ПЕШКОМ ПО ШПАЛАМ
Владимир Алексеевич Гиляровский (26.11.1855–01.10.1935) – известнейший журналист, писатель, поэт, беллетрист, краевед. Читатели всего мира знают его как автора, пожалуй, главной книги о Москве конца XIX – начала ХХ века – «Москва и москвичи: очерки старомосковского быта».
Гиляровский, могучая русская натура, словно бы вобрал в себя черты и лесковского «Очарованного странника», и горьковских, и некрасовских персонажей, и всех извечных русских странников вообще, ищущих правды жизни и желающих прочувствовать ее во всех проявлениях. Именно на богатом знании жизни, которое дается только подобным уникальным опытом, держится читательский кредит доверия и неослабевающий интерес к его книгам, который не иссякает вот уже более века.
Биография Гиляровского, насыщенная путешествиями по России, бесконечными переменами мест и видов деятельности, известна нам главным образом с его собственных слов, а точнее из книг «Мои скитания», «Записки москвича», «Друзья и встречи».
Рязанцам, конечно же, особенно интересны страницы жизни В.А. Гиляровского, напрямую связанные с нашим городом. Главу «Пешком по шпалам» из книги «Люди театра» автор посвятил воспоминаниям о своей службе в Рязанском театре, где он в сезон 1874–1875 г. служил помощником режиссера под псевдонимом «Луганский». В Рязанский театр Гиляровский попал после работы в театрах Тамбовской губернии вместе со своим другом, суфлером Семёном Андреевым-Корсиковым. Гиляровский пишет об этом так: «Андреев-Корсиков сманил меня в Рязань, куда получил ангажемент, и мы с ним зашагали по шпалам из Кирсанова (уездный город в Тамбовской губернии – Прим. ред) в Рязань, ночуя под ставками снеговых щитов, сложенных избушкой, закусывали на станции всухомятку и баловались чайком у путевых сторожей».
Любопытно, что от станций товарищи держались подальше, поскольку оба были без документов, вместо которых на руках имелось несколько афиш с их псевдонимами.
По-театральному комично описание остановки путешественников в Ряжске: они были вынуждены ночевать в здешней гостинице, поскольку начались сильные дожди, а обувь и одежда пришли в негодность: «Хозяин, видя наши костюмы, на другой же день стал требовать деньги и уже не давал самовара, из которого мы грелись простым кипятком с черным хлебом, так как о чае-сахаре мы могли только мечтать. Корсиков днем ушел и скрылся, я ждал его весь день.
Наконец вечером ко мне стучат. Молчу. Слышу – посылают за полицией. Это единственно, чего я боялся, так как паспорта, как я уже говорил, никогда не имел и считал его совершенно излишним, раз я сам налицо. На улице дождь, буря, темь непроглядная. Я открыл окно и, спустившись на руках сколько можно, спрыгнул в грязь со второго этажа – и с тех пор под этим гостеприимным кровом более не бывал.
Корсиков оказался в Рязани, куда уехал с случайно встреченным приятелем; впрочем, за это коварство я ему благодарен: он меня стеснял дорогой своей слабостью. Весь мокрый, голодный, я вскочил на площадку отходившего товарного поезда и благополучно ехал всю ночь, только подъезжая к станции, соскакивал на ходу, уходил вперед и, когда поезд двигался, снова садился».
В Рязани каждый из друзей появился по отдельности, но сцена их встречи была достойна комичной сцены расставания: «Как бы то ни было, а до Рязани я добрался. Были сумерки, шел дождь. Подошвы давно износились – дошло до родительских, которые весьма и весьма страдали от несуразной рязанской мостовой.
Добрался до театра. Стучу. Заперто кругом. Стучу в первую попавшуюся дверь и слышу голос: «Какого там дьявола леший носит?» Клянусь: ангельское пение не усладило бы так мой слух, как эта ругань.
– Семён, отпирай! – гаркнул я в ответ, услышав голос Корсикова.
– Володя, это ты? – как-то сконфуженно ответил мой Корсиков, отпирая дверь.
– Я, брат, я!
Мы вошли в уборную, где в золоченом деревянном канделябре из «Отелло» горел сальный огарок и освещал полбутылки водки, булку и колбасу. Оказалось, что Корсиков в громадном здании театра один-одинешенек. Антрепренер Воронин уехал в деревню, сторожа прогнали за пьянство.
Обменявшись рассказами о наших злоключениях, мы завалились спать. Корсиков в уборной устроил постель из пачек ролей и закрылся кацавейкой, а я завернулся в облака и море, сунул под голову крышку гроба из «Лукреции Борджиа» и уснул сном счастливого человека, достигшего своей цели».
Восстановленный после пожара 1862 г. Рязанский театр переживал очередной период подъема: в апреле 1872 г. его сдали в аренду на 9 лет содержателю калужского театра В.П. Воронину. Гиляровский рисует портрет и дает исчерпывающую характеристику «тамбовскому хозяину», описывая его произвол по отношению к актерам и сравнивая его с героями «Хижины дяди Тома» Г. Бичер-Стоу: «Он был здоровенный, пузатый и усатый, с курчавыми волосами, с лицом цвета мулата и солдафонскими приемами. Бывший солдат, потом театральный буфетчик и, наконец, антрепренер. Как-то в иллюстрированном издании «Хижины дяди Тома» я видел картинку с надписью: «Замбо и Квимбо». Изображены на ней были два мулата с бичами в руках, и у каждого на сворке по огромному бульдогу.
Морды собак походили на их хозяев, а Воронин походил на обоих этих палачей, терзавших негров.
И обращался Воронин с хористами, статистами и театральными рабочими, как Замбо и Квимбо с неграми, – затрещины сыпались направо и налево, и никто не возражал. Со мной, впрочем, он был очень вежлив, потому что Андреев, отрекомендовав меня, сказал, что я служил в цирке и был учителем гимнастики в полку, а я подтвердил это, умышленно при приветствии пожав ему руку так, что он закричал от боли…»
К слову сказать, на иллюстрации Хаммата Билингса 1853 г. (а именно ее мог запомнить Гиляровский, поскольку только с этими иллюстрациями были выпущены первые издания и переводы «Хижины дяди Тома») никаких бульдогов нет, но накал страстей, видимо, позволил воображению писателя дополнить ими описываемую картину истязания.
Согласно нравственным законам литературы XIX в. произвол жестокого антрепренера Воронина не остается безнаказанным. Одним из лучших рязанских театрально-литературных анекдотов можно считать рассказ Гиляровского о недолгом торжестве справедливости: «Декоратором у него (В.П. Воронина – Прим .ред) служил сын известного чтеца П.А. Никитина, Адам Павлович Никитин-Фабианский. Человек талантливый, остроумный и озорной. Воронинскую дерзость он долго сносил молчаливо, но в конце концов отомстил жестоко.
Для какой-то пьесы, «Орфея в аду» или «Казни безбожного», задняя декорация изображала ад: кипели грешники в котле, черти подкладывали дрова, в середине восседал на троне сам Вельзевул со своей свитой. На репетиции декорацию осмотрели, все любовались, а Воронин даже поблагодарил художника.
Вечером спектакль. Сбор полный. На бенефис Воронина собралась почти вся администрация во главе с губернатором, седые баки которого выглядывали из губернаторской ложи.
Перед самым началом акта Фабианский с красками и кистью вертелся у занавеса и бросал наскоро штрихи то там, то тут. На него никто не обратил внимания. Наконец зычный голос Воронина: «Васенька, занавес!»
Длинный, в люстриновой со сборками поддевке, какую носили старообрядцы, в смазных сапогах, молодой человек, с пробором на середине головы, бесшумно поднял занавес, и под ярким светом рампы загорелась замечательная декорация ада.
Бешеные аплодисменты. Губернатор высунулся из ложи, взглянул и спрятался. Театр гудел.
Публика увидела двух губернаторов: одного в ложе, а другого (с такими же точно баками) заседавшего на декорации на троне Вельзевула... Как живого! Рыжий, с раздвоенной бородой полицмейстер кипит в котле, а огромный курчавый дьяволище, живой портрет Воронина, подкладывает под котел дрова. В следующем котле благообразный городской голова, а вокруг Вельзевула чиновничий и вельможный персонаж города... Кончилось это огромным скандалом. Губернатор приказал арестовать декоратора, но его не нашли, а утром узнали, что он с начала спектакля укатил из города».
Рязанским губернатором был в то время Николай Саввич Абаза (1837–1901), действительно имевший роскошные бакенбарды.
В.А. Гиляровский, помимо рассказа о театральном быте, нравах и истинно провинциальном репертуаре Рязанского театра, позволяет читателю составить представление о его труппе: «Славные в ней были люди, среди них имелись и крупные известности, как, например, Н.П. Киреев, его жена «гран-дам» Е.Н. Николаева-Кривская, актер-поэт Н.С. Стружкин, а нередко заезжали гастролеры из столиц. В числе последних была и служившая в Тамбове инженю Наталья Агафоновна Лебедева с мужем».
Заканчивает Гиляровский свой рассказ о пребывании в Рязани описанием своего ухода из театра после пощечины, которую от него получил антрепренер Воронин за жестокость в обращении с хористом Клюквиным. Точнее, это описание не ухода, а побега, поскольку документов у Владимира Алексеевича по-прежнему не было, а Воронин послал за полицией.
И снова удача! На пути «удирающему» попадается тот самый Васенька, который по просьбе антрепренера поднимал театральный занавес. Вася Солодов – сын богатого рязанского купца, семья которого держала в Рязани лесопилку и лесной склад. Гиляровский рассказывает нам историю жизни В.И. Солодова, доброго и честного молодого человека, увлекшегося театром, а через него – и литературой: «Театр был действительно его университетом: увидел, например, Вася драму «Борис Годунов» на сцене – сейчас Пушкина купил. После «Гамлета» – Шекспира выписал, после «Разбойников» – Шиллера приобрел и читал, читал». Вася уговаривает беглого актера переночевать в его доме, а наутро сесть на поезд.
Дом Солодовых расположен на пересечении улиц Сенной и Семинарской, и можно с уверенностью говорить о том, что именно здесь, неподалеку от театра – с одной стороны, и от вокзала – с другой, останавливался Гиляровский. Автор не жалеет хороших слов для описания характера Васеньки Солодова, человека, прощание с которым подводит светлую черту под рязанскими впечатлениями автора, а читателю вновь возвращает веру в людей: «Уже на вокзале он дал мне двадцать пять рублей, и, когда я отказывался, он просил его не обижать.
– Спасибо. При первой же получке я вам вышлю, Васенька.
Он замахал руками, а потом прибавил:
– Вот в том-то и дело, что это не долг, а просто я прошу вас исполнить мое поручение. Я никому в долг не даю и вынутые из кармана деньги уже не считаю своими, а пускаю их в оборот – гулять по свету. С вами мы квиты. Но я вам их не дарю, конечно. Только вы их должны не мне, а кому-то другому... И я попрошу вас передать их только тогда, когда у вас будут свободные деньги.
– Да кому же, я не понимаю?
– А вот кому! Когда при деньгах вы встретите действительно хорошего человека, отдайте ему эти деньги, или сразу все, или несколькими частями – и, значит, мы квиты. А тех, которым вы дадите деньги, обяжете словом поступить так же, как вы. И пойдет наша четвертная по свету гулять много лет, а может, и разрастется. Ежели когда будет нужда в деньгах – пишите, еще вышлю. Всякое бывает на чужой стороне...»
Это было не последнее посещение В.А. Гиляровским Рязани. В Рязанской губернии он впоследствии неоднократно бывал по журналистским делам, а в 1898 г. был откомандирован в Рязань редакцией газеты «Русский вестник» на похороны Я.П. Полонского, которого хорошо знал лично. Но это уже совсем другая история.