Тринадцать секунд | Юлия Камильянова

Голуби ходили по улице так же, как и всегда. А на душе у Э. была пустота, она жила там грозно и чопорно, предупреждая о непредвиденных последствиях. Пустота как источник угрозы. Она лилась на Э. прямо с неба, обкрадывая солнечные блики, и не признавала то щемящее чувство, что только что зародилось, хотело остаться и даже осталось. Но Э. стремительно впустил пустоту. Она была привычна и отрицала язык голубей и язык кота, пришедшего погреться у тёплой спины хозяина. Пустота отрицала само тело Э., она отрицала и его душу. Душа молча грелась взглядом о походку утренних голубей, а она у них сумасшедшая — вкривь и вкось сначала, а потом прямо к цели, за мелькнувшим на мокром асфальте насекомым. В городе всего лишь прошёл дождь.

С Э. случилась странность. Когда тебе за сорок пять, кажется, что ты никогда уже не полюбишь. И вдруг какой-то взмах ресниц, улыбка, отражающая тёплые переливы души, складочка на юбке и слова, не написанные, а выгравированные на экране, обдают шквалом неожиданно пробудившихся чувств. И ты улавливаешь тонкий аромат — не алой розы, а нежного белого пиона, распахнувшего лепестки к солнцу. Э. не думал, что потеряет голову от присутствия женщины, заглядывающей в его глаза, чужой, лишней, но такой притягательной. Не думал, что мир вокруг прояснится и кот рядом с ней станет тёплым комочком ярко-рыжих лучей, а её рука окажется рукой «Весны» Боттичелли, неуверенно придерживающей складки своего наряда.

Сперва, после встречи, Э. решил не придавать значения этой странности, но она начала выбивать его из колеи. Хотя он по-прежнему выходил из дома в одно и то же время, добирался на работу, с работы. А служил он в библиотеке и привык к идеальной для него бумажной кухне, густо приправленной хозяйственными хлопотами.

Э. окончил библиотечный институт с целью создать идеал — библиотеку будущего и вложить в это все свои силы. Он был точен и въедлив от природы, у него были золотые руки, а любовь к книгам появилась, когда он прочёл «Двадцать тысяч льё под водой» и обнаружил в ней россыпи юмора и свою мечту. Капитан Немо стал его любимцем, а глубинные привязанности ко всему загадочному сделали его необычным мальчиком. В школе его не понимали и даже побаивались. Но в институте он нашёл своих людей, которые уловили эту творческую жилку — стремление улучшать, развивать, окультуривать. Он был талантлив в этом, как садовник, соединяющий два вида роз в намерении получить третий, более элегантный. Тонкость была присуща видению Э. Нельзя сказать, что он читал абсолютно всё. Ему достаточно было одного взгляда на книгу, чтобы понять, где её место на полке. Он любил книги как нечто нематериальное, что для него было понятнее, чем люди. Впрочем, к людям он был добр. Ценил каждого по-своему, дарил иногда излишнее внимание тем, кто обращался к нему как к библиографу и библиофилу. Э. мог привязаться к жизни сразу нескольких персонажей или авторов, которых читал нынче. Каждый день мир воспринимался им слегка по-другому: с точки зрения Улисса, Левина или Тура Хейердала, и он любил их всех. Собственные истории с Э. давно не приключались.

Пустота внутри выдвигала вопросы. Как же это могло произойти? Он стал восстанавливать в памяти день, приведший к той перемене, которая разрушила его геометрически выверенную реальность. А было так.

* * *

Э. привычно ехал в метро, он успел занять место и пролистывал рабочие документы. Наконец-то пришли новые стеллажи для книг, наконец-то привезут новые столы в обустроенный им читальный зал для подростков. Он заботился о том, чтобы там было современно, атмосферно, выбивал деньги, и ему их дали. Всё шло как по маслу, и ничего не отвлекало от предстоящего плодотворного дня. На душе было так, как всегда — тоскливо, холодно, и только что-то неуловимо отвлекало от привычных «правильных» мыслей. Он незаметно сквозь бумаги кинул взгляд вправо и увидел женские руки безупречной формы, набирающие текст на планшете. Зрение у Э. стало портиться не так давно, к его близорукости прибавилась небольшая дальнозоркость, и ему приходилось немного напрягаться, чтобы читать бумаги и смотреть в телефон. Да и привычки подглядывать за тем, кто и что пишет в своих гаджетах, у него не было. Но сейчас идеальной формы пальцы рук с многочисленными серебряными кольцами, набивали: «Если бы я могла присуждать Нобелевскую премию по литературе, я отдала бы её Александру Куприну за повесть "Гранатовый браслет". Именно такая вещь об ином понимании любви должна восхищать и быть принятой людьми, особенно молодыми, теми, кто ещё только открывается этому высокому чувству и готов к чистоте, жертвенности и бескорыстию. Я полюбила героя повести Желткова сразу, когда в первый раз прочитала этот текст, нелёгкий для понимания, но такой щемящий и искренний. Что же должен был пережить сам писатель? И почему я полюбила этот текст? Я расскажу вам об этом!»

Э. увлёкся и невольно повернул голову, чтобы взглянуть на хозяйку. Тонкий профиль, изящные очки в золотистой оправе, копна светлых вьющихся волос, нежные губы, ровный красивый нос и внимательные глаза, которые вдруг удивлённо посмотрели на него.

Э. редко заговаривал с кем-то в метро, но тут отвлёкся от своих бумаг и произнёс:

— Извините, я нечаянно подглядел вашу запись, — он кивнул на планшет незнакомки, — и увидел, что вы пишете о «Гранатовом браслете».

Голос, который он услышал в ответ, был нежным и глубоким.

— Это одна из моих любимых книг.

— Вы филолог?

— Совсем нет, но я люблю читать, книги — мой мир, и я хочу рассказывать об этом в блоге.

— Удивительно, — только и смог ответить Э.

— А вы тоже любите Куприна? — спросила незнакомка.

— Очень, и совсем недавно проводил о нём встречу с одним известным литературоведом.

— Правда? А где была эта встреча?

— В библиотеке, я работаю в библиотеке.

— Всё-таки Куприн пережил сам что-то подобное?

— Да, пишут, что возможно.

Э. должен был выходить. Он почти на военный манер достал из кармана пиджака портмоне, оттуда вынул визитку и протянул женщине.

— Эдуард. Меня зовут Эдуард, здесь мои координаты, буду рад видеть вас у себя.

— Спасибо. Так вы заведующий читальным залом?

Э. проехал свою станцию. Через десять минут его коллеги откроют читальный зал, а он в это время будет ехать в метро с...

— Светлана, меня зовут Светлана.

— Вы на работу?

— Да, следующая моя. Вы тоже выходите?

— Да.

В воспоминаниях Э. снова пережил эту яркую вспышку: чуть приглушённое октябрьское солнце заиграло на бледном лице незнакомки.

— Вы, как «Весна» Боттичелли…

— Надо же. Вы первый, кто говорит мне об этом. А сама я всегда чувствовала связь с ней. Симонетта…

— Веспуччи, да, она вдохновляла художника.

Переулки вокруг Садовой быстро сменяли друг друга.

— Вот я и пришла.

— Вы здесь работаете?

Массивная дверь из тёмного дерева, недавно покрытая лаком, должна была закрыться перед Э., но почему-то не закрывалась. И готовы были разлететься его бумаги, предательски торчавшие из папки, и ботинки, начищенные с утра, смотрели как-то одухотворённо. В пляс собирались пуститься по́лы плаща, развевавшиеся на ветру, что прилетел с востока и обещал потоки ливня с небес, которые пока были лазурно-голубыми. Э. взглянул на небо, потом на медную ручку двери, отразившую задорный солнечный луч, и плечи его вдруг расправились.

— Перед дождём самое яркое солнце. А давайте погуляем!

Э. не узнавал себя в этой картинке, что-то было в его образе, пришедшее из детства. Однажды в лагере он одним движением остановил массивные качели, на которых сильно раскачавшаяся девочка кричала от страха. У неё закружилась голова, и она не могла остановиться. А поблизости был только он, Э., не особо сильный мальчик, совсем не герой. Но почему-то он тогда резко вцепился в бешено расходившуюся железку и повис на ней изо всех сил. Качели остановились, и девочка перестала кричать.

Э. вспомнил, как взмах ресниц Светы прочертил чудесную линию-ответ на то долгое письмо, которое каждый пишет сам себе в поисках запоздалого счастья. А потом отправляет в конверте на несуществующий адрес для того, чтобы когда-нибудь, может и не в этой жизни, получить наконец-то:

— Да, давайте!

Э. задумался, стал вспоминать этот день и ясно увидел, как какая-то сила сверху управляла им. Этот день летел, как песня, которой суждено было быть спетой, но её до сих пор не пели. Как тёплая вечеринка друзей, которая всё время откладывалась и вдруг состоялась. Как мчавшийся по водной глади катер, который даже не знает, что нарушает общий покой, и талантливо раздвигает речные пространства, распугивая весёлых уток и пробуждая волны. А именно их ждут все дети на бережку, чтобы вскрикнуть и записать где-то в детской памяти: «Видел волны, дотронулся до них!»

* * *

В тот день они дотронулись до неба. Блаженные, гуляли по центру Москвы, перебирая улочки и храмы, сидели на скамейках и пили детскую газировку, как когда-то за три копейки. Кидали остатки пиццы смешным голубям и наблюдали, как те, сначала степенно, а потом, откровенно сражаясь друг с другом, поедали щедро рассыпанные крошки. И за это они приближались к людям и дарили тот особенный взгляд птицы в сердце человека: «Хочешь, я посижу у тебя на ладони, и это будет началом нашей дружбы?»

Эти прелестные картинки отпечатались в сознании Э., он смаковал их, и прихотливая верёвочка событий из его собственной жизни увлекала дальше.

Осень была очень тёплой, на солнце было почти восемнадцать градусов, а во дворах тень смешивалась с застоявшимся воздухом тесных подъездов — оттуда тянуло холодом. День просквозил их до самого нутра, а солнце, готовое к закату, вдруг закрылось пришедшими с востока тучами. Эдуард снял плащ и бережно накинул его на плечи продрогшей Светы. Самому ему было жарко, и он боялся, только бы не раскашляться прямо сейчас, не показать свою хворь. Но кашель всё-таки начался.

— Наденьте ваш плащ обратно. Вы болеете?

— Нет-нет, ничего страшного. Это бывает, но быстро проходит, — пытался отбиваться Эдуард, но кашель только усиливался.

— Дождь, вот-вот пойдёт дождь… Вам бы в тепло. Может, разойдёмся по домам? Где вы живёте?

— Я как раз недалеко. Я могу пригласить вас на чай, — Эдуард не мог остановиться.

— Да, пойдёмте к вам на чай.

* * *

Кашель быстро прошёл и не возвращался до конца вечера. Они долго согревались чаем на кухне, а потом переместились к книгам.

— За что вы любите книги? — припомнил Э. вопрос Светы.

Э. любил книги за бестелесность, за причастность к Знанию и блаженству. Он забывался, погружаясь в слоистые тексты, пел вместе с ними многоголосые арии, представлял себя на месте странных персонажей. Настоящий его мир был чётко устроен и однозначен. И вползи туда малейшая складочка необычного, нерядового, Э. вскрикнул бы и понёсся обратно в свой тихий, чуть захламлённый угол. В свой мир с двумя цветками на покрашенном белёсой эмалью подоконнике, с односпальной кроватью, тщательно подобранным ортопедическим матрасом и покрывалом тёмно-фиолетового цвета, с книжными полками, шкафами и рыжим котом. Любимые книги Э. были вправлены в специально заказанные обложки, и несколько полок сияли золочёными переплётами, а названия их можно было прочесть, только открыв книгу.

Бестелесные, но до дрожи живые в скромных небольших руках Э., напоминавших стебли бамбука. Когда эти руки соединялись со страницами книги, происходило что-то вроде волшебства: вместе с раскатистыми словами Э., сплетавшимися в тонкую сеть, из-под подушечек пальцев возникали персонажи, собирались их костюмы, оживали пейзажи, реки, озёра, города — целые миры. Взгляд Э. менялся — вместо обычной сероватой хмурости он сиял.

— А помните у Верлена?
И в сердце растрава,
И дождик с утра.
Откуда бы право
Такая хандра?..

— О, дождик желанный,
Твой шорох — предлог
Душе бесталанной
Всплакнуть под шумок.

Э. вторил Свете и разглядывал её лицо, лучившееся в огнях отражённых уличных фонарей в полутёмной, наполненной играющими бликами от цветных стёкол комнате.

Цветные стёкла Э. специально вставил в шкафы, и они составляли мозаичные узоры, напоминающие витражи в католических храмах. Душа пела в свете их переливов.

— Прелестный Верлен, такой щемящий, — Света смотрела в окно, и взгляд её немел и наполнялся грустью. Она была такой весёлой на улице, столько смеялась и отвечала на остроты Э., а сейчас притихла и немного осунулась. — А вот и он!

Эдуард открыл перед ней любимый томик Верлена и заметил, как взгляд её прояснился.

— А вот и Куприн.

Э. захотел восстановить сейчас эту сцену и подошёл к книжному шкафу, где показывал Свете девятитомник Куприна, и припомнил свой вопрос:

— Что вас, Света, так зацепило в «Гранатовом браслете»? Почему именно эта повесть? Ведь она довольно странная с точки зрения разумного человека?

— Кокон. Желтков сломал кокон Веры. Она жила, как во сне. Не любила, ничего не берегла, у неё всё было, и одновременно не было ничего.

Э. напрягся.

— Неужели ничего не было?

— Мне знакомы её чувства, я жила так больше десяти лет, пока не поняла, что закрыла для себя ворота любви. Но полюбить уже не смогла. У меня всё было, муж обожал меня, я была окружена заботой, но ценности этого я не понимала.

— И? В вашей жизни появился Желтков?

— Нет, не так драматично. Хотя… Просто однажды я проснулась и поняла, что умираю.

— Даже так?

— Да, мой кокон разбила я сама. Мы развелись, и я до сих пор считаю это своим спасением.

— А как же самоубийство Желткова? Его никогда не забудут ни Вера, ни её муж и будут жить с вечным чувством вины.

Света оторвалась от страниц книги, которую перелистывала, и произнесла довольно резко:

— Но он не мог поступить иначе… Разве вы не понимаете? Он как самурай. Для него нарушение покоя Веры было нарушением долга. Он же служил ей. А тут как будто совершил ошибку и должен был расплатиться.

— Хм, я не думал об этом в таком ключе…

Света отошла от Э., чтобы убедиться, что он точно слышит и понимает её, посмотрела в окно и уверенно продолжила:

— Да, Куприн создал необычного героя. Мне именно таким показался его безумный мир: он весь заточен на служение, и если в служении что-то не так, значит, дальнейшая жизнь невозможна. Тут много всего, и, конечно, я против самоубийства. Куприн, как мне кажется, пытался донести до читателя иное понимание любви.

— Да, я понял, только вышло у него это как-то абсурдно, что ли. Нужно быть философом, чтобы понять Желткова.

— Я не философ, не нужно быть философом. Нужно просто быть свободным… Об этом я и хочу написать в своём блоге.

После этой фразы Э. взглянул на мерцавшие в полумраке глаза Светы и безотчётно провёл рукой по её волосам.

Проводив Свету до метро, он взял её руки в свои и не мог отпустить. Её прикосновения, то, как она смотрела на ставшего дурашливым Э., как она неловко обхватила его руку и прижалась к ней и как он сам в ответ обнял её и не хотел отпускать — теперь всё это мелькало в сознании Э. и оказывалось одним из лучших воспоминаний в его жизни.

Он очень хотел проводить её, но она переживала из-за его кашля. И сейчас в памяти Э. мелькали двери гремящего состава, в которые он хотел заскочить со Светой, а они захлопнулись. Окружающие снова бездушно пошли по своим делам, хотя казалось, что до этого они все смотрели на двух взрослых людей, как в кино, нежно державших друг друга за руки.

Когда Э. вернулся в тот вечер в свой уютный мир, за окном немедленно пошёл сильный ливень. Э. подумал: «А как же Света, как добралась она до дома?» Он хотел позвонить, но понял, что даже не взял её номер. Дождь начался в его сердце. Шли дни, и вокруг ничего не менялось. И кашель вернулся.

* * *

На пятнадцатый день вечером Эдуард вышел из дома и направился к метро. Чёткого плана не было, просто пустота выгнала его из дома. Вокруг была холодная мокрая осень, а в метро осталось тепло Светы, которое он не мог больше игнорировать.

Он стоял на станции, в том самом месте, где две недели назад держал за руки эту женщину и говорил что-то высокое, выпрыгнувшее прямо из сердца. Высокое перепрыгнуло в её пульс, и теперь, в мыслях Эдуарда, должно было двигаться по чётко организованному кругу — к нему навстречу. Пульс запотевших окон вагона, остановившегося перед ним, оттаивал и рисовал прихотливые узоры их будущего: много света золотистых волос, нежность боттичеллиевских рук, голос, глубокий и иногда сбивчивый — большие и крохотные события его настоящей жизни, в которой он был главным героем.

Запотевшее стекло не позволило Эдуарду разглядеть её смех. Тринадцать секунд её лица в стекле, собравшем десятки жизней вместе, тринадцать секунд нерассмотренной нервной улыбки, тринадцать секунд, запрятавшиеся в тонюсенькую ниточку пульса.

Светлана вдруг почувствовала, что нужно выйти из вагона именно сейчас, на этой станции, где две недели назад жилочка на её запястье наконец-то стала счастливой.

— Вы что, выходите?! А раньше нельзя было пошевелиться?! — дама в чёрной кожанке с сиреневой чёлкой не готова была подвинуться.

— Раньше? Раньше я не знала, что хочу выйти. Да, всё уже…

Света нервно засмеялась, когда двери захлопнулись. Ей вдруг стало трудно дышать, ниточка пульса забилась, как отсчитывающий время судьбы метроном, в ногах появилась чёртова слабость, и она стала оседать на пол. Чьи-то руки подхватили её, усадили на нагретое сиденье, сняли очки, чтобы они не разбились, и кто-то поднёс к её носу спиртовую салфетку, а потом вывел из вагона. Её спрашивали, где она живёт, а она знала только, что в космосе предыдущей станции осталось что-то самое необходимое в её жизни.

Оправившись, Светлана поблагодарила спасителей. Убедив их, что с ней всё в порядке, она перешла на противоположную сторону станции, села в вагон с запотевшими стёклами и через три минуты оказалась на станции «Аэропорт». Тревожно вздыхая и близоруко щурясь, она стала всматриваться в мельтешащую толпу, чтобы сквозь гомон метро скорее ощутить спиной, чем услышать мужское громкое сбивчивое: «Свееета!» И понять, что время теперь живёт здесь, и оно остановилось.

Редакторы: Ирина Курако, Софья Попова

Другая художественная литература: chtivo.spb.ru