Тварь — Mr Merrou

Всего лишь остроухая свинья.

© Шон Ди, аббат Легионеров.

Сколько себя помню, никогда не мог сказать, глядя на окружающих, что меня рады видеть.
Быть может, это связано с их страхом перед непознанным, быть может это связано с местом, что мне светило, благодаря отцу. Светило ли?

Насколько я знаю, мой отец был еретиком. А как же иначе мог появится такой урод, как я? Если верить тому, что мне сказали в приюте, он был одним из легионеров, возлежавших с эльфийкой. Знал ли он, на какую судьбу себя обрекает или думал только о любви?

О любви, конечно!

Наверняка о той же, которой так страстно желали эти доходяги, которым я попадался на глаза. Благо, мое происхождение помогло мне в те годы, и я избежал таких «проблем».

И все-таки нет смысла вспоминать об отце, находясь сейчас тут — в этой чертовой дыре, где за тобой по пятам идут «охотники на ведьм», а местные давно обыскали все развалины, и остаётся только дожидаться, когда они вспомнят о Егере, живущем в роще.

Спасибо тебе, папа!

Но не за этот ужин, нет! Егерь оказался ненамного лучше кого бы то ещё. Я бы даже сказал, что он был хуже. У имперских Егерей в провинциях зачастую слишком много времени на походы к селянкам и слишком большое жалованье, несмотря на тишину в лесах. Что им там делать? Кроликов охранять?
Легионеры частыми охотами давно всех волков перебили, так что теперь каждый первый поселок предлагает путнику мясо, пушнину и кучу всякой прочей дребедени.

Но мой удел, как ты помнишь, папа, скрываться и жрать то, что называется «плотью моей». Я чую их запах, отец, и мне страшно. Я знаю, что они уже близко.

Конечно, может мне тебе еще и молока налить? А ну, проваливай, ушастый гадёныш!

© Мясник Джимбо, что оставлял корм уличным псам и встретил у мисок остроухого оборванца.

А помнишь, как меня любили в приюте? Формально вежливая и заботливая тетушка Мо никогда не замечала моих побоев. Но мы-то с тобой теперь знаем, что она просто не хотела их замечать.
Помнишь, как мы проснулись в полной темноте и, лишь начав задыхаться, поняли, что происходит? Я никогда так не хотел жить, как в тот момент! И если бы подушка тогда не порвалась, наверное, не было бы всего этого, верно? Но я дал им отпор, и уже на следующий день нас вышвырнули из дверей приюта прямо под проезжающий мимо экипаж.

Наверное, будь я таким как все — мне бы помогли.

НО Я НЕ БЫЛ КАК ВСЕ!

И всё же мы выжили. И годами сращивали свои кости. Годами жили на улице. Годами питались из мусорных бачков. Выживали потому, что этого требовало что-то внутри.
При воспоминании о той жизни, мне до сих пор страшно.

Полукровка? И чё? Не, ну прям серьезно, настолько живучий? А ты случаем не лаешь?
© Гилли Ду — Хозяин дилижанса «Правда» во время разговора при приёме на работу.

Если бы не Гилли Ду… Эй! Ты помнишь Гилли Ду? Он говорил, что когда-то тоже был Легионером, как и ты, пап. Как же часто он рассказывал о том, какую неправильную магию мы творили! Меня до сих пор распирает гордость, когда я думаю об этом. Этот старый легионер, наверное был единственным, кто терпел мое существование. Терпел по собственной прихоти, а не потому, что нам пришлось оказаться у него на пути.

А помнишь тот огонь, в котором мы горели?

Что? Что ты говоришь?

Это были тернии? Нет, отец! Тернии не отпускают. А мы с тобой тут, вдалеке ото всяких терний, любуемся собой, перемалывая жесткое мясо на зубах, да разговариваем не смотря на этих шляпников, уже вернувшихся в село.

Я ведь говорил, что они тупые.

И все-таки, какого черта ты решил, что это были тернии? Тогда, если я не ошибаюсь, мы проснулись в пламени, а Гилли Ду не то что бы был рядом с повозкой…

НА САМОМ ДЕЛЕ ЕГО ВООБЩЕ НЕ БЫЛО РЯДОМ.

Мы вышли из леса на дорогу только к утру. Что вообще мы делали в лесу? Отец, зачем мы сделали это? Вандализм вдали от дома?.. Но у нас теперь нет дома… Лишившись дома, мы лишились себя? Мне хочется думать, что это так. И что всё, что мы делаем — для нас теперь норма! И эта моя жажда — это то, что почти наверняка будет с каждым! С каждым, кто пройдёт наш путь!

С той ночи мне стало больно дышать, помнишь, отец? Я уже говорил тебе, что, наверное, этот дым, эта гарь осели в моих легких. И что же? Теперь я вынужден смириться?
Папа, мне очень больно!

О, Господи! Как же вы ходите! Джерри, принеси воды!
© Некая Гера, встретившая нас в пути.

Помнишь, как она суетилась? Наверное, тебе должно быть жаль, что так вышло? Что появился я, и такой хороший человек, как она, «ушёл» после встречи со мной? Тебе ведь жаль, да? Так вот, это ты в этом виноват!
Мне было так одиноко, так больно! Зато теперь я готов сказать, что мне стало намного лучше. Теперь она всегда со мной! Я даже могу иногда разговаривать с ней. У неё такое красивое лицо! Мне будет больно, если с ним что-то случится.

Ты понимаешь, отец?

Я поднимаю затуманенный взор к окну и вновь вижу голую степь. Наверное, если бы весь мир был таким, в нем было бы место и для меня?
Я помню такой мир — мир, сгоревший в огне! Для чего я здесь? Зачем так больно? Если бы не он, я бы давно сдох, вдыхая этот воздух, эту влагу, эту боль!

Я поднимаю свой взор к зеркалу и вижу себя: обугленный череп покрыт сальными космами, через которые просвечивают гнойные коросты, что, отслаиваясь, запутываются среди волос грязными колтунами; обугленная маска вместо лица, с зияющими дырами вместо рта и носа, смотрит на меня диким взглядом янтарных глаз; ошметки чужих лиц висят на моем теле, переплетённые между собой и покрывающие его, словно жуткое «пончо». Я должен бы улыбаться, глядя на них, но не могу — я лишен уст.

Мое тело — жалкое подобие человека! Я никогда им не был и, наверное, так бы и не поверил в это, не случись того пожара.

Очередное обглоданное тело у моих ног — доказательство этому.

Помоги мне, папа!

Примечания автора:

Этот «Эльф» - Жертва геноцида, оставшаяся жить вопреки здравому смыслу. Жизнь его - ад наяву, в коем он давно не отличает реальность от вымысла, а то и вовсе исчезает в тернии - в мир, что извратил его и сделал Тварью.

Хотелось бы, чтобы у всех ваших "тварей", так или иначе, была выявлена причина их злобы.
Мне было бы страшно жить в мире, где люди не понимают друг друга.
Ах, да!