и толстой папкой в руках. Она заметила его мученическое выражение лица.
— Похмелье? — участливо спросила она.
— Хуже, — честно признался Серёжа. — Работа.
— А что делаете?
Серёжа вздохнул и, слегка приукрасив, рассказал про журнал, полководцев и компот.
Девушка расхохоталась. Не злобно, а как-то по-доброму, солнечно.
— Здорово! А мне вот каталог для художественной школы делать. «Основы композиции для начинающих». Скучища. Давайте поменяемся?
Они разговорились. Девушку звали Катя, она была художником-графиком на вольных хлебах. Серёжа, забыв про всё на свете, рассказывал ей про абсурд редакционной жизни, про Анатолия Марковича, про Марину Аркадьевну, про метафоры, не входящие в смету. Катя заразительно смеялась до слёз.
— Знаешь, — сказала она на прощание, — твой журнал — это же готовый комикс. Золотой материал! Дай мне твой номер, я, может, нарисую что-нибудь про твоего Македонского. Для разрядки.
Серёжа, окрылённый, вернулся в редакцию. Он не нашёл ни одной гравюры, но чувствовал себя так, будто завоевал весь мир. Без компота.
Глава 3. В которой Анатолий Маркович объявляет войну миру, а Марина Аркадьевна — безобразию
Тем временем в редакции бушевали страсти. Анатолий Маркович, придя утром, обнаружил, что его любимая кружка (с портретом Льва Толстого в молодости) вымыта. И не просто вымыта, а вымыта каким-то заграничным моющим средством, пахнущим лимоном.
— Это вандализм! — кричал он, тряся кружкой перед лицом бесстрастной Марины Аркадьевны. — На ней был благородный налёт времени! Патина! Теперь она пахнет, как общественный туалет после уборки! Вы уничтожили ауру!
— Аура по СанПиНу не проходит, Анатолий Маркович. Были микробы.
— Микробы — это часть экосистемы творческого процесса! Толстой, я уверен, и не в таких условиях творил!
В этот момент зашёл Серёжа с сияющим лицом.
— Коллеги, у меня идея! Мы можем сделать материал не только пафосным, но и современным! Добавить инфографику, может, даже… комикс?
Повисла мёртвая тишина. Анатолий Маркович побледнел как полотно.
— Комикс… — прошептал он с ужасом, глядя на Серёжу, как на исчадие ада. — Ты… ты предлагаешь совместить Александра Македонского с этим… попсовым ширпотребом? Это хуже, чем микробы! Это идеологическая диверсия! Я подаю в отставку!
Он схватил портфель и демонстративно направился к выходу, но, поскольку никто его не остановил, ему пришлось так же демонстративно вернуться за забытыми очками.
Марина Аркадьевна подняла на Серёжу холодный взгляд.
— Комикс — это графика. Графика — это работа художника. Художник — это гонорар. Гонорара в смете нет.
Виктор Семёнович, чувствуя, что ситуация окончательно выходит из-под контроля, простонал:
— Коллеги, давайте без крайностей! Комиксы — это, конечно, перебор. Но инфографика… «Маршруты походов Александра в инфографике»… Это звучит современно. Министерству может понравиться.
Галина Петровна, до этого момента молча перебиравшая бумаги, вдруг подняла голову. В её глазах горел свет озарения.
— Анатолий Маркович прав! — заявила она.
Все остолбенели. Анатолий Маркович даже очки поправил, чтобы лучше разглядеть это чудо.
— В отставке есть своя поэзия! — продолжала Галина Петровна. — Уход от суеты. Протест против опошления великой темы! Это же чистый романтизм байронического героя! Анатолий Маркович, вы — наш Чайльд-Гарольд!
Анатолий Маркович, никогда в жизни не ассоциировавший себя ни с чем романтическим, смущённо хмыкнул и отложил портфель в сторону. Война с микробами была временно забыта.
Глава 4. В которой появляется нечто, не предусмотренное сметой
Через несколько дней Серёжа тайком от всех принёс в редакцию распечатанный лист. Это был тот самый комикс, который нарисовала Катя. На картинке был изображён мультяшный Александр Македонский в огромном шлеме, с тоской смотрящий на карту. Пузырь с мыслями гласил: «Завоевал бы Персию, если бы мама в детстве давала компот?» В углу красовалась весёлая подпись: «К. для С.»
Серёжа показал рисунок Галине Петровне, надеясь на её снисходительность. Та посмотрела, и глаза её заблестели.
— Боже мой! Какая глубина! — воскликнула она. — Этот наивный стиль… Эта детская прямота… Это же гениально! Это передаёт всю внутреннюю боль великого человека, его невысказанную тоску по дому, по простым радостям! Это куда лучше тысячи слов!
Она схватила рисунок и понесла его Виктору Семёновичу.
— Виктор Семёнович, смотрите! Наше спасение!
Виктор Семёнович смотрел на картинку и не понимал, плакать ему или смеяться. С одной стороны, это был откровенный стёб. С другой… а почему бы и нет? Министерству нужна современная подача. А тут она есть. И гонорара платить не надо, художник анонимный.
— Ладно, — сдавшись, сказал он. — Пусть будет. Но только маленькая. И в уголке.
Слух о «карикатуре», которую разрешил главред, мгновенно облетел редакцию. Марина Аркадьевна потребовала официального приказа о «внесении изменений в макет», что повлекло за собой составление трёх служебных записок. Анатолий Маркович, узнав, что его идею с «поэзией отставки» затмил какой-то рисунок, снова объявил бойкот, на этот раз перестав не только замечать Серёжу, но и пить чай из общей заварки, дабы «не участвовать в коллективном безумии».
Глава 5. В которой наступает день «Х» и всё идёт наперекосяк
День, когда свежий номер «Пафоса и Гумуса» должен был увидеть свет, выдался хмурым. Коробки с журналами стояли в углу, и все смотрели на них с чувством, близким к ужасу.
— Ну что, коллеги, — бодро, но без особой уверенности начал Виктор Семёнович, — мы сделали это! Наш номер — это смелый эксперимент!
— Эксперимент над здравым смыслом, — пробурчал Анатолий Маркович.
Первыми пришли отзывы от подписчиков. Вернее, от одного-единственного подписчика, ветерана журнала, некоего Ильи Ильича из Орехово-Зуево. Письмо было гневным: «Дожили! Раньше был "Пафос и Гумус", а теперь "Попса и Комиксы"! Отказываюсь от подписки! Позор!»
Виктор Семёнович побледнел. Марина Аркадьевна с видом «я же говорила» принялась выводить в блокноте цифры убытков. Анатолий Маркович с мрачным торжеством разливал по кружкам чай, уже из своей, личной заварки.
И тут зазвонил телефон. Виктор Семёнович взял трубку с видом человека, идущего на эшафот.
— Алло? Да, это редакция… Что?.. Кто?.. Повторите, пожалуйста…
Он слушал, и его лицо стало выражать целую гамму чувств: непонимание, удивление, лёгкую панику и, наконец, осторожную надежду.
— Да-да… Комикс… Ну, вообще-то да, наш… А почему вы спрашиваете?
Он повесил трубку и обвёл всех потерянным взглядом.
— Это… это звонили из Министерства культуры. Заместитель министра.
В комнате воцарилась гробовая тишина.
— И что? — еле выдохнула Марина Аркадьевна.
— Он сказал… что комикс про Александра Македонского — это «свежий, креативный ход, отвечающий запросам времени по популяризации истории среди молодёжи». И что наш журнал… «находится на острие актуальных трендов».
Никто не мог вымолвить ни слова. Даже Анатолий Маркович онемел.
— И… — Виктор Семёнович сглотнул, — он приглашает нас на коллегию министерства для представления нашего… гм… опыта.
Глава 6. Финал, который оказался и добрым, и неожиданным
Прошла неделя. Редакция «Пафоса и Гумуса» сидела в том же составе, но воздух в комнате стал другим. Он пах не тлением, а… недоумением, смешанным с предвкушением. И эйфорией.
Виктор Семёнович, вернувшись с коллегии, был не похож сам на себя. Он расхаживал по кабинету и даже попробовал пошутить.
— Представляете, они этот дурацкий комикс по всем слайдам разобрали! «Метод вовлечения через визуализацию»! Мы, оказывается, новаторы!
Марина Аркадьевна получила устное распоряжение подготовить смету на «развитие визуального контента». Она сидела и в ужасе пыталась подсчитать, сколько стоит «креатив». Анатолий Маркович перестал объявлять бойкоты, но теперь ворчал на новую тему: «Вот, профанация возведена в ранг государственной политики». Хотя в его ворчании появилась какая-то ностальгическая нотка, будто он скучал по тем временам, когда профанация была хотя бы кустарной, а не одобренной сверху.
Но главное событие произошло в конце дня. В дверь постучали. На пороге стояла Катя, та самая художница, с робко улыбающимся Серёжей за спиной и с большим планшетом в руках.
— Здравствуйте, — сказала она, краснея. — Это я нарисовала того самого Македонского. Серёжа всё рассказал. Я… я не хотела вам проблем создать.
Галина Петровна первая подошла к ней и обняла.
— Дорогая! Вы не создали проблем, вы открыли нам новый путь! Ваш рисунок был полон такой чистой, неподдельной грусти!
Катя улыбнулась.
— На самом деле, я просто хотела посмешить Серёжу. Но… если вам интересно, я могу нарисовать что-то ещё. Не только про полководцев. Например, про писателей. Вот смотрите.
Она открыла планшет. На экране был изображён мультяшный Толстой в толстовке, который пытался запрячь лошадь, а у него не получалось. Подпись: «Лев Николаевич и сложности простой жизни».
Анатолий Маркович, случайно бросив взгляд на экран, фыркнул. Но фыркнул как-то незлобно. Даже, показалось Серёже, уголок его рта дрогнул.
Виктор Семёнович смотрел на Катю, на её живые умные глаза, на Серёжу, который смотрел на неё как на чудо, на своих сотрудников, которые впервые за долгие годы обсуждали не смету и не микробы, а идею.
— Знаете что, — сказал он неожиданно для самого себя, — а давайте попробуем. Катя, мы не можем предложить вам большой гонорар, но… место внештатного художника у нас свободно. Вернее, его никогда и не было. Но мы его создадим. Марина Аркадьевна, внесите в смету строку «оживление классики через современную графику». Звучит?
Марина Аркадьевна, поборов внутренний ужас, кивнула. Она уже представляла, как будет объяснять это аудитору.
Вечером редакция не спешила расходиться. Галина Петровна заварила свой лучший чай, принесённый для особых случаев. Даже Анатолий Маркович, к всеобщему удивлению, отложил свою личную заварку и принял из её рук чашку.
— Вы знаете, — задумчиво сказала Галина Петровна, глядя на пару, Серёжу и Катю, которые тихо смеялись в углу, разглядывая новые наброски, — а ведь Александр Македонский создал великую империю, но она распалась. А вот простой компот… он объединяет. Он напоминает о доме. О простых радостях. Может быть, мы, сами того не ведая, нашли именно то, что вечно?
Виктор Семёнович, попивая чай, смотрел в окно. Первые звёзды зажигались в потемневшем небе. Его корабль — этот неуклюжий, дырявый, смешной и такой родной фрегат «Пафос и Гумус» — не затонул. Он просто неожиданно попал в другое море. И, чёрт возьми, плавание обещало быть интересным.
— Коллеги! — сказал он громко. — Предлагаю тост. За то, что наша старая добрая глупость оказалась куда ценнее, чем новая казённая мудрость! И за компот. Вне сметы.
И все, даже Анатолий Маркович, чокнулись.
Редактор: Александра Яковлева
Корректор: Ксения Шунькина
Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.
