Развод по-немецки | Сергей Шумский

Та моя поездка на родину проходила традиционно. Сначала заглянул к родителям, которые встретили меня в полнейшем соответствии с хлебосольством гоголевских старосветских помещиков. Они, как и всегда, ждали меня в гости не одного — с семьёй, — но этого давно уже не случалось. Жена за многие годы всего раз только составила мне компанию, а дочка подросла и ей стало неинтересно ездить в далёкую Сибирь, когда на каникулах столько развлечений: летние лагеря с подружками, какая-нибудь Турция или любимый Крым.

Матушка горестно вздохнула: «Опять ты один», отец только крякнул на это, тоже с расстройством — очень он любил свою единственную внучку. Были, были такие лéта, когда в большом деревенском доме вместе собирались дети их сыновей — внуки и внучка. Дом наполнялся детским весельем и тихой радостью бабушки и деда, жизнь которых, пусть ненадолго, зато до самых краёв оказывалась полна смыслом.

В этот раз вся любовь и всё хлебосольство стариков обрушились на одного меня.

Потом был долгий объезд родных людей и родных мест. И всегдашний вопрос: зачем я согласился отсюда уехать?

Мои беспокойные предки несколько поколений назад пришли на юг Западной Сибири из Центральной и Западной России, мешались с местными и такими же пришедшими издалека за лучшей долей. Не все угнездились на новом месте. Словно энергия переселенцев и заблуждение, что где-то есть места получше, побогаче, покрасивее, чем то место, где оказался или где случилось родиться, продолжали в нас жить. Кому-то этих заблуждений передавалось много, и они продолжали увеличивать географию рода, кому-то — совсем мало, эти нигде дальше армии или тюрьмы не бывали. С детства я с удивлением узнавал, что родственники у меня, часто очень близкие, живут в Одессе и Хабаровском крае, в молдавских Бельцах и сибирских Красноярске, Иркутске. Одни, на моей уже памяти, зачем-то уехали в Центральную Азию. Но и после таких исходов у меня в детстве оставалось полно родни, я на всю жизнь запомнил песни многочисленных в начале жизни дядек-тёток, бабушек-дедушек, братьев-сестёр — двоюродных, троюродных, а может, и ещё дальше. Некоторые племянники оказывались старше меня, а одна из тёток, наоборот, младше.

Иногда, считаное количество раз, собиралась эта толпа родных людей по какому-нибудь значимому поводу, и случалось необычное — доброе, раздольное гулянье. Женщины пели на несколько голосов, к ним вплетались — осторожно, чтобы не испортить песню, — мужские голоса. Танцевали странные танцы, вроде вальса. Помню своё удивление от их разговоров, их шуток, смеха: они же большие, многие и вовсе старые, а веселятся, как дети!

Теперь, чтобы встретиться уже с очень многими из них, нужно было взять двоюродного брата — провожатого по местным кладбищам. В тот приезд я забрался ещё дальше — в предгорья Алтая, на свежую могилу дядьки, которого унесла туда да там и оставила чиновничья карьера. За «упокой» в поездке тоже было выпито немало.

Всё было как обычно. Как в любой мой другой приезд в места, где родился, вырос, куда вернулся работать после университета.

Были и встречи с коллегами по прежней работе, которые за застольной беседой уже давно перестали звать назад, а только проговаривали между тостами: «Зачем ты уехал?! Ну ладно, что теперь…» На пике загула, когда совсем отказали тормоза, были и другие встречи, которые заканчивались довольными ахами и искренним: «Не уезжай от меня, оставайся!»

Отпуск я свой заканчивал в его начальной точке — родительском доме. Я отлёживался в зале, матушка заглянула — спросила, не приготовить ли мою любимую домашнюю куриную лапшу. «Нет, мам, завтра». Отец зашёл, сел в ногах, с полным пониманием моего состояния спросил:

— Баньку-то, может, уже затопить, сын?
— Давай, пап. Только сегодня совсем немного. А завтра уж по-настоящему!

Несколько дней долгожданного праздника закончились неизбежным жестоким похмельем и бездонной тоской перед возвращением в чужой город, на который я много лет назад променял свой земной рай. Оставалось отлежаться, отпариться и тихонько податься восвояси. В поезде я окончательно приду в себя, задвину подальше расхристанные чувства и приготовлюсь дальше терпеливо жить свою жизнь.

Всё было привычно. Однако в этот раз традиционный порядок оказался нарушенным.

Я уже сидел на кухне после слегка протопленной в ранний, неурочный час бани, пил крепкий матушкин квас и пытался курить пока ещё невкусную сигарету, выдыхая дым в печь, когда залаял во дворе сильно постаревший Шарик — почуял чужого.

Матушка вышла из дома, вернулась:

— Сынок, там к тебе друг пришёл, одноклассник.
— Какой друг? Я ж с ними со всеми уже и повидался, и попрощался. Да и что за друг, если в дом не заходит?
— Забыла, как его зовут, он с тобой до восьмого класса только учился.

Я попытался вспомнить одноклассников, хулиганов и двоечников, которых учителя по неформальному договору с родителями дотягивали, часто прямо за уши, до порога неполного среднего образования, где, к облегчению школы, учеников и их родителей, расставались. Кто же из них назвался моим другом и стоит теперь у калитки?

Это был Киква. Киква — прозвище, а как же его зовут?

— Серёга! Как я рад тебя видеть! Я случайно узнал, что ты в гостях у родителей, сразу приехал! — Гость кивнул в сторону не самого нового, но очень приличного «БМВ». Видя моё замешательство, протараторил: — Давно приехал? А уезжаешь когда?

Он был какой-то радостно-взбудораженный. Я же был счастлив оттого, что вспомнил, наконец, его имя.

— Здравствуй, Виктор. Уезжаю когда? Послезавтра, пожалуй.
— Вот и хорошо — время есть. Я друзей собираю посидеть на речке, никого почти нету — куда все подевались? А погода-то вон какая хорошая! Приходи! А то поехали прямо сейчас, мне надо немножко закупиться, а из магазина — сразу на реку.

Друзьями мы с ним никогда не были, я не только ничего не знал о его жизни после школы, мы и встретились-то, кажется, в первый раз за все прошедшие годы.

— Нет, ты езжай. Я пешком до реки дойду — захотелось вспомнить эту дорогу. А кто будет?
— Мотыль будет, с братом. Может, ещё сейчас кого встречу — в магазине или в баре.
— А где собираемся?
— Да где в детстве собирались, у кургана. Там рядом, знаешь — нет, Мотыль дачу построил, лодка у него, снасти, будет настроение — порыбачим, на остров сплаваем!
— А что за повод-то, Киква?
— Помнишь моё погоняло, Серый! Повод? — Виктор, видимо, растерялся. Он катился на волне своего восторга, а оказалось, что людям надо рассказывать, отчего у него такое хорошее настроение. — Ну да, точно! Есть повод, есть! Там расскажу, на берегу! Давай, собирайся, через час встречаемся!

Я сказал отцу-матери, что постараюсь не задерживаться, однако на всякий случай добавил:

— Но когда приду — не знаю, только вы, пожалуйста, не беспокойтесь за меня.

Я пошёл на реку теми улицами и переулками, какими ходил купаться в детстве. Вспоминал.

Витька Власов весёлый и смышлёный парень, он всегда аккуратно выглядел, был даже педантом — всегда подстриженный, отглаженный-почищенный — и сейчас такой же. Из всех школьных предметов уважал только трудовое воспитание, с удовольствием работал на всех станках, с таким же удовольствием возился с рашпилями-напильниками, у слесарных тисков или у столярного верстака с рубанком и стамесками. Был самым любимым учеником трудовика и собирался учиться до аттестата — в последних классах начиналось машиноведение, когда юношам на выбор предлагалось изучать грузовик или трактор, которые стояли в школьном гараже. Ещё и права обещали, при хорошей оценке на экзамене. Но дёрнул его чёрт пошутить над трудовиком — единственным учителем, который стоял за него горой перед завучем и директором! Мы все над трудовиком подшучивали, когда он позволял себе в отдалённой от учительской мастерской выпить, не дожидаясь вечера и даже обеда. Но шутки были добрые, чаще всего выводили Ивана Емельяновича на воспоминания о его долгой и насыщенной жизни. Особенно любили слушать его рассказ в лицах о том, как он, когда-то авиационный техник, устранял поломку где-то снаружи самолёта прямо во время полёта.

А вот Витька пошутил с ним жестоко — предложил совсем уж оболтусам прибить учительский портфель, в котором лежали только бутерброды, к верстаку и сложить в него тяжёлые рашпили. Со звонком Иван Емельянович легко дёрнул свой портфель, чтобы побыстрее удалиться к себе в каморку, где в тот день его уже истомился ждать наш второй самый любимый учитель — физрук. Тот к утру вернулся с вечерней рыбалки и дожидался компании немного поправить здоровье. Портфель не поддался, Иван Емельянович дёрнул сильнее, портфель сорвался со шляпки маленького гвоздя, тяжело ударил хозяина куда-то в область живота, а потом и по ноге — Иван Емельянович оказался не готов к тяжести портфеля, выронил его.

— Кто придумал эту дурацкую шутку? — спросил учитель.

Витька понял, что придумал действительно дурацкую, злую шутку, и даже не подумал отпираться:

— Я.

Иван Емельянович был огорошен. Он не стал устраивать никаких разборок, он был до слёз огорчён поступком любимого ученика. Дружба у них закончилась, Витьке стало незачем исправлять оставшиеся двойки, это было условием директора: честно исправляешь «неуды» — тогда остаёшься в школе. И он ушёл «с неполным средним» с другими двоечниками и хулиганами.

Я же получил аттестат, отучился в далёких краях в университете и вытянул счастливый билет — работать приехал в большой, но очень уютный город. Родительское село было с ним не сказать, что рядом, но много-много ближе того города, где живу теперь.

Вспомнил я и одноклассника Мотыля. Мотыль тоже, как и Витька, плохо учился и тоже, как и Витька, не из-за умственной неразвитости, а исключительно из лени или, как теперь идиотски выражаются, из-за того, что взрослые не сумели мотивировать его к учёбе. Мотыль — странное прозвище, даже и обидное. Его так ещё в первом классе обозвали. Класс шёл на прогулку в ближайшую к школе рощу. Мы все оставались на продлёнку, и после обеда, может быть за отсутствием спален, вместо дневного сна у нас была прогулка «на природу». Юрка — упитанный, даже и толстый мальчуган, который ловчее всех нас лепил маленькие фигурки из пластилина, — в тот день в школу не пришёл. Из дома вышел, а до школы не дошёл — передал через кого-то учительнице: мол, заболел, возвращаюсь домой. Каково же было удивление учительницы (и наше тоже), когда мы увидели «больного», купающегося в огромной майской луже! Это была даже не лужа, а целый пруд в маленьком овраге. Прудик собирался из талых вод и доживал до середины лета. Юрка, раздевшись до трусов, плавал в этой луже, нырял на дно, выныривал, отфыркивался — блаженствовал. Вода была совсем не тёплая, и Юрка уже заметно покраснел.

Мотылём его назвал Витька, который вместе с отцом приходил на этот прудик копать личинок комаров — длинных красных червячков для рыбалки. Эти червяки называются «мотыль». В прудике только они и водились, больше ничего живого там никогда не было, а теперь вот появилось — Юрка Новиков. У Витьки совместились две картинки — красные червячки и красный одноклассник, — и он крикнул: «Мотыль!» С того дня и на всю жизнь к Юрке приклеилась кличка Мотыль.

Витьку же ещё в детском саду прозвали Киквой, потому что так он выговаривал слово «тыква». К школе он уже правильно называл этот овощ, однако прозвище прилипло тоже надолго. Оно к нему здорово подходило. У Витьки крупная голова и большие тёмные глаза на круглом лице — ну точно тыква на Хэллоуин! Этого иностранного слова тогда у нас ещё не было, но страшные головы из тыкв мы делали и, не дожидаясь 31 октября, развлекались с ними. Развлечение, собственно, было одно: поздним вечером, когда уже темно, постучать в чужое окно, спрятаться, приготовить фонарик, дождаться, когда хозяин или хозяйка подойдут к окну, и на вопрос «Кто там?» быстро поднять к самому их носу куклу из тыквы с зажжённым внутри фонариком. А услышав первые вопли, или визг, или отборный мат, быстро делать ноги.

И у меня в детстве, кроме привычного, от имени, — Серый — была кличка Палёный. Я не хотел носить новые валенки — они были почему-то волосатые, как будто с начёсом. Матушка уговаривала не капризничать, но я продолжал ныть. Тогда отец взял паяльную лампу и сжёг начёс. Валенки долго пахли жжёной шерстью, оттого и Палёный. Витька назвал меня Серым. Давно меня так никто не называл. Какая кличка, если много последних лет ко мне только по имени-отчеству обращаются! Но это там, где меня не знали мальчишкой. А дома — запросто. Взрослые люди — ведь под сороковник нам, а как пацаны: Серый, Киква, Мотыль. Нормально, когда кругом все свои…

В широкой лесопосадке, которая защищала село от шума железной дороги, я немного изменил маршрут. Мне захотелось пройти той тропинкой между деревьями, где в моём детстве все пацаны гоняли на велосипедах. Дошёл до «ям». Ямами мы звали череду небольших карьеров и природных оврагов, где мы накатали велосипедную трассу.

Я прошёл по ней и вдруг сообразил: а ведь этот круг — это же трасса для маунтинбайка! Трамплины не особенно разнообразные, контруклоны простенькие, но ведь и гоняли мы на обычных велосипедах.

Никому я не признаюсь, что только здесь, дома, я физически ощущаю, как расправляет свои крылья моя душа. Я так и не привык — за много-много лет! — к новому месту. Я уехал далеко от родных мест по просьбе жены. Она-то нездешняя — позвав её в свою жизнь, я взял на себя ответственность за неё. Я не сразу согласился уехать. Жена стала говорить, что на моей родине для неё «не климат», она постоянно болеет, что «может уехать и одна». Последнее заявление, конечно, было прямой подлостью — уезжала бы она уже не одна, а с нашим будущим ребёнком.

В своём «привычном» климате жена не стала меньше болеть. Я предложил юг, поехали присмотреться, но и там ей не понравилось.

Мы ещё пытаемся «строить дом», но, если честно, живём на грани развода, живём вместе единственно из-за ребёнка. Потому что это необходимо, чтобы у человека как можно дольше оставался полным комплект ближайших родных — мама-папа, дедушки-бабушки. А в идеале любому человеку хорошо бы иметь в своей жизни брата или сестрёнку, хотя бы одного. Но на это мы с женой уже не пойдём…

Дачных массивов на берегу реки заметно прибавилось после детства — я даже немного заблудился в их улочках. Но курган отовсюду был хорошо виден, я к нему, наконец, выбрался. В детстве у кургана было имя — Илбан. Что за слово? Поколениями, от старших пацанов к младшим переходила тайна: в кургане закопан клад! Чаще говорили о золотой колеснице сибирского хана Кучума. И каждое пацанское поколение одно или два лета своей жизни приходило с лопатами раскапывать курган. Работа на жаре быстро надоедала — пацаны бросали лопаты и уходили купаться.

— Надо с реки посмотреть! — оправдывали они свою лень.

Каждую весну большая вода уносила часть кургана. По нашим прикидкам, река размыла примерно треть Илбана — значит, на его вертикальной стенке, обращённой на воду, в любой момент может оказаться оголённой часть золотой колесницы или какого другого клада.

Вертикальный срез огромного кургана всегда оставался одинаково серым, ничто на нём ни разу не блеснуло, и легенда о кладе переходила к следующему поколению пацанов.

— Что, пацаны, золотую телегу пойдём искать? — пошутил я, подходя к небольшой компании.
— Давай, Серый, сначала посидим немного, а потом видно будет, — ответил мне Киква. — Всех узнаёшь?

Я поздоровался с Мотылём, его старшим братом, протянул руку незнакомому парню, помоложе нас:

— Сергей.
— Николай.

Он смущённо улыбался, по этой улыбке я вспомнил одноклассника Лёшку Сивкова.

— Это… — начал я тянуть, повернувшись к Витьке.
— Ну да! Младший брат Лёхи.

У Сивковых был большой, бестолково построенный дом. С каждым следующим ребёнком родители пристраивали к дому новую комнату. Детей было много, и когда дом приобрёл свой окончательный вид — с рождением последней дочки, — он напоминал муравейник. Не по гармонии постройки, конечно, а потому, что ориентироваться в нём могли только сами Сивковы, гости же путались в коридорчиках, лестницах, переходах.

— Николай, а ты в детстве золотую колесницу пытался откопать здесь? — кивнул я на Илбан.

Парень расхохотался:

— Да мы здесь с братьями самую глубокую яму выкопали, целый шурф. И не один — штуки четыре, по-моему. Нам и сестрёнки помогали. — Он погрустнел и добавил: — Очень уж скромно мы жили. Так хотелось разбогатеть, купить себе всего...
— Скоро разбогатеешь, нас держись!

Это сказал старший брат Мотыля. Он не хвастался и не врал молодому, обещая скорое богатство. Братья Новиковы крепко встали на ноги, за какой бизнес они ни брались — всегда оставались в хорошей выгоде. Вот и дачи они оба, а не только Мотыль, построили на реке. Не на самом берегу, а метрах в ста от воды, прорыли канал до реки и сделали причал прямо у своих домов. Недавно они затеяли новое дело — купили речной буксир, баржу и как раз собирались в своё первое плавание. Спускаясь вниз по Оби, они собирались торговать разными полезными товарами, а на обратном пути рассчитывали закупить по оптовой цене кедровый орех — шишки в тот год в тайге был добрый урожай. А ещё дикоросы, особенно брусника с клюквой. По прикидкам, даже среднеуспешный рейс обещал очень хороший навар. Младшего Сивкова они позвали к себе потому, что он профессиональный моторист и рулевой речного судна.

В детстве я мечтал стать капитаном дальнего плавания и завидовал сейчас этой компании друзей:

— А возьмите меня к себе шкипером! Или у вас уже есть кому за баржой присматривать?
— Да хоть капитаном, — пошутил Киква. — У нас все одинаково работают.
— Так, не будем пока о работе! — на правах старшего в компании распорядился Юркин брат. — Мужики, это тост, если вы не поняли!
— Эх, ребята, как же у нас хорошо!
— Киква, да хватит тебе уже! Третий день ты твердишь, как хорошо, да как хорошо у нас! Успокойся уже.
— Эх, ребята, да вы просто не представляете себе, как у нас хорошо!
— Ну и настрадался же ты в этой Германии, Витя!

Оказалось, Киква только что, три дня назад, вернулся из Германии, где прожил два месяца. Приехал на старом, но крепком ещё «БМВ». Его сестра несколько лет назад вышла замуж за натурального немца, перебралась к нему на жительство, там ей очень понравилось, и она начала агитировать родителей и брата переехать к ним в Германию. Только сейчас я узнал, что Витькина мать — из поволжских немцев, которых в Великую Отечественную войну, от греха подальше, переселили в Сибирь и Казахстан. Витька совсем не чувствовал себя немцем, несмотря на то что мать была чистокровной немкой.

— Ну и что, что моя мать немка? У нас в стране национальность по отцу ребёнку всегда записывали. Значит, я никакой не немец, а русский!
— Но и немецкая кровь в тебе говорит — ты ж с детства аккуратист, на трудах тщательнее тебя никто не работал.
— Наверное, что-нибудь да есть от матери, — согласился со мной Киква и рассказал о своей поездке в Германию.

Витькина мать несколько раз уже была в гостях у дочери. Всё ей в Германии нравилось, она всерьёз настроилась на переезд. Дело шло к старости, пенсия не ахти, работать в огороде всё тяжелее… Отец же Витькин и думать о переезде не хотел. Поначалу. Но вода камень точит — немецкая настойчивость супруги стала давать результаты. И нынешней весной отец поддался — согласился съездить в Германию, погостить у дочери, посмотреть страну. Один, сказал, не поеду, давай, сын, вместе.

И Витька с отцом два месяца гостили у немцев. Всю страну объехали — искали, видимо, что-нибудь похожее на Сибирь. Не нашли.

— Чтобы я там жил?! Никогда!
— Да ты не кипятись, скажи чётко, что там тебе не так?
— Да всё там не так! — Витька, понимая, что не может привести ни одного здравого доказательства, что в Германии русскому человеку, даже и немцу наполовину, жизни нет, сплюнул: — А! Вот там и плюнуть негде! — Разделся и поплыл на остров.

Расстояние до острова немаленькое, мы только к подростковой поре начинали перебираться на него вплавь, да и то в самый первый раз в сопровождении лодки. Лодка была нужна ещё потому, что обратно приплыть сил хватало не у всех, до последнего, конечно, держались, так, что иные начинали тонуть, — тут лодка и пригождалась.

— На остров держит.
— Может, просто искупается немного, остынет?
— Нет, точно на остров поплыл!
— Пойду моторку заведу на всякий случай, — сказал старший Новиков и поторопился за лодкой.

Юрка, Колька и я стояли на берегу — высматривали, много ли сил у Витьки, — а Юркин брат сидел в лодке с работающим двигателем. Витька доплыл до берега, подошёл к кустам облепихи, которые выросли там самосевом, начал есть созревшие уже ягоды.

— Питается.
— Сил на обратную дорогу набирает.
— А хорошо бы сейчас облепихи поесть, кисленькой…
— Она кисло-сладкая.
— Это смотря какой сорт! Есть и вовсе кислая, и вовсе сладкая.
— Смотри — куст ломает!
— Кто тут облепихи хотел поесть, ты, Серёга? Услышал тебя Киква.

Витька отломил большущую ветку облепихи, сплошь усеянную ягодами. Показалось, что он не только совсем не устал, но обратно плывёт даже быстрее. Ветку он перекидывал с руки на руку, иногда ложился на спину, отдыхал.

— Дотянет. Пойду лодку на место поставлю.

Витька вышел из воды, протянул облепиху:

— Угощайтесь!

Посмотрел на нас весело:

— Кто из вас за Германию тут топил? Почему я не хочу и никогда не буду там жить? Да потому, что там нет вот такого. — Он развёл руки.
— И облепиху там нельзя ломать.
— Да при чём здесь облепиха! — возмутился Виктор. — Хотя и это тоже. Нельзя. Да и у нас бы не надо, но можно, когда очень хочется. Другое там всё. Не наше. Чужое. — Он обратился ко мне: — Я ж видел, как ты мне удивился. А я там, в Германии, всех одноклассников вспомнил, каждый мне как брат стал.
— Там, может, и плохо, а бэху-то пригнал.
— Машины у них хорошие, тут сказать нечего. — Витька вдруг явно запечалился. Он закурил и спросил меня: — Ты не жалеешь, что уехал так далеко от дома?
— Жалею.
— А уехал-то почему?
— Дурак был.
— Ты хоть в родной стране остался.
— А ты что загрустил-то, Вить? Ты ж никуда не уезжаешь.
— Отца жалко. Он не сможет от матери отказаться — он её так любит, что я прям иногда завидую, каким счастливым можно быть с женщиной. И мать отца очень уважает. Уедет отец. Сколько он проживёт в этой Германии? Вот сестрёнка — не могла за русского замуж выйти! Из-за неё теперь всё наперекосяк пошло.

…Рыбачить мы в тот вечер не собрались. Просидели у костра до поздней ночи, нашли на небе Большую Медведицу, с трудом отыскали Малую (а больше-то никто из нас никаких созвездий и не знает) и ушли в дом спать. Вечером наступившего дня я напарился в натопленной отцом бане, на год вперёд наелся приготовленной мамой домашней лапши с домашней же курицей, а на следующее утро уже сидел в поезде, который вёз меня к любимой дочке и законной жене.

Прошла, наверное, пара месяцев, когда я узнал печальный конец истории с переездом Витькиных родителей в Германию. Отец его с тяжёлым сердцем согласился ехать. Дом в деревне они не стали «пока» продавать, чтобы отец мог обманывать себя мыслью, что ему есть куда возвратиться. Уезжали с двумя чемоданами. За домом обещал присматривать Витька. Накануне устроили проводы, пришли все соседи. Сначала сидели тихо, а потом разгулялись, все русские застольные песни перепели. При прощании многие слезу уронили, только не Витькин отец — тот будто окаменел. В аэропорт родителей с Витькой должен был отвезти Мотыль — Киква много последних дней был нетрезв из-за плачущей своей души. И говорить не находили о чём, пока ждали Мотыля. Тот подъехал и, не желая заходить в печаль брошенного дома, посигналил. Витька подхватил чемоданы, вышли из дома на веранду, и отец вспомнил русский обычай — посидеть перед дальней дорогой. Витька поставил чемоданы:

— Сейчас я стулья из дома вынесу!
— Не надо, сын. На чемоданы присядем.

Сели. Витька с отцом на чемодан побольше, мать рядом — на свой, дамский. Отец с чемодана уже не встал. Мгновенно умер. Тоска по родине оказалась сильнее любви к жене. Вот такой получился развод у Витькиных родителей. Я назвал его «развод по-немецки»…

Редактор: Ася Шарамаева
Корректор: Вера Вересиянова

Другая художественная литература: chtivo.spb.ru