Экономика витальности. Философия и понятийные дефициты

Р.Ю. Максишко, В.А. Павлов

В предыдущем разделе мы выяснили, что главная проблема философского осмысления витальности состоит в недостаточной сформированности человеческого сознания и его неготовности к восприятию истины. А между тем, мир, который сложнее и шире, чем его материалистическая матрица, постоянно окружает нас и говорит с нами, рассказывая о своих тайнах, но мы не слышим его и совершенно ничего не знаем о нем.

Временами ученые – наиболее честные, искренние и мыслящие широко – прозревают, предощущая эту проблему, но в большинстве случаев они продолжают слепо ковырять материю в ее мифической «объективности», полагая, что, открыв какую-нибудь новую микрочастицу, или галактику, они узнают о мире нечто принципиально новое. Нет. Ни микроскопы, ни телескопы не обеспечат науке развития. – Только переформатирование сознания!

Недавно известный геолог, профессор МГУ, академик Н.В.Короновский (1933 – 2023 г.г.), читая публичные лекции об истории Земли, произнес замечательную фразу: «На самом деле мы не знаем, как устроена Земля. У нас есть версии: гипотезы и теории, но точными сведениями никто из ученых не обладает. Мы имеем данные геофизических приборов, интерпретируем их, но никто и никогда еще не бывал под землей глубже шахты, и никто не видел пород, залегающих под поверхностью планеты, кроме тех незначительных образцов, которые были добыты из сверхглубокой скважины. Этих данных катастрофически недостаточно, чтобы делать “правильные” выводы о строении Земли: ее ядре, многослойной мантии, корнях гор и нижних слоях литосферы». О да! Нужно обладать большим мужеством, чтобы в первую очередь самому себе признаться в этом. Интересно, какую оценку на экзамене получил бы студент, заяви он профессору такое? Вопрос, конечно, риторический…

Объективность объекта в науке – это химера, которую необходимо распознать и правильно использовать. На это намекает Э.Гуссерль (1859 – 1938 г.г.), отстаивая в своих трудах феноменологический подход в философии. Феномен – это вовсе не то, что является нам объективно, феномен – это наше представление о предмете или явлении, превращающее поток индивидуального или общественного сознания в стройную и структурированную картину видения. Ученый по Гуссерлю в принципе не может оперировать объективностью. Он аксиоматически субъективен. Так почему же он тогда не изучает субъективность? Почему продолжает талдычить о какой-то мифической объективности, полагая субъективность чем-то вроде моветона в науке?

Беда современной науки – слепой и зажатой со всех сторон условностями – состоит в объективации предмета исследования и, следовательно, установлении границы между субъектом и изучаемым объектом при полной невозможности точно определить где эта граница пролегает. Это рассудочное действие, мыслительная процедура, подразумевающая массу субъективных допущений, которые принципиально лишены научного внимания и потому – невидимы рассудочным глазом, невооруженным светом разума. К разуму и истине это имеет столько же отношения, сколько тень имеет к предмету, который ее отбрасывает. Изменится освещение – изменится и тень. А сам предмет? Что произойдет с ним?

К тому же, отделяя объект исследования от исследователя, ученые тем самым неизбежно сваливаются в изучение мертвой субстанции, не оживленной творческим началом, поскольку объект, оторванный от его жизнедеятельности, часть которой – сам ученый, – лишен жизни. Врачи древности, изучавшие устройство человеческих органов на трупах и делавшие после этого выводы о принципах их работы при жизни – яркий образ такого подхода. Не пора ли пересмотреть этот метод?

Между тем мир действительно объективен. Но у человека нет возможности добраться до этой самой объективности, ибо это означало бы постичь божественную истину. Пытаться постичь, или постигать и, с другой стороны, постичь – это совершенно разные вещи.

Что же тогда делать? И тут перед нами возникают две крайности: наука и эзотерика, которые исторически не приемлют друг друга в виду того, что наука пренебрегает духом, редуцируя мир до материи, а эзотерика пренебрегает материей, стараясь углубиться в дух и только в нем ища смысл жизни.

Мы не призываем бросаться в крайности. Не отрицая достижений материалистической науки, мы предлагаем обогатить и расширить зону исследований за счет тонких невидимых миров. Эзотерикам же предлагаем усовершенствовать свои изыскания применением научных методов.

Ученый должен стать эзотериком, а эзотерик – ученым.

Таков принцип духовной науки. Исходя именно из него, мы постараемся вести настоящее исследование, касающееся витальности, ее философии и экономики.

Чтобы разобраться с понятием «витальность», необходимо в первую очередь начать постигать, что есть жизнь, научиться отделять живое от неживого и понимать, как они связаны друг с другом.

1. Основание духовной науки

На смену традиционной науке, которую мы видим простирающейся по одну сторону водораздела миров, и традиционной эзотерике, живущей с другой стороны горного хребта истины, придет духовная наука, где центральное место занимает непосредственно сам человек, объединяющий в себе и принцип духа, и принцип материи. Он стоит на вершине горы как символ равновесия и гармонии, одной своей половиной погруженный в материю, другой – в царство духа, и как бы говорит нам: «Вот во мне сошлись две парадигмы. Их единство, борьба и взаимопроникновение, собственно, и есть та сущность, которую принято считать человеком. И только объединенная духовная наука способна адекватно воспринимать это и трактовать устройство мира, видя, как этот мир преобразуется человеком по мере включения его в границы человеческого существа».

Такова, например, антропософия, основанная Р.Штайнером (1861 – 1925 г.г.). Духовная наука доктора Штайнера рассматривает человека как центральный стержень и макрокосмического, и микрокосмического развития, точку сосредоточения деятельности сил и сущностей высших и низших духовных порядков, узлом актуальных историко-культурных процессов. Он же является мерилом и пропорцией взаимоотношений духа, души, жизненных сил и материи.

Земное развитие подчинено становлению человеческого самосознания, его эго – в различных фазах его развития. Начинается все с простейших форм сознания, которые в ходе эпох плавно перетекают в сознание современного человека, зиждущееся на эгоизме и эгоцентризме, и стремятся в будущее, где свободные индивидуальности, очистившись от налета себялюбия и корысти, войдут в эру братской любви, или Филадельфии, как она пророчески описана в Апокалипсисе Иоанна Богослова. От состояния «я сам себе бог и царь» до «возлюби ближнего, как самого себя» человеческая индивидуальность пройдет большой путь развития сознания, когда общность будет строится на принятии в себя принципа другой индивидуальности. Разные мнения, претендующие на «истину», перестанут сталкиваться и драться друг с другом до полного взаимного уничтожения. И это будет эра субъект-субъектных отношений, где одинаково правы все, ибо мир многогранен!

Посему уже сейчас наука не должна избавляться от субъективизма, но находить закономерности в, казалось бы, разобщенном, несистемном и хаотичном хоре голосов, каждый из которых ведет свою партию. Один поет про Фому, другой про Ерему, а вместе – это либо слаженный организм, либо какофония никак не соотнесенных друг с другом звуков. Какую картину в нем увидит ученый, опираясь на актуальное состояние своего сознания, такой вывод он и сделает.

Что же это за субъект-субъектные отношения, столь необходимые для вхождения в Филадельфию?

Для начала давайте еще раз бросим беглый взгляд на привычные всем нам субъект-объектные отношения, при которых ученый редуцирует сложнейший мир живых сущностей, явлений и предметов до состояния объекта исследования, говоря: «Вот я – субъект науки, а вот изучаемый мной объект. Я обладаю сознанием и могу воздействовать на объект входе моих изысканий. Но объект – не может воздействовать на меня, ему дозволяется лишь реагировать на мои воздействия, изменяя или сохраняя при этом какие-то свои свойства и параметры. Я и объект – это разное. Я стою у микроскопа, а он лежит на предметном стеклышке, и я его изучаю. Между нами есть невидимая граница, после которой кончаюсь я, и начинается объект, или наоборот, кончается объект, и начинаюсь я».

Это достаточно примитивное описание субъект-объектной парадигмы в науке, но оно позволяет выпукло увидеть принципиальные вещи в их незамутненности. Разумеется, скажут скептики и критики, объект может влиять на субъект, особенно, если речь идет об изучении живой сознательной сущности, например, другого человека и его психологии. К тому же, могут быть различные ракурсы исследования объекта, как с позиций отдельных наук, так и междисциплинарных. Более того, ученый может оперировать идеальным объектом, создавая его в своем мышлении. Все это так. Проблема лишь в том, что объект – всегда мертв в отличие от субъекта. Даже изучая живой организм, исследователь относится к нему как к неживому, отказывая ему в праве воздействовать на исследователя в ответ на его воздействие. Вот что важно!

В субъект-субъектной парадигме, считающейся в научном мире не только недостоверной, но и вредной из-за больших расхождений в результатах опытов, их слабой коррелируемости и очень высокой степени персонализации, оба субъекта вступают в равноправные отношения друг с другом и ведут диалог.

Эту коммуникацию надо учиться формировать и управлять ею, понимая, что исследуемый субъект является живой сущностью, обладающей сознанием, способной выстраивать отношения с субъектом-исследователем, исходя из возможностей ментального воздействия, или же привычного всем нам пространства речевой коммуникации, или сферы материально-деятельностного влияния как целенаправленного, так и бесцельного. И он, как и всякое живое существо, может меняться: развиваться или деградировать, мутировать, мимикрировать, притворяться, лгать и хитрить, или наоборот, говорить исключительно правду и т.п. Кому же понравится такая разносортица в результатах опытов и экспериментов? Это же все необъективно! Но такова жизнь, и если мы хотим изучать ее, а не мертвый слепок жизни под названием «объект», с этим придется считаться.

Простой пример: два человека смотрят один и тот же фильм, но приходят к совершенно разным мыслям – иногда прямо противоположным, и более того, преобразованные этими мыслями, начинают по-разному действовать. Что это? Была ли эта разница заложена в самом фильме? Или же она присуща индивидуальности человека?

Смотрим кино еще раз – лет, эдак, через десять. Сам фильм нисколько не изменился: те же актеры произносят те же слова, так же шевелят губами с тою же силой эмоциональности, производят те же действия в соответствии с одним и тем же сюжетом, описанным в одном и том же сценарии, но – о чудо! – теперь даже в пределах одной индивидуальности наблюдаем различия восприятия. У человека по прошествии времени реакция изменяется, и совершенно другие мысли уже лезут в голову, поскольку сам он изменился, изменилось и его сознание под грузом десятилетнего опыта.

Возникает вопрос: два ученых, глядя в микроскоп на один и тот же процесс, одинаковое ли видят и осознают? Судя по тому, что природа явлений открывается не всем подряд смотрящим в микроскоп, а лишь избранным, то и видят они разное, поскольку видение очень тесно связано с пониманием, а понимание – с сознанием.

Попробуем отразить это на базе хорошо известной всем методологической схемы мыследеятельности Мееровича-Щедровицкого.

Субъект-исследователь должен научиться задавать вопрос субъекту-исследуемому, и научиться слышать и понимать ответ. Если рассматривать коммуникацию через призму методологии мышления и деятельности, то хорошо видно, как за словами и текстами стоят, с одной стороны, мышление, а с другой – деятельность. В наиболее полном варианте коммуницировать можно не только в прямом диалоге, но и мыслями, и действиями, или видеть за речами мысли и поступки и соотносить их друг с другом: соответствуют ли слова мыслям, а действия словам.

В классической схеме мыследеятельности оба коммуниканта – это люди, находящиеся в той или иной позиции, детерминированной их деятельностью. Мы же скорректировали схему, противопоставив субъекту-исследователю неведомый субъект-исследования. И этим субъектом может быть что угодно! Главное для нас – понимать, что ему так же, как и ученому характерно сознание, и оно может воздействовать на исследователя осмысленным или неосмысленным поступком.

Эту же специфику субъект-субъектных отношений в исследованиях можно увидеть еще в одной предтече духовной науки – гетеанизме, который, к сожалению, предан забвению современным научным миром в виду его «дилетантизма, неудобства и необъективности». И.В.Гете (1749 – 1832 г.г.) был не только великим поэтом и политическим деятелем своего времени. Перед нами он предстает в первую очередь как выдающийся естествоиспытатель, предложивший научному миру свой собственный метод познания природы вещей и явлений. Субъект-субъектный подход как раз и составлял основу его метода. Гете стремился слышать, что говорила ему природа под видом тех или иных феноменов и увязывал видимое и слышимое с невидимым и предощущаемым. Его подход четко коррелирует с тремя этапами развития сознания духовного посвященного новой эпохи, практиковавшимися еще в средние века братьями-розенкрейцерами: имагинацией, инспирацией и интуицией. Сейчас же самое главное для нас – понимание того, что эти умения можно развить в себе, подобно тому, как атлет развивает мышцы, или гимнаст – гибкость тела. Специальными упражнениями, тренировками и медитациями (о чем ясно говорит буддийский восьмеричный путь) можно усовершенствовать свое видение до духовного видения, слух – до духовного слышания и т.д.

«Никто так сильно не побуждает нас задуматься о самих себе, как случай, когда мы после долгого перерыва вновь видим характерные сцены природы, и сравниваем прежние впечатления с настоящими. Тогда мы замечаем, что если прежде в столкновении с предметами мы ощущали самих себя, переносили на них радость и страдание, веселость и замешательство, то теперь, укротивши свою самость, мы воздали предметам должное, познавая их характерные черты и особенности, поскольку можем гораздо глубже проникать в них и оценивать их. Первый вид созерцания – взгляд художника, второй – естествоиспытателя», – пишет Гете в «Анналах» (1817).

Его естественнонаучные работы проникнуты идеей единства в природе и взаимосвязи всех происходящих явлений, особенно единства природы и человека, оснащенного духом познания и способного услышать тайны, которые сама природа ему тихо нашептывает. Гете не доверял мыслительным абстракциям, наоборот, старался выуживать секреты из самой природы, из живого опыта общения с ней. И природа отвечала ему взаимностью, открывая исследователю свои тайны.

«Природа умолкает на плахе», – говорит Гете, полагая современные методы исследований изучением трупов, а не живых объектов, и далее утверждает, что величайшая беда науки в том-то и состоит, что «эксперименты проводятся словно бы в отрыве от человека, а природу хотят познавать лишь через показания искусственных приборов и даже стремятся ограничиться этим, доказывая, на что она способна».

В заочной полемике с И.Ньютоном (1642 – 1727 г.г.) Гете многократно указывал на то, что король наук порой возводит фрагментарные явления в ранг всеобщего физического закона. Например, открытый великим физиком спектр вовсе не является результатом разложения белого цвета в призме. Картина, которую увидел Ньютон, была лишь частным случаем, когда обстоятельства проведения эксперимента сложились в благоприятную конфигурацию: малое отверстие, тонкий луч света, треугольная призма во тьме, линза, поставленная на определенном расстоянии от призмы и т.п.

В большинстве же случаев, если не пренебрегать результатами опытов, стараясь подогнать их под красивую математически стройную теорию, наблюдатель увидит совсем иную картину. Гете воспроизвел опыты Ньютона и даже провел большую серию дополнительных экспериментов, и выяснил, что спектр возникает только на границе темного и светлого участков, как тонкая обволакивающая радужная прослойка или аура, а вовсе не свернут в белом луче яркого света. «Цвет, – рассуждал немецкий естествоиспытатель, – это результат борьбы света с тьмой». И это не выдумка экзальтированного поэта. Это достоверный факт, явленный в бесчисленных наблюдениях, повторенных большим числом исследователей, включая автора этих строк.

Однако такое мнение слишком походило на мистификацию, несмотря на то, что полностью соответствовало природным феноменам, которые Ньютон либо не заметил, либо попросту проигнорировал, поскольку они нарушали логику его модели. И научный мир, очарованный магией теории несостоявшегося английского алхимика, слишком рьяно увлекшегося материей, не захотел слышать и не услышал голос Гете. И до сих пор не слышит, хотя пора бы.

Вывод: основанием для метаморфозы классической науки в духовную являются субъект-субъектные отношения между исследователем и исследуемым.

2. Человек как трансформатор энергии. Креативность как энергия

Человек представляет собой сложнейшую живую духовно-душевно-эфирно-телесную организованность, сущую одновременно в нескольких мирах, описание которых не входит в задачу данной работы – эти сведения можно почерпнуть в большом количестве трудов Штайнера и его последователей. Ограничимся лишь указанием на то, что мы живем и действуем далеко за пределами материи, и это необходимо учитывать.

Древние исследователи-медикусы, изучавшие устройство человека на трупах, в действительности хорошо понимали, что изучают не человека, а лишь его мертвую оболочку. Но тогда – столетия назад – это было прогрессивным шагом, поскольку даже в безжизненном виде человек был совершенно не изучен, и даже гениальные врачи тех времен имели весьма слабое, если не сказать условное, представление об анатомии и физиологии человека. Ныне же повторение из раза в раз этой методики бессмысленно и бесперспективно. Трудно представить себе, что устройство живого сердца человека и принцип деятельности кровеносной системы можно полностью постичь, разрезав сердце мертвое. И, тем не менее, современная наука только тем и занимается, что неустанно препарирует мертвечину, полагая, что тем самым изучает жизнь. Ведь, как мы уже знаем, объект исследования всегда мертв, поскольку отделен от субъекта. Настало время признать, что жизнь премного больше телесной оболочки, и истинный объект исследования, который по сути своей является субъектом, без включения его в состав человека невозможен. В противном случае мы все время будем изучать только омертвелый окаменевший след явления, а не само явление.

Для нас сейчас важно понимать – и это хорошо видно на рисунке – что граница между человеком и окружающими его мирами (физическим, жизненно-эфирным, душевным и универсумально-духовным) весьма условна. Она лишь едва намечена для простоты понимания. Но повсюду работает универсальный принцип взаимопроникновения. И если все же предположить или условиться, что место, где «заканчиваются» внешние миры и «начинается» собственно человек, существует, то тогда можно увидеть одну закономерность, присущую каждому индивиду: человек постоянно впитывает нечто извне и постоянно выбрасывает нечто наружу.

Что же это за «нечто»?

Даже если человека просто попросили за столом передать солонку он, взяв ее в руки, отдает уже не ту солонку, что взял, а немного видоизмененную. Он напечатлевает солонке частицу себя. В физическом плане это могут быть потожировые отпечатки его пальцев или немного изменившаяся температура солонки под воздействием тепла его руки. В душевном плане – те эмоции, с которыми он осуществляет передачу. В духовном – мысли и идеи, действенные ментальные импульсы вроде пожеланий добра или зла, благословений или проклятий, материализующихся умыслов и целей и т.п.

С солонкой все примитивно и до смешного просто. А если это не солонка, а архитектурный проект или замысел сражения, или создание закона социального устройства, по которому будут жить миллионы?

Извне человек получает то, что в Древней Индии называли словом «прана» – а именно субстанциональную, энергетическую или информационную составляющую своего существа, распределенную в следующем порядке:

· материю или вещество для строительства физического тела,

· жизненную силу для строительства эфирного тела,

· силы ощущений и эмоций разных видов для строительства астрального тела,

· информационные потоки для строительства тела духовного – или, иными словами, Я-составляющую человеческого существа.

Далее под воздействием инспираций как высших, так и низших иерархий человек преобразует все это полученное извне в свою собственную силу, которую либо саму по себе – в чистом виде, либо же в виде продуктов деятельности, способен выбрасывать вовне. Эта сила представляет собой его креативную энергию, с помощью которой человек изменяет миры вокруг себя. Также ее можно рассматривать как сформировавшееся или преобразованное человеком сознание. При этом по мере продолжения жизни в нем накапливается актуальный жизненный опыт, с годами заслоняющий упомянутые выше инспирации. И если «устами младенца глаголет истина», то у взрослого индивида его собственный опыт и результат самообразования перекрывают канал внешних инспираций так, что новоиспеченный творец уже не всегда в состоянии отличить, откуда эти инспирации пришли. И тогда он творит, полагая, что сам по себе такой молодец и даже достоин за это славы, почитания и богатства, совсем не задумываясь о природе этой силы в нем.

Наши положения полностью коррелируют с основным законом функционирования технических систем, сформулированным ученым и изобретателем А.А.Хорычевым в его работе «Инвентология научный базис новой науки» (1989, 2010), а также с уравнениями преобразования вышеупомянутых потоков путем их трансформирования, транспортирования и трансхронирования. Это лишний раз доказывает однокоренную природную близость естественных, технических и общественных наук.

Зачем же человеку нужен такой опыт? Только затем, чтобы в будущем растворить его в высшем «Я», исполнить им свою духовную сущность. А пока это не произошло, приходится мириться с некоторой душевно-духовной слепотой индивида, готового, между тем, к активной деятельности преобразователя и творца. Баланс между инспирациями и персональной эмпирикой смещается в сторону собственного «Я». До определенной исторической поры это было полезно в рамках глобального развития человечества, но близятся времена, когда потребуется метаморфоза самости, чтобы себялюбие и эгоизм трансформировались в нечто более важное для грядущих эпох.

Очевидно, что задачей жизни становится приобретение такого опыта, который не служил бы фильтром, делающим человека незрячим в ходе его земной жизнедеятельности, но наоборот. И это очень существенное требование, к которому необходимо подходить максимально осознанно. Постоянно растущую и видоизменяющуюся сферу актуального жизненного опыта человека более детально можно было бы представить в виде комплекса зеркал, преобразующих его объективное окружение в сферу субъектной деятельности, или, как это формулирует А.Е.Левинтов – трансформацию реальности в его действительность.

Человека же в целом следует рассматривать как прообраз, прототип и мерило всех миров, в которые он как бы погружен и там живет, и действует. Принципы устройства мира лежат исключительно в человеке и никогда – за его пределами. Если мы говорим о человеке как таковом, то подразумеваем общие принципы устройства мира – отсюда и представление об Адаме Кадмоне, или соотношении макрокосма и микрокосма. Если же мы говорим о каждом конкретном человеке с индивидуальными зеркалами его уникального сознания, то подразумеваем его персональные миры.

Важно отметить, что речь здесь идет не об антропоцентрических представлениях о мире, каковые уже многократно высказывались различными философами, а о плавающем знаке равенства между человеком с его границами и миром в границах человека.

Это радикально иная онтология жизнедеятельности, способная вывести человечество на немыслимые рубежи развития. На фоне материалистической и привычной естественнонаучной парадигмы она выглядит полным бредом. Но мир устроен сложнее, чем его собственный труп, изучением которого постоянно занимается современная наука, которая, при этом, даже не замечает, как упускает нечто принципиально важное – ускользающую жизнь, действующую не по законам материи, но по неведомым законам универсумально-духовного царства.

Таким образом, человек предстает перед нами как мировой преобразователь входящей в него субстанции – энергии, информации, или праны – в субстанцию исходящую – шакти. И это есть творчество как сознательное «богоуподобление» по образу и подобию Отца небесного. Энергия креативности пронизывает все, являясь основной, свободно перетекающей в другие формы энергий.

Энергия движения воды никогда бы не преобразовалась в электрическую, если бы гидроэлектростанция не была изобретена, спроектирована и построена креативной мощью множества людей и других сущностей, суммарно участвовавших в ее создании – от первых представлений человечества об электричестве, до последнего тумблера, включенного в процессе запуска турбин.

Креативная энергия, или энергия преобразования и трансмутации входящих природных процессов в исходящие, является основой жизни, а, следовательно, и основой витальности – то есть, жизненности.

Человек еще не умеет сознательно создавать жизнь – эта способность проявится в нем лишь в отдаленном будущем. За него это делают представители высших духовных иерархий. Но он уже научился созидательно обрабатывать материю, и даже овладел ее синтезом. И он – пока интуитивно – в состоянии отличать живое от неживого. Если же при этом он не станет развивать этот навык, но продолжит представлять материю как неживой объект своего воздействия, начнется деградация человечества. Точнее, она усугубится до своей полной необратимости.

Вывод: человек является творцом по образу и подобию Творца Всевышнего – это его основное свойство. Творческая энергия человека представляет собой единственную силу, которая преобразует мир.

3. Живое и неживое

Напомним, что витальность происходит от латинского слова vita, что означает – жизнь, и на интуитивном уровне все мы понимаем, что это каким-то образом с жизнью связано. Мировоззрение витальности, философия витальности, экономика витальности – это все про жизнь, то есть, они построены исходя из некой привязки к жизни как таковой. И естественно, всем сразу же хочется увидеть границу жизни, если таковая существует: границу между жизнью и смертью.

Проблематику жизни и смерти человечество гложет с тех пор, как в нем пробудилось ясное дневное сознание. Различение живого и неживого будоражило умы философов с древнейших допотопных времен до дня сегодняшнего. Наивно полагать, что мы своими рассуждениями поставим в этой теме точку. Но и многоточие ставить – тоже как-то неприлично. Поэтому постараемся, насколько это возможно, очертить сферу понимания и непонимания по поводу перетекания живого в неживое и наоборот – неживого в живое, для того, чтобы выйти на рубежи представлений о витальности – как о том, что жизненно необходимо для человека.

Продолжая формирование понятийного пространства, хочется вспомнить легенду о незапамятных временах, когда существовал некто, который, собственно, и был жизнью. Жизнь была неотделима от него, и он жил в жизни, как рыба в воде, не рассуждая о жизни, как рыба не рассуждает о воде, в которой живет – она даже не знает, что живет в воде. Потом произошло некоторое событие – не будем вдаваться в подробности что именно, как и почему – и жизнь этой сущности изменилась. У нашего некто, хоть он и оставался по-прежнему живым, сознание несколько отделилось, и он смог посмотреть на себя, или на свою жизнь как бы со стороны. Этот образ известен всем нам как библейский Адам. Так мы трактуем версию прачеловека и его изгнание из Рая.

Когда Адам совершил свой первый грех, связанный с преждевременным познанием того, что было мудро от него сокрыто, он по сути дела попытался взглянуть на жизнь со стороны, объективируя ее. И он тут же столкнулся с проблемой: жизнь перед ним мгновенно изменилась. Адам стал задаваться неразрешимыми вопросами – для чего эта жизнь? каков ее смысл? – Эти вопросы перевернули его мир. Он стал совсем другим человеком – нагим и незащищенным посреди рушащейся вселенной.

В Раю Адам был бессмертным, но когда его из Рая выгнали, он стал смертным, и начал смотреть на жизнь со стороны, как и все мы смотрим. Но что мы при этом видим? И что понимаем?

Большую помощь нам здесь оказывает антропософская духовная наука Штайнера. Духовный мир – считают антропософы – такой же объективный, как и материальный, он реальный и познаваемый. Человек худо-бедно научился изучать материальный, а духовный, как был неизведанным, так и остается. И тогда Штайнер предложил абсолютно научными методами исследовать духовный мир, и весьма преуспел в этом.

Пугающая ученых эзотерика упирается в постулат о посвящении. То есть, если ты посвященный, то ясно видя незримое, ты можешь двигаться в познании тайных (оккультных) истин. А если ты не посвященный, то тебе и делать здесь нечего – приходится просто верить в то, что говорят великие учителя. Так было с незапамятных времен. Но не сейчас!

После Мистерии Голгофы мир изменился, и в нем уже не работают старые законы и нормы. И тогда Штайнер указал нам другой путь – дал вектор и импульс современного посвящения, истолковав исполненный значения смысл пришествия Христа Иисуса. Любой человек может это постичь, поскольку в нем в зародышевом состоянии имеются все необходимые для этого способности, которые можно развить.

Все мы давно привыкли к троичности мира: физическому, душевному и духовному конструкту. Однако в теософских и антропософских трудах выделяется еще одна страта – мир эфирных или, собственно, жизненных сил. Мы не умеем работать с этим миром, не видим его и не понимаем, но то, что витальность распространяется на него и в нем, собственно, проявляется – это становится совершенно очевидно, если за основу брать подход духовной науки.

Таким образом, весь мир – четырехчленен и состоит не только из материальных элементов, душевных (астральных) и духовных. Он еще и эфирен. Любое событие на уровне идеи отражается в физическом мире и всех остальных мирах, любое событие в физическом мире также отражается во всех мирах, и во всем этом не последнюю роль играет огромная незримая сфера эфира – жизненных сил.

Это сложный механизм, и научиться понимать, что здесь чему – как раз и становится нашей задачей, когда мы говорим про витальность.

Антропософская духовная наука говорит о том, что за жизнь отвечает эфирное пространство, состоящее из эфирной субстанции и жизненных сил, которые пронизывают все и при необходимости оживляют неживое или собирают телесно живые формы по заданию божественных сущностей. Даже камень в известных условиях можно считать живым, или сделать его еще более живым, подтягивая к нему его Я-сознание, обычно находящееся в бесконечности Девахана. В таком случае жизнь – есть синоним высшей формы самосознания, Я-сознания, или иначе – высшего «Я». И в этом смысле самой живой сущностью на Земле является человек, поскольку в нем воплощены все низшие тела, равно как и «Я», пронизывающее душу. Высшее же «Я», или Манас, иными словами – Самодух, только готовится к воплощению. Чуть менее живыми представляются животные, поскольку даже низшее «я» в них не воплощено, а высшее – как групповая душа – также пребывает в царстве духа. Еще менее живыми, но все же живыми, являются растения, не имеющие завершенной души, но обладающие поистине королевским эфирным телом. Минералы находятся еще одной ступенью ниже. Их высшее сознание, душа и эфирная организация находятся в тонких мирах и только материей своей телесности они присутствуют здесь, на земном плане.

Когда задают вопрос, а камень вообще живой, или не живой, на это антропософ скажет: «Конечно, он живой! Но не в этом мире. Здесь и сейчас – в сфере Земли – присутствует только его физическое тело, а эфирное, или жизненное тело, душа и Я-организация – развоплощены. Они находится в просторах духовного царства. Однако в какой-то момент эти тела могут соприкоснуться, влиться одно в другое, и камень реально оживет. Любой, владеющий этим процессом, совершенным логосом своим может приказать камню: “Живи!” И он встанет и пойдет, и будет жить. Это явление вполне возможно».

На уровне элементарной интуиции, практически каждый человек в состоянии достаточно точно определить, с чем он имеет дело: с живым или неживым. Антропософия помимо привычных пяти чувств, базирующихся на физических органах, выделяет еще семь чувств, в настоящее время не сильно развитых и не имеющих своей материальной основы, однако уже вполне проявляющихся в обычной жизни и имеющих сформированные эфирные органы в теле жизненных сил. Одно из таких чувств – чувство жизни. В настоящее время «с помощью чувства жизни мы переживаем жизнь внутри нас, но в основном только тогда, когда она нарушается, когда мы заболеваем, когда нам неприятно или больно в каком-то месте; тогда проявляется чувство жизни и показывает нам: это или то болит. Когда жизнь протекает здоровым образом, это чувство находится в подсознании», – говорит Штайнер. Но в далеком будущем это чувство, развиваясь, поможет нам отличать живое от неживого, а еще в более отдаленной перспективе – будет участвовать в создании жизни самим человеком. До этого человек не может осознанно создавать жизнь. За него это делают представители высших духовных иерархий.

Мужчина может оплодотворить, а женщина зачать и родить ребенка, но делают они это не потому, что своим собственным произволом в состоянии творить живое, их влечет потоком, управляемым глубоко извне. Если же человек, призывая неконтролируемые и неуправляемые им силы все же пытается вырастить в пробирке живое существо – то это везде и во все времена считалось черной магией, не имеющей никакого отношения к бескорыстному творческому акту. Это искусство перестанет быть магическим только после того, как сознание человека дорастет до ясного понимания и владения сложнейшими процессами, протекающими в момент сотворения жизни.

Пока же мы не обучились этому, перед нами встает еще одна проблема – некий дуализм, ибо живое мы всегда видим в паре с неживым, и не можем сказать «неживое», не противопоставив ему «живое». Мы не умеем определять и обсуждать смерть без определения жизни, и наоборот.

Предположим, нечто большим и широким потоком вползает в некое иное пространство, и очень условная граница между ними – есть живое-неживое. Эту область можно охарактеризовать как сферу, где неживое становится живым. И это зона постоянного порождения и преобразования неживого в живое и наоборот. Если в итоге часть этой зоны отделяется от своего генезиса, и в некотором отдалении от области порождения возникают вакуоли, относительно замкнутые, с множеством связей между собой, мы получаем потрясающую картину нашего привычного социального мира, который вроде бы и живет, но на самом деле уже никакого отношения к непрерывности или бесконечности не имеет. Здесь люди становятся социальными существами, и едва оторвавшись от границы порождения жизни, тут же начинают обсуждать политику, экономику, культуру, науку, технику, бизнес, моду и многое-многое другое – человеческое, но не метафизически-божественное. В терминологии Левинтова первое из этих пространств можно назвать реальностью как естественной формой реализации святых и непостижимых истин, а другое, формирующееся за счет отколовшихся от зоны живого-неживого конструкций – действительностью, или сферой деятельности людей, направленной на преобразование и устройство мира в соответствии с собственными представлениями и целями человека как «недодемиурга».

Эту схему на одном их семинаров, посвященных построению понятия витальности, предложил В.А.Павлов.

Жизнь, таким образом, – маргинальна. Она формируется и концентрируется в узкой пограничной зоне интрузии реальности в действительность. И поскольку граница эта постоянно меняется, то все то, что вчера было смертью, может стать жизнью, и наоборот.

По версии С.Н.Булгакова (1871 – 1944 г.г.), которая была выдвинута исследователем в его работе «Философия хозяйства» (1912), существует непрерывный трансцендентный переход из смерти в жизнь и из жизни в смерть. Живое и неживое у него зачастую синонимы.

Вот такую лемнискату он называет коммунизмом и всеобщностью жизни, и достаточно активно обсуждает тезис о том, что существует только смерть, а жизнь – это лишь некий узор на ее поверхности. И это один ход.

А второй ход – что, вообще-то говоря, существует только жизнь, которая может замирать и сохраняться в потенции, и в этом смысле монизм жизни, ее ритм, целостность и единство – обозначим его как панзоизм – противостоит взгляду о пантанатизме смерти.

Булгаков заявляет это как метафизическую гипотезу, которая представлена на схеме объемлющей рамкой, и говорит о том, что жизнь первична, и что на самом деле существует только она, выраженная, однако, в замирающих время от времени формах бытия.

Дальше в тезисе о том, что существует только жизнь, представленная разными видами, в том числе и потенциальной, либо остановленной, а смерть есть лишь способ сжаться и пересидеть неподходящую для активной жизни фазу, у Булгакова проскакивает божественный мотив о переходе жизни в смерть и последующем воскрешении как торжестве жизни.

Материя, организованная жизнью, – это уже тело, выступающее как совокупность органов, посредством которых жизнь овладевает мертвым пространством. Материя всегда каким-то образом самоорганизована, и через нее как раз и идет процесс овладения тем, что выглядит как мертвое пространство. Соответственно, космос является потенциальным телом живого существа. У нас нет границ! Вопрос только в том, в каких формах мы сможем или не сможем осуществлять эту экспансию.

Живя, человек питается миром, в буквальном смысле поедает его. То есть, каждым вздохом, каждым глотком, каждым укусом мы – люди – едим мир, поскольку в любом из этих кусков и кислородно-азотных захлебов удерживается вся вселенная. В этом смысле мы всегда существуем как некоторый специфически для нас организованный, но не очень значимый элемент вселенной, и жизнь тогда представляется способностью принять мир, или питаться им.

Еда есть причащение плоти мира, что коррелирует с церковным таинством евхаристии – соединения с Богом путем причащения хлебом как телом Христа и вином как Христовой кровью. Любое действие человека евхаристично, ибо он и есть то самое, через что потребляется мир. Абсолютно любое его действие – и он уже творец, он приобщен.

Эту возможность потребления Булгаков фиксирует как принципиально основанную на метафизическом коммунизме мироздания, а вовсе не как удовлетворение потребности на потеху своему эгоизму. Для него коммунизм – это не вульгарное представление К.Маркса (1818 – 1883 г.г.) и его последователей о социальном устройстве, но некая всеобщность и изначальное тождество всего сущего. Если мы являемся элементами этого мира, то будучи в нем возникшими, мы уже никуда из него не денемся. Мы ему тождественны, и остаемся в нем навсегда. Мы можем существовать, будучи представленными в любой форме, но никогда не исчезнем, хотя структуры могут быть разными, и никуда не денемся как совокупность элементов этого мира.

Вселенная, которая породила другую – живая, но порожденная вселенная вполне может оказаться мертвой, пока сама не породит новую вселенную.

Вывод: живое отличается от неживого наличием высшего Я-сознания и степенью его удаленности от физических оболочек существа.

4. Жизнь как основа витальности

Логично предположить, что жизнь составляет основу витальности. Витальным, или жизненно необходимым для живого является то, что придает осмысленность его существованию и тем самым непосредственно связывает миссию его пребывания на Земле с миссией его высшего «Я». Если мы можем объяснить смысл существования того или иного явления в рамках задач объемлющего сознания, тогда можно говорить о некоторой степени жизни этого явления. Живо то, что обладает высшим смыслом как живой духовной сущностью. То, что не обладает высшим смыслом или даже противоречит ему – мертво.

Человек в силу своего положения не ведает, что такое небытие. Он не знает и даже представить себе не может, что есть истинная смерть, которая может наступить лишь в духе. Телесная же смерть, как и сон, смертью не является, но лишь определенной формой и степенью жизни. Следовательно, все, что окружает человека – живо.

Тогда возникает вопрос, не является ли бессмыслицей наше изыскание? Какая разница, в чем принципы витальности, если все вокруг живо и иным быть не может?

В том-то и проблема, что может. И привнести эту смерть как полное ничто и небытие могут лишь две сущности. Первая – всемогущий Бог и Творец всего сущего. И вторая – человек как чадо Божье, созданное по образу и подобию Творца и Отца Небесного. Первая – по умыслу своему. Вторая – по недомыслию или безумству. Но первый может воскресить умершее по милости своей. Второй же – нет. Только Отец может исправить то, что испортило его своенравное избалованное чадо.

Но ведь можно же постараться быть хорошим, послушным и прилежным ребенком, и ничего не портить! Да. В этом-то и состоит смысл развития человечества и всего космоса – осознанно стать послушным: не в страхе перед наказанием, а в любви и мудрости.

Итак, вот перед нами стоит человек, как он сегодня приходит на Землю: нагой, слабый, беспомощный. Все, что у него имеется – это его сознание, которое велит ему поступать так, или иначе. Все остальное он получил в дар: душу ощущающую, подвижную и трепетную; жизненные силы, удерживающие в живом конгломерате все материальные компоненты его существа вместе; физическое тело, исполненное космической премудрости. Низшее «я» пронизало его трехчленную душу, облагородив ощущения до состояния чувств и эмоций, преобразовав все это в рассудок и, наконец, наградив человека мышлением. Но высшее «Я» еще не воплотилось, поэтому человек зачастую невежественен, зол, коварен, эгоистичен, агрессивен, труслив. Он печется только о своем благе, пренебрегая ближними, и строит свое счастье за счет других. Он боится смерти и невзгод, желая получить как можно больше благ здесь и сейчас, а не когда-либо в лучшем мире. Он болеет и считает годы своей жизни, переживая, что их у него слишком мало. Он увлечен постоянной кровавой борьбой за власть и богатство, за выгодное «место под солнцем», которого у него и без того в избытке, и мечтает стать волшебником, чтобы все его желания сбывались.

Посмотрим теперь на проблему витальности с другой стороны. Что же человеку, как он описан несколькими строками выше, делать, чтобы поддерживать и сохранять свою странную жизнь?

Вспомним, как в древние времена ученые, чтобы понять, как устроена жизнь, обращались к препарированию трупов. В поисках органа, где могла бы быть сосредоточена жизнь, они на мертвецах изучали анатомию, строение внутренностей, систем, тканей, костей, нервов и т.п. Это было странно – искать жизнь в мертвом. И тем не менее, в известном смысле тогда это сильно продвинуло науку.

Мы тоже стараемся понять, что такое жизнь. Так давайте же по старой научной традиции также сначала взглянем на труп, но немного по-другому, без фанатизма и материалистической зашоренности – скорее медитативно. Что характерное мы в нем заметим?

Мертвое физическое тело – разлагается. Это аксиоматический факт. Но что удерживало его от разложения в сложно-целостном виде буквально только что – при жизни, какие силы? Антропософия вслед за теософией и другими более ранними эзотерическими учениями называет эти силы жизненными, или эфирными, обладающими свойством собирать и концентрировать неживую материю, включая ее в живые процессы. «В каждом растении, в каждом животном мы ощущаем кроме физического облика еще и его исполненный жизни облик – эфирное, или жизненное тело, являющееся не только произведением веществ и сил физического тела, но самостоятельной, действительной сущностью, которая только и вызывает к жизни физические вещества и силы. Благодаря этой сущности в каждое мгновение в течение жизни физическое тело охраняется от распадения. Подобно тому, как своим физическим телом человек принадлежит к минеральному миру, своим эфирным телом он принадлежит к миру жизни. После смерти физическое тело растворяется в минеральном мире, тело эфирное – в мире жизни» – сообщает нам Штайнер в своем труде «Теософия (Духоведение)» (1908).

Но этим он пока не объясняет устройство эфира и не углубляется в поиски функциональных критериев жизни, чтобы уметь отделить живое от неживого: движение ли это, или воспроизводство, или питание, или выделение… Речь идет просто о некой способности эфира оживлять мертвую материю.

Забегая немного вперед, скажем, что антропософская духовная наука видит процессы разложения также и в живом теле, которые, однако, в той или иной степени компенсируются воздействием жизненных процессов под влиянием эфирных сил, существ и субстанций. Процесс умирания и оживления, или воскрешения тела происходит постоянно.

Но что дальше? Проблема современной науки заключается в том, что она не умеет исследовать жизнь. Все, что она исследует, является трупом, или материей, практически лишенной жизни. В памяти сразу возникает типичный образ ученого, препарирующего жабу, или медика, изучающего органы покойника в анатомическом театре.

Гете заметил это, когда «поставил в центр своего внимания прежде всего понятие жизни». В одном письме страсбургского периода от 14 июля 1770 года он писал о бабочке: «Если бабочка будет поймана невредимой, а затем пришпилена замертво, то ведь труп ее не составляет целого животного, ибо к целому относится еще одна главнейшая составляющая: жизнь».

Итак, искать жизнь во внешнем и мертвом бесперспективно. Она не содержится ни в материи, ни в ее форме, но рождает форму в вечной борьбе и взаимодействии эфира как сил жизненной интеграции и движения с силами смерти дезинтеграции и полного покоя. Жизни вовне, если мы говорим о материальной природе, – нет. Есть вечная жизнь в духовных сферах, вечная смерть и покой в сферах материи, и вечное нечто, подобное одновременно и живому, и неживому, которое мы по привычке называем жизнью, пульсирующее на границе миров. Однако на философском и мировоззренческом уровне современные ученые с легкостью проскакивают эту тайну, и вслед за Ч.Дарвином (1809 – 1882 г.г.) совершают одну и ту же ошибку.

«Взгляд Дарвина направлен на развитие формы, на развитие внешнего облика, и он чувствует невозможность проникнуть в то, что эту форму оживляет. Эту жизнь он берет как данную, эту жизнь он не хочет объяснять», – говорит Штайнер в цикле лекций «Основные понятия теософии» (1904, 1905).

5. Понятийные дефициты

Разрабатывая тему витальности, мы столкнулись с тем, что большинство понятий воспринимается и активно используется человеком на интуитивном уровне. Нередко зона перекрытия в представлениях по поводу того или иного предмета или явления – особенно это характерно для простых понятий, например, «стол», «чашка», «шляпа» – намного превышает 50%, и тогда мы можем сказать, что люди в разговоре хорошо понимают друг друга. Ряд других понятий демонстрирует более скромную зону перекрытия – это характерно для сложных явлений и процессов, например, «усталость», «любовь», «здоровье», «развитие», – и тогда мы констатируем, что, говоря об одном и том же, люди, тем не менее, часто слышат и понимают разное. И есть группа понятий, о которых мы имеем настолько слабое представление, что можем воспринимать их лишь на уровне коннотации как сопутствующего значения смысловой единицы – «человек», «жизнь», «благо», «смысл». В таком случае можно смело утверждать, что собеседники вообще не понимают друг друга, «слыша звон, да не зная, где он». Их рассудочная часть никак не может пробиться в сферу ума, или как его нередко называют – разума, хотя и то, и другое являются составными частями сознания.

Хорошо это, или плохо, но большинство интересующих нас понятий относятся к третьей группе, поэтому нам просто необходимо проделать понятийную работу, однако не так, как привыкли философы, а с твердым намерением прорыва от мирского рассудка к сферам духа и чистых идей. Попробуем взяться за это безнадежное дело.