ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА. Часть 6. Шаг в бездну.

Напряжённость на Балканах достигла апогея 28 июня 1914 года, после убийства эрцгерцога Франца Фердинанда Гаврило Принципом. Австро-Венгрия обвинила в этом Сербию, что привело к Июльскому кризису — попытке избежать конфликта дипломатическим путём. Австро-Венгрия объявила войну Сербии 28 июля. Россия объявила о защите Сербии, и к 4 августа, система альянсов втянула в войну Германию, Францию и Британию с их соответствующими колониями. 23 августа 1914 года, Япония объявила войну Германии. В ноябре, Османская империя, Германия и Австро-Венгрия образовали блок Центральных держав. 14 октября 1915 года к блоку присоединилась Болгария, объявив войну Сербии. В апреле 1915 года, Италия перешла на сторону Великобритании, Франции, России и Сербии, образовав блок Союзников в Первой мировой войне. К ним в августе 1916 года присоединяется Румыния. 6 апреля 1917 года в войну на стороне Антанты вступила США, а 2 июля того же года и Греция.

1.Июльский кризис.

28 июня 1914 года, Гаврило Принцип совершил свое приобретшее всемирную известность убийство. На тот момент предчувствие огромной войны уже нависло над Европой, но признаки грядущей катастрофы для многих оставались абстракцией до самого последнего момента, когда маховик войны начал раскручиваться с неумолимой быстротой и мощью.

Русская печать поначалу взволнованно описывала подробности трагедии. Газетчики отчаянно старались добавить в свои статьи подробности, перевирая имена убийц, обстоятельства события, и помещая на первые полосы портреты покойного эрцгерцога. Но уже через несколько дней пресса вернулась в обычный ритм. И хотя Сараево продолжал бурлить, сербы бежали из города, опасаясь за имущество и жизнь, а на улицах балканского города появились пулеметы, эти ужасы не нарушали общей гармонии. Империя жила своей жизнью. Проблемы грязелечебниц уютного Славянска, выступление молодого, никому не известного поэта Багрицкого, успехи и неудачи рисковых авиаторов и традиционные летние соревнования по бегу в тулупах, интересовали репортеров более, чем гибель чужого принца. О бряцании оружием со стороны австрийских военных, «Новое время» сообщало с беззаботной приставкой «будто бы».

Генерал Алексей Брусилов, в июле 1914 года отдыхал с женой в Киссингене, что во Франконии. Узнав об ультиматуме, который выдвинула Австрия Сербии, Брусилов срочно собрался домой. Курортники посмеивались над чрезмерно, как казалось, обеспокоенным полководцем, заявившим, что он не желает попасть в число военнопленных. «Никакой войны быть не может, а то мне дали бы знать!» — наивно воскликнул князь Юсупов. Но люди, принимавшие ключевые для Европы решения, считали иначе. События июльского кризиса 1914 г, приведшие мир к войне, были во многом схожи с теми, которые предшествовали боснийскому кризису 1908 г, но развязка его оказалась совсем иной, чем та, на которую, возможно, рассчитывали те, кто стоял за этими событиями. Убийство эрцгерцога Франца Фердинанда, наследника австро-венгерского престола, было не рядовым уголовным преступлением, а политическим убийством, совершенным по заданию запрещенной на территории Австро-Венгерской империи организации «Млада Босна» при косвенном участии чинов сербской полиции и разведки. Именно исходя из этих обстоятельств и был составлен в Вене ультиматум Белграду.

Идея предъявления подобного ультиматума Сербии была не новой. Еще в период первого боснийского кризиса 1908 г. в австрийском МИДе витали такие идеи, но тогда прибегать к ним не пришлось: Сербия с Россией отказались от дальнейшей тяжбы с Веной по боснийскому вопросу, и боснийский вопрос вскоре был снят с политической повестки дня. Однако идея с ультиматумом не была забыта (по крайней мере, в Вене); ее лишь отложили для подходящего момента.

В глазах официальных лиц Австро-Венгрии, серьезной уликой было даже то, что правительство Сербии не скрывало своих притязаний на земли империи и поддерживало сепаратистскую агитацию среди жителей ее южнославянских провинций. Впрочем, австрийская полиция задержала и допросила лиц, подозревавшихся в совершении этого преступления, включая самого Принципа. Основываясь на данных следствия, 23 июля 1914 г., правительство Австро-Венгрии предъявило Сербии ультиматум, состоявший из 10 пунктов:

1. Запретить издания, пропагандирующие ненависть к Австро-Венгрии и нарушение ее территориальной целостности.
2. Закрыть общество «Народная оборона» и все другие союзы и организации, ведущие пропаганду против Австро-Венгрии.
3. Исключить анти-австрийскую пропаганду из народного образования.
4. Уволить с военной и государственной службы всех офицеров и чиновников, которые занимаются анти-австрийской пропагандой.
5. Допустить к работе на территории Сербии государственные службы Австро-Венгерской империи для прекращения любой анти-австрийской деятельности.
6. Провести расследование против каждого из участников Сараевского убийства с участием в расследовании австрийского правительства.
7. Арестовать майора Воислава Танкосича и Милана Цигановича, причастных к Сараевскому убийству.
8. Принять эффективные меры для предотвращения контрабанды оружия и взрывчатки в Австрию, арестовать пограничников, которые помогли убийцам пересечь границу.
9. Дать объяснения насчёт враждебных к Австро-Венгрии высказываний сербских чиновников в период после убийства.
10. Без промедлений информировать австрийское правительство о мерах, принятых согласно предыдущим пунктам.

Сущность ультиматума на взгляд С.Д. Сазонова была однозначна: «Достаточно заметить, что требования, как те, что в нём заключались, ещё никогда не предъявлялись ни к одной европейской державе и что принятие их Сербией в полном объёме, равнялось бы добровольному отречению от национальной независимости». «Новое время» в анализе ультиматума обращало значительное внимание на сущность великосербской программы: «Первый пункт ноты требует, чтобы белградское правительство осудило пропаганду, направленную против Австро-Венгрии, под этим словом подразумевается вся совокупность так называемых велико-сербских тенденций. Это есть сознание расового и культурного единства сербских племён - в чём и состоит вся сущность великосербских устремлений».

Предъявляя Сербии ультиматум, правительство Австро-Венгрии отнюдь не стремилось к развязыванию большой европейской, тем более мировой, войны. Оно лишь пыталось в обычной для нее в последние годы манере шантажировать Сербию угрозой войны, добиваясь прекращения враждебной Габсбургам пропаганды среди южнославянских народов и отказа от территориальных претензий к соседям. В случае необходимости, Австро-Венгрия была готова начать войну против Сербии и даже против стоявшей за ее спиной России. Но конфликт с державами Запада - Великобританией и Францией - не входил в планы австро-венгерского правительства. Правительство Сербии тем более не собиралось провоцировать мировой конфликт. Судя по всему, оно даже не придавало большого значения той реакции, которая должна была последовать с австрийской стороны на убийство в Сараево. Ультиматум застал сербское правительство врасплох — оно не ожидало столь решительного шага со стороны Австро-Венгрии.

Большинства министров даже не было в столице, одни разъехались на отдых, другие в избирательные округа. Глава правительства Н. Пашич гостил в деревне, с которой не было телефонной связи. Сообщение об австрийском ультиматуме ему доставил нарочный с ближайшей железнодорожной станции. У Сербии не было конкретных планов войны с Австро-Венгрией. Ярко характеризует настроения сербских руководителей, поступок престолонаследника Александра, который, не дожидаясь прибытия премьера в Белград ночью, явился в русскую дипломатическую миссию со словами, что он «возлагает все надежды на государя императора и Россию». Разумеется, Сербия не могла в одиночку противостоять австрийской агрессии. Но и Австро-Венгрия, учитывая военно-политическую обстановку в Европе, так же не могла самостоятельно принять решение о войне, пусть даже сугубо локальной. В этих условиях решающее значение имело то, какую позицию по отношению к событиям на Балканах займут основные европейские державы. В правящих кругах России шла борьба между сторонниками двух разных подходов к решению Балканского кризиса. Министр иностранных дел России, С.Д. Сазонов, с самого начала был сторонником мирного разрешения конфликта. Он предлагал передать спор между Австро-Венгрией и Сербией на рассмотрение конференции великих держав. Для этого Сербия должна была пойти на уступки Австро-Венгрии. В случае же, если бы она подверглась агрессии со стороны Австро-Венгрии, то ей следовало уступить силе, и вручить свою судьбу великим державам. Однако в России действовала и «партия войны», рупором которой являлся военный министр В.А. Сухомлинов. Он инспирировал появление в русской прессе серии статей, прямо намекавших на готовность России прибегнуть к силе для защиты Сербии от агрессии Австро-Венгрии. Император Николай II колебался между сторонниками обеих точек зрения.

В последних числах июля 1914 г., с официальным визитом в России находились президент Франции Р. Пуанкаре и премьер-министр Р. Вивиани. Они вели переговоры с Николаем II и высшими должностными лицами. Очевидно, большое внимание они уделяли текущему кризису в международной политике. Однако, о чем конкретно они договорились, что решили — по сей день
в точности не известно. Во всяком случае, позиция Франции по отношению к новому кризису на Балканах не внушала правительству России никакой тревоги.

Иное дело Великобритания, по поводу которой Сазонов еще весной 1914 г. саркастически заметил, что реальность Тройственного согласия «столь же мало доказана, как и существование морского змия». Вплоть до развязки июльского кризиса, британские дипломаты утверждали, что их правительство оставляет за собой право сохранить «свободу рук». Некоторые их них даже намекали, что в случае войны на Балканах, Великобритания «останется вне схватки». Лишь после того, как Австро-Венгрия направила Сербии ультиматум, британский министр иностранных дел Э. Грей допустил возможность вмешательства его страны в войну, если она все же начнется. Но и тогда многие его предложения и проекты звучали весьма двусмысленно.

Гораздо более определенную позицию в условиях июльского кризиса занимала Германия. Когда австрийское правительство поинтересовалось, что она будет делать в случае, если Сербия не примет ультиматум, а Россия поддержит Сербию, ответ был однозначным: «Германия выполнит свои союзные обязательства». Именно это заявил в начале июля кайзер Вильгельм II ответственному чиновнику австрийского Министерства иностранных дел. Вырванные из контекста слова кайзера звучат зловеще. Но ведь фактически речь в данном случае шла лишь о «маленькой победоносной» войне Австро-Венгрии против Сербии. Где та грань, перейдя которую, крупнейшие державы оказались неумолимо втянутыми в мировую войну? До тех пор, пока «управление кризисом» находилось в руках дипломатов и политиков, оставалась надежда, что противоречия будут разрешены мирными средствами. Но как только за дело взялись военные, на сохранение мира почти не осталось надежды. И державы Тройственного союза, и Россия с Францией, имели к 1914 г. заранее подготовленные, продуманные, выверенные до мельчайших деталей, планы развертывания своих вооруженных сил в случае большой европейской войны.

Эти планы были строго расписаны по времени. Сигналом привести эти планы в действие должен был стать приказ о мобилизации. Было точно известно (разведка не дремала), сколько каждому государству требуется времени для мобилизации и развертывания своих вооруженных сил на границе. Меньше всего времени для этого требовалось Германии — всего лишь 14 дней. Преимущество ей обеспечивали густая сеть железных дорог и эффективная организация. Чуть больше, 16 дней, должны были занять мобилизация и развертывание французских вооруженных сил. Еще больше времени требовалось Австро-Венгрии и остальным.

Наиболее растянутые сроки мобилизации и развертывания были у России. Лишь относительно немногочисленные войска первой очереди могли занять позиции вдоль германской и австрийской границ через 18 дней с момента объявления мобилизации. Для развертывания войск второй очереди требовалось 40 дней. Наконец, полностью завершить мобилизационные мероприятия Россия могла лишь в течение двух месяцев.

Следовательно, стоило только одной из держав отдать приказ о мобилизации, как автоматически запускался механизм войны. Другие страны не могли медлить ни дня: если они не успеют завершить мобилизацию и развертывание своих вооруженных сил до того времени, когда миллионные армии противника перейдут в наступление, считай, война проиграна. Поэтому мобилизация считалась во всех странах безусловным приоритетом по сравнению с другими вопросами внутренней и внешней политики.

Хотя Сербия из десяти пунктов ультиматума приняла все, кроме 6-го, ее ответ не удовлетворил императорское правительство. 28 июля 1914 г., Австро-Венгрия объявила Сербии войну, и уже на следующей день подвергла артиллерийскому обстрелу Белград. В этих условиях правительство России встало перед самым ответственным решением за все время июльского кризиса. О том, чтобы в очередной раз поддаться военному шантажу, как уже случилось во время Боснийского кризиса 1908 г., не было и речи. Вопрос заключался в том, можно ли принять меры военного противодействия Австро-Венгрии и избежать при этом войны с Германией.

Военный министр Сухомлинов и начальник генерального штаба Н.Н. Янушкевич, считая, что война с Германией неизбежна, настаивали на всеобщей мобилизации, тогда как министр иностранных дел Сазонов склонялся в пользу частичной мобилизации, направленной только против Австро-Венгрии. Николай II колебался. Он подписал сразу два приказа — как о всеобщей, так и о частичной мобилизации. 29 июля вечером он уже принял было решение, за которое выступали военные, но внезапно передумал.

Тем временем сам Сазонов, проведший ночь в переговорах, пришел к выводу, что война с Германией неизбежна, и рано утром 30 июля убедил Николая II подписать приказ о всеобщей мобилизации. Тем самым был запущен часовой механизм мировой войны. С этого момента ни Австро-Венгрия, ни Германия, уже не могли пассивно ждать развития событий: время неумолимо работало против них. 31 июля Германия в ультимативной форме потребовала от России отменить приказ о мобилизации. Не дождавшись ответа, 1 августа, она объявила ей войну, за несколько часов до этого приступив к мобилизации. Интересно, что вступление в войну Германии, мгновенно отодвинуло на второй план австро-сербский и австро-русский конфликты. Официально Австро-Венгрия объявила войну России лишь 6 августа, а союзным ей странам — и того позже. Начало немецкой мобилизации фактически не оставляло французам шансов. Им было хорошо известно, что немецкий план войны на два фронта («план Шлиффена») предусматривал нанесение первоочередного удара именно против Франции.

2 августа правительство Франции также объявило о начале мобилизации. Таким образом, приказ, отданный Николаем II 30 июля, дал толчок необратимым процессам, вызвавшим цепную реакцию во всей Европе. В тот же день, внезапным ударом Германия захватила Люксембург, одновременно потребовав от Бельгии свободного пропуска своих войск через ее территорию. Цель этих действий была ясна - получить возможность нанести удар во фланг основным силам французской армии, сосредоточавшимся южнее, на германской границе. Франция активно готовилась к отражению агрессии. Тем не менее, обе страны тянули с объявлением войны друг другу.

Подобно тому, как в 1870 г. Бисмарк не спешил объявлять войну Франции, не желая выглядеть агрессором, так и сейчас Вильгельм II хотел, чтобы Франция первой объявила Германии войну. И тогда, и сейчас, немецкому правительству было важно убедить своих граждан в том, что Германия не нападает, а защищается от иностранной агрессии. В эпоху всеобщей воинской обязанности и массовых армий, ни одно правительство Европы не могло быть безучастным к тому, как народ относится к войне — считает ли ее справедливой, оборонительной или захватнической. Но в 1914 г. правительство Французской республики не хотело повторять ошибку Наполеона III. По тем же соображениям, что и германское правительство, оно стремилось, чтобы ответственность за развязывание войны между обеими странами взяла на себя именно Германия.

В этой войне нервов Германия потерпела поражение. 3 августа она первой объявила Франции войну. Собственно говоря, большого юридического значения это обстоятельство уже не имело, поскольку не составляло труда истолковать начало французской мобилизации как враждебный акт и попытку напасть на Германию. Именно поэтому германское правительство, не вдаваясь в юридические тонкости, назвала войну против Франции и России оборонительной. Впрочем, точно так же поступили правительства всех других воюющих стран.

Однако Великобритания по-прежнему оставалась в стороне от войны. В Санкт-Петербурге, Берлине и Париже с тревогой и надеждой ждали известий из Лондона. А там все никак не могли принять решения. Не в последнюю очередь потому, что не могли найти подходящего предлога, чтобы вступить в войну на стороне Франции и России. Такой предлог Великобритании предоставила сама Германия.

В ночь на 4 августа, ее войска вторглись на территорию Бельгии, отвергнувшей германский ультиматум. Это и послужило основанием для британского правительства объявить войну Германии в тот же день. Великобритания была гарантом соблюдения договора 1831 г. о нейтралитете Бельгии. Британское правительство решило, что защита независимости и территориальной целостности этого государства является вполне достойным поводом, чтобы присоединиться к двум другим державам Антанты. Рейхсканцлер Бетман-Гольвег на прощальной аудиенции британскому послу выразил свое недоумение: неужели Великобритания собирается воевать с державой, только и помышляющей о дружбе с ней, ради какого-то «клочка бумаги»?

Вступление Великобритании в войну против Германии фактически превратило Тройственную Антанту, которая до сих пор была весьма аморфной группировкой, в военно-политический союз. Его создание было окончательно оформлено 5 сентября 1914 г., когда Великобритания, Россия и Франция подписали в Лондоне декларацию о незаключении сепаратного мира. Соглашения аналогичного содержания впоследствии были подписаны и с рядом других государств, присоединившихся к Антанте. Правда, Бельгия, вопреки своей воле втянутая в войну с Германией, формально к Антанте не примкнула. Получая от стран Антанты, прежде всего от Франции и Великобритании, материальную и техническую помощь, Бельгия воевала против Германии как бы самостоятельно.

2.На периферии.

Начало войны поставило перед Италией ряд сложных вопросов - прежде всего вопрос об участии в войне. Формально Италия входила в Тройственный союз и должна была выступить на стороне Германии и Австро-Венгрии. В то же время, итальянские интересы, особенно на Балканах и в зоне Восточного Средиземноморья, очень серьезно противоречили интересам Австро-Венгрии и Германии. Для Италии наиболее вероятным противниками были Австро-Венгрия и Османская империя, и вступление в войну на их стороне было для Италии весьма проблематичным.

Антонио Саландра, глава итальянского правительства в 1914—1916 годах, в своих мемуарах, посвященных периоду итальянского нейтралитета, отмечал, что уже в первых числах августа 1914 года от правительств Антанты поступило предложение выступить на их стороне. Начались переговоры, которые велись в глубочайшей тайне. 11 августа 1914 года в Италии был составлен первый проект договора, включающий условия, на которых Италия могла бы присоединиться к странам Антанты в их борьбе против Германии и Австро-Венгрии. Инструкции были направлены итальянским министром иностранных дел послу в Лондоне, чтобы последний сообщил их лорду Эдварду Грею, главе британского внешнеполитического ведомства.

Италия, согласно этому проекту, обещала, что «не присвоит ни одного из островов Эгейского моря, занятых ею в настоящий момент, дабы не нарушать территориальную целостность Турции». В то же время итальянское правительство явно не собиралось отказываться от островов, так как в этом же документе указывалось, что, «если территориальная целостность Турции будет нарушена, и другие великие державы получат какие-либо её части, Италия так же должна будет получить свою долю среди турецких провинций, омываемых Средиземным морем».

Одновременно, Италия вела переговоры и с Центральными державами, «чтобы добиться от них юридического согласия <...> на предъявление им в будущем требований о компенсациях за нейтралитет». Этому в значительной мере способствовали и военные успехи Тройственного Союза на ранних этапах войны. Италия продолжала интенсивные переговоры относительно толкования некоторых статей договора Тройственного союза, хотя первоначально нейтралитет Италии понимался в Берлине и Вене как ее автоматический выход из этого блока.

Отношение к действиям итальянского правительства было крайне негативным, они воспринимались как прямое предательство. По словам Антонио Саландры, в немецких политических кругах открыто говорили: «если Берлин и Вена выиграют, они непременно нападут на Италию».

В результате, итальянские дипломаты все же смогли добиться от Германии и Австро-Венгрии признания того, что объявлением нейтралитета она не нарушает своих обязательств в отношении Тройственного союза и, следовательно, остается его полноправным участником. Кроме того, им удалось добиться от Вены согласия вести переговоры о компенсациях в пользу Италии в случае приобретения Австрией каких-либо территорий на Балканах.

Позиция Японии в Первой мировой войне предопределялась общим вектором развития внешней политики Японии после революции Мэйдзи, когда в кратчайшие сроки произошла переориентация с политики самоизоляции на агрессию по отношению к соседним странам с целью завоевания источников сырья и рынков сбыта. К моменту начала Первой мировой войны, Япония различными путями установила полный контроль над Кореей, Тайванем, Ликейскими островами, Южным Сахалином и Курильскими островами. Дальнейшему расширению сферы влияния Японии в регионе препятствовало неминуемое столкновение с ведущими державами мира. С конца ХIХ в., Англия, Франция и Германия уже владели рядом территорий Китая на правах долгосрочной аренды. Накануне Первой мировой войны одной из наиболее актуальных проблем японской внешней политики являлось определение союзников. Сложность этого выбора определялась заключенными Японией международными договоренностями и возможностями присоединения владений европейских государств на территории Китая.

В пользу поддержки стран Антанты в Первой мировой войне, было существование двусторонних договоренностей между Японией и ведущими участниками «Сердечного согласия». Еще в 1902 г. Япония подписала договор о военном сотрудничестве с Англией, который был продлен через 10 лет. Отношения с Россией, несмотря на неудовлетворенность Японии итогами Русско-японской войны 1904-1905 гг. и наличие взаимных территориальных претензий, к началу Первой мировой войны значительно улучшились. По секретному соглашению 25 июня 1912 г., подписанному министрами иностранных дел Сазоновым и Мотоно, часть Внутренней Монголии к востоку от пекинского меридиана признавалась сферой влияния Японии, к западу от меридиана - сферой влияния России.

Однако Япония не торопилась поддерживать страны Антанты в войне, поскольку к 1914 г. накопилось множество англо-японских противоречий. В 1913 г. произошел инцидент в Нанкине, когда японские военные корабли, чтобы добиться новых уступок от китайского правительства, зашли на территорию английской сферы влияния. К моменту начала Первой мировой войны, у Англии не было уверенности, что Япония будет соблюдать свои договорные обязательства. В начале ХХ в. Англия поддержала Японию, чтобы ослабить своего традиционного врага - Россию, но теперь английское правительство не готово было делиться своими привилегиями в Китае с японцами.

С юридической точки зрения, Япония не была обязана вступать в Первую мировую войну на стороне Англии. В соответствии с договором 1902 г., Япония должна была поддержать Англию, только если бы было совершено нападение на британские владения в Азии. Но уже в августе 1914 г. посол Германии в Токио заверил, что немецкий флот не нападет на англичан в Восточной Азии, если Япония останется нейтральной.

Одним из наиболее значимых факторов выбора союзников в Первой мировой войне стала возможность отторжения зависимых территорий европейских держав в Китае. В этом плане владения Великобритании являлись более защищенными морским флотом, а подчинение сферы влияния Германии на территории Шаньдунского полуострова представлялось более простой задачей. В непосредственной близости от Шаньдуня располагалась уже фактически аннексированная Японией Корея, этот полуостров находился гораздо ближе к лакомому куску Китая - Маньчжурии, чем английский Гонконг.

Кроме того, для войны против Тройственного союза существовало и идеологическое обоснование. В Токио стали ссылаться не только на верность духу японо-английского союза, но и на старую обиду, когда после победоносной Японо-китайской войны 1894-1895 гг., Россия, Франция и Германия вынудили Японию уйти с захваченного ею Ляодунского полуострова.

Несмотря на то, что страны Антанты сыграли в этом «унижении» главную роль, острие пропаганды было направлено именно против Германии. Более глубокая идеологическая составляющая заключалась в стремлении Японии ликвидировать формально республиканский Китай и ослабить присутствие белых держав в Восточной Азии.

Начало Первой мировой войны было воспринято в Японии как шанс закрепиться в Китае, воспользовавшись связанностью рук Германии на двух европейских фронтах. 15 августа 1914 г. Япония послала германскому правительству ультиматум с требованием вывести немецкие военные корабли из китайских вод и передать Японии без всяких условий или компенсаций арендованную Германией территорию Цзяочжоу.

В это же время, японские военные корабли появились в китайских водах близ Шаньдуна, затем 23 августа 1914 г. обстреляли крепость Циндао и высадили десант на полуострове. Одновременно были захвачены и германские владения на островах Тихого океана - Маршалловых, Каролинских и Марианских.

Понимая неизбежность войны, младотурецкий триумвират пытался подготовить к ней страну. Поскольку османская армия показала себя весьма плохо в годы итало-турецкой и балканских войн, было очевидным, что нужны серьёзные военные реформы. Проведение реформ требовало средств, а для участия в войне нужны были союзники. Решением и первого, и второго вопросов, могла стать Германия, к которой склонялся триумвират. С немецкой помощью можно было попробовать вернуть утраченные владения.

Военные реформы действительно начались, и весьма серьёзную роль в их проведении сыграли германские инструкторы. Армия была организована по германскому образцу, улучшилось её техническое оснащение, большое внимание уделялось подготовке офицерского состава; в стране появились компетентные иностранные военные специалисты. Германская империя вложила немалые средства в развитие Османской империи, были улучшены старые, и построены новые железные дороги, построены различные стратегически важные объекты для османской армии. 2 августа 1914 года был подписан секретный германо-турецкий договор. Вложенных Германией капиталов не хватило, чтобы в короткие сроки подготовить Турцию к большой войне. После череды войн перед Первой мировой, у младотурков не осталось времени на проведение более глубоких реформ и модернизации экономики. У Османской империи не хватало живой силы, и при этом (при нехватке солдат!) были серьёзные проблемы с обеспечением армии.

Сомнения германского генерала и военного советника в Османской империи Лимана фон Сандерса по поводу вступления Турции в Первую мировую войну были оправданы, как и оправдан был германский оборонительный план для Османской империи, который, возможно, и предотвратил её преждевременное поражение. 28 июля Османская империя начала мобилизацию войск, хотя изначально заявляла о нейтралитете. 29 и 30 октября 1914 года, османские ВМС подвергли бомбардировке Севастополь и Одессу, а османское духовенство призвало к джихаду против Антанты. Османская империя была не готова к этой войне, и её правящие элиты об этом прекрасно знали. Однако, чувствуя ветер перемен в Европе, Османская империя не могла проигнорировать будущую войну, оценивая её как реальную возможность вернуть себе былое величие.

В результате Балканских войн возросла также политическая и стратегическая роль Греции на Балканах и в Средиземноморье. К началу Первой мировой войны, значительно вырос ее торговый флот, занимавший по объему своего тоннажа 11 место в мире. Под греческим флагом плавало 884 парусных судна и 475 пароходов, которые можно было встретить во всех уголках земного шара. Ежегодный экспорт увеличился с 90 млн драхм на рубеже XIX-XX вв. до 162 млн драхм в 1914 году.

Армия и дух нации находились на подъеме, и это еще больше разжигало стремления греков по всему миру к осуществлению их мечты о захвате Константинополя и присоединении выходящих к Эгейскому морю районов Малой Азии. Греция собиралась также отвоевать всю Западную Фракию, и претендовала на Северный Эпир (Южную Албанию).

Сбывалось пророчество российского посланника в Греции Е.П. Демидова о том, что скоро грекам понадобится не только луна, но и солнце. Венизелос, в разговоре с друзьями, состоявшемся после подписания мира, воскликнул: «А теперь обратим наши взоры на Восток!». Но не все разделяли воинственные взгляды премьер-министра Венизелоса, который ратовал за немедленное вступление Греции в Первую мировую войну на стороне Антанты. Международное положение страны в этот период было сложным. Оно характеризовалось непримиримыми противоречиями с соседними балканскими государствами, и прежде всего с Турцией. Прогермански настроенный король Константин был сторонником нейтралитета Греции для защиты вновь присоединенных территорий. Борьба между Венизелосом и Константином привела к серьезному расколу нации в годы Первой мировой войны, а споры между венизелистами (республиканцами) и монархистами продолжались весь межвоенный период и сильно ослабили страну. В результате, Греческое королевство к 1916 г. оказалось фактически расколотым на две части: Афины и ближайшие территории находились под властью короля Константина и прогермански настроенных деятелей, а в Салониках господствовали венизелисты — сторонники держав Антанты, создавшие свое Временное правительство. Весной 1917 г., под давлением Антанты, всё завершилось изгнанием Константина, коронацией его сына принца Александра, и вступлением Греции, последней из балканских стран, в войну на её стороне.

Начало Первой мировой войны застало Болгарию в тяжелой политической и экономической ситуации. Страна только что пережила свою первую национальную катастрофу, связанную с потерей десятков тысяч квадратных километров территории. Мирные договоры в Бухаресте (28 июля 1913 года) и Царьграде (Константинополе - ред; 16 сентября 1913 года) свели к минимуму уступки в Лондоне (17 мая 1913 года). Таким образом, великие человеческие и материальные жертвы, понесенные во время войн, не только не принесли национального объединения, но и существенно отдалили его перспективы. Новые сербские, греческие и румынские администрации, не уважая прав меньшинств, оговоренных в мирных договорах, развернули наступление против давних школьных и церковных прав болгар. Но большинство великих держав дистанцировались от этих проблем, небезосновательно подозревая царя Фердинанда в стремлении к скорому отыгрышу. Из первой балканской державы, Болгария вдруг превратилась в страну, окруженную сильными врагами. При этом Петербург стоял на про-сербских позициях.

Внутренняя политическая ситуация в стране также являлась предельно сложной. Общество было запутано и разделено. В нем витали и пророссийские, и антироссийские настроения, которые усиливались или ослабевали в зависимости от обстоятельств. На этом фоне, 4 июля 1913 года к власти пришло коалиционное правительство из Либеральной, Народнолиберальной и Молодолиберальной партий во главе с Василием Радославовым. Оно взяло курс на изменение ориентации внешней политики страны в сторону Берлина и Вены, хотя делало это очень осторожно.
Начало войны они первоначально приняли с энтузиазиазмом, и предприняли зондаж в Берлине о заключении союзного договора. Однако ответ о том, что Германия предпочитает политику нейтралитета Софии, быстро охладил эти агрессивные намерения. В новой ситуации, когда Греция и Румыния мобилизовали часть своих войск, ввиду опасности нового погрома, София была вынуждена объявить политику строгого нейтралитета. Несмотря на некоторые нарушения в пользу Германии (пропуск немецких солдат и военных грузов в Константинополь через территорию Болгарии), он строго соблюдался до конца 1914 года. В 1915 году Болгарское царство, следуя прогерманской ориентации Фердинанда, и стремясь присоединить всю Македонию, вступило в Первую мировую войну на стороне Германии, Австро-Венгрии и Турции.

3. «За веру, царя и Отечество!»

В русском обществе война вызвала настоящий взрыв энтузиазма, взрыв, превзошедший всякие ожидания. «Вернувшись в Петроград перед самым объявлением войны, — изумленно писал депутат Госдумы М.Родзянко, — я был поражен переменою настроения жителей столицы. — Кто эти люди, — спрашивал я себя с недоумением, — которые толпами ходят по улице с национальными флагами, распевая народный гимн и делая патриотические демонстрации перед домом сербского посольства? Я ходил по улице, вмешивался в толпу, разговаривал с нею и, к удивлению, узнавал, что это рабочие, те самые рабочие, которые несколько дней тому назад ломали телеграфные столбы, переворачивали трамваи и строили баррикады. На вопрос мой, чем объясняется перемена настроения, я получил ответ: — Вчера было семейное дело; мы горячо ратовали о своих правах; для нас реформы, проектируемые в законодательных учреждениях, приходили слишком медленно, и мы решили сами добиться своего. Но теперь, сегодня, дело касается всей России. Мы придем к Царю как к нашему знамени, и мы пойдем за ним во имя победы над немцами».

Исследователь Великой войны, Н.Н.Головин, подкрепляет впечатления депутата констатацией: уклонившихся от призыва в эти первые недели практически не было. Явка призывников приближалась к ста процентам. Это звучит поразительно. На мировую войну, обещавшую громадные сражения и тяжкие потери, призывники из всех социальных слоев и всяческого уровня достатка явились почти поголовно.

Знаменитый писатель Куприн к тому моменту вышел в отставку с военной службы и состоял в уездной приемной комиссии. По его словам, многие призывники отказывались от прохождения комиссии, заявляя, что они вполне здоровы и не желают отнимать у комиссионеров драгоценное время. Трудно даже представить, что эти самые люди через каких-то четыре года станут бросать фронт и убивать собственных офицеров. Но в те дни люди шли на фронт с полным энтузиазмом, психологически вполне готовые к войне. Общий порыв подхватил даже людей, настроенных по отношению к властям скептически, а то и враждебно. Энтузиазма не разделяли только большевики. Все остальные политические силы оказались едины в желании поддержать свою страну и армию. Даже эсеровский террорист Владимир Бурцев оставил свои революционные занятия и вернулся в Россию. На изумленный вопрос о причине он отвечал однозначно: «Мне хочется поскорее быть именно в России, в моём отечестве».

Что же до «системной оппозиции», то она тем более оказалась едина, Дума единодушно поддержала правительство в борьбе. «Какие события! Какие великие времена!» — записала в дневнике пианистка Вера Алперс. — «Сегодня прочла о заседании Государственной Думы. Слезы выступают на глаза. Какой подъем духа, какое великое соединение всех людей, недавних врагов. Как один человек поднялась Россия. Даже Пуришкевич убеждал какого-то редактора оставить евреев в покое!».

По стране шли митинги и манифестации с пением «Спаси, Господи» и «Боже, царя храни». Мобилизуемых встречали криками «Да здравствует русская армия!» и даже «Да здравствует война!». Во Владимире манифестанты с оркестром маршируют от резиденции губернатора к казармам Сибирского полка, распевая песни с царским портретом и знаменами.

«Вестник виленского Свято-Духовского Братства» гремел: люди оказались как бы «…перед раскрытой книгой русских судеб, перед лицом взволнованной мировой жизни в шуме и зареве исторических дней, исторических событий… Все личное и будничное отступает на второй план. Одно ощущение, одно сознание: я — русский, и вся моя душа, все мои думы — с Россией и о России… Народ уже „не безмолвствует“, он единодушно встал на стражу всеславянского мира. Где вчерашние забастовки? где химера „второй революции“? где подпольные шептуны? где наши нестроения? Все это исчезло, как „исчезает дым от лица огня“. Во всех русских устах одно решение — „война“, это не только решимость сверху, но и воля всего народа, всей России от Великого океана до Балтийского моря, от Полярного круга до пламенной Колхиды» …

Можно добавить также, что полиция Петербурга три дня с трудом удерживала толпу от разгрома германского посольства. Если с верой и мужеством все было в порядке, то военное строительство в России находилось не вполне в блестящем положении.

Практика невиданной войны опрокинула расчеты штабов и правительств всех стран, и Российская империя не оказалась исключением. Русско-японская война явилась холодным душем для армии, долгое время не ведавшей серьезного противника. Но все, что не убивает, делает сильнее: Мукден и Цусима дали русским военным много пищи для размышления.

Годы между японской и мировой войной армия интенсивно реорганизовывалась, подстраиваясь под требования современности. Последняя программа реформирования армии была принята в 1913 году. Войска должны были быть насыщены артиллерией, опробовать тактические нововведения, требовалось унифицировать организационную структуру. В этом состоянии перестройки армию и застал 1914 год.

Военный министр Сухомлинов задумал вполне разумную программу перестройки вооруженных сил, но начало войны пресекло все надежды на то, что ее удастся реализовать в спокойной обстановке. По сравнению с войной против Японии, был сделан огромный шаг вперед - удалось восстановить разгромленный флот; усилиями великого князя Александра Михайловича была сформирована мощная для того времени боевая авиация; изгнание из армии некомпетентных командиров после неудачной войны оздоровило армию в кадровом отношении.

Прогресс был впечатляющим, что признал и будущий противник. Начальник Генштаба Германии фон Мольтке констатировал: «Со времен войны с Японией военные приготовления России осуществили гигантский прогресс, наибольший по сравнению с чем-либо в прошлом».

И все же этого было недостаточно. Россия вступила в войну, имея довольно небольшой запас боеприпасов. Русские имели в среднем 850 снарядов на орудие при требуемых предвоенными выкладками 1500 (в действительности же потребовалось еще больше). Недоставало тяжелой артиллерии, пулеметов, прочего военного имущества. Подчеркнем, это не было уникальной ситуацией: Британия, Франция и иные участники войны также вскоре обнаружили, что потребности фронта обгоняют самые смелые расчеты.

В случае с Россией, положение осложнялось еще одним обстоятельством: империя продолжала оставаться в значительной степени аграрной. Урбанизация еще только шла, превращение страны в промышленного исполина было в самом разгаре, но еще далеко от завершения. Доля промышленных рабочих в населении была не очень велика, поэтому ситуацию оставалось исправлять более глубоким, чем в иных странах, переводом на военные рельсы всей экономики.

Уже в июле специальным законом отменили обмен кредитных билетов на золото. В августе был запрещен экспорт угля, руды, кокса, ряда других товаров. Ограничивались стачки — бич производства до войны. В начале сентября, заводы, производившие любую продукцию для нужд армии, были обязаны исполнять военные заказы вне очереди. Более того, предусматривалось изъятие в распоряжение правительства фабрик, не справлявшихся с военными заказами.

Мобилизация шла неотвратимо, и вскоре 85% всех рабочих страны уже обслуживали военные заказы. Объем машиностроения и металлообработки рос на несколько процентов в месяц. И это — в условиях массового призыва рабочих на фронт. Такая мобилизация неизбежно должна была позже сказаться на снабжении тыла. И все же в момент, когда судьба государства была поставлена на кон, промышленность смогла сделать мощное усилие. Уже 10 августа Русская ставка посылает приказ Северо-Западному фронту: «Германия направила свои главные силы против Франции, оставив против нас меньшую часть своих сил. Необходимо в силу союзнических обязательств поддержать французов ввиду готовящегося против них главного удара германцев. Армиям Северо-Западного фронта необходимо теперь же подготовиться к тому, чтобы в ближайшее время, осенив себя крестным знамением, перейти в спокойное и планомерное наступление».

17 августа, когда на Западном фронте громыхали залпы Приграничного сражения, русские войска вступили в Восточную Пруссию. Еще прежде того, в Германию вступили передовые отряды кавалерии для прощупывания германских позиций и разведки. Люди еще не полностью осознали, что находятся на войне. Отряд гусар под командой ротмистра Владимира Литтауэра был обстрелян возле приграничной немецкой деревушки.

Услышав странные свистящие и чмокающие звуки, унтер-офицер вопросил командира: «Что это такое, ваше благородие?». «Полагаю, это пули», — беспечно ответил Литтауэр. Лишь некоторое время спустя, когда к всадникам прискакал вестовой, раненный в грудь, и сообщил, что уже несколько человек отправлены в госпиталь после стычек с германцами, а один ротмистр убит, молодой гусар осознал, что игры кончились.

Игры действительно кончились. Русская армия пересекала границу и входила в Германию.

Для Российской империи в полную силу началась война.

Её последняя война.