Расправив Крылья - Василий Кривопышка

Между строк

«И почему я не сказал себе этого раньше? И почему не сделал?» - такие вопросы крутились у меня в голове. Я стоял на краю крыши и любовался закатом.

Я, преисполненный дурости и идиотизма, раскинув руки и закрыв глаза, решил отдаться ощущению полета и откинулся назад. Падать на голый бетон, надо сказать, больно. Но мне понравилось.

Я больно ударился головой, и теперь она болела, но вид, который открылся передо мной, того стоил. Небо было чертовски красивым! И вся эта человеческая зараза, на которую непременно натыкался взгляд, когда я стоял на карнизе, не мешала теперь созерцанию предсумеречных небес.

***

Я встретил ее, когда был в довольно поганом состоянии. Я-то думал, мне хреново. Конечно, знал, что многим паршиво, и у людей есть куда более серьезные проблемы. Но кому какое до этого дело, когда он действительно несчастен?

У страдания нет сравнительной степени. Но я сумел сравнить.

Не думал, что когда-нибудь попаду в такую ситуацию. Я просто шел по улице, выкуривая очередную сигарету и чувствуя себя жутко убитым. Было пустынно. Солнце уже уходило от нас, уступая власть ночи.

Я услышал ее тихий, сдавленный плач. Видимо, слез в ней уже не было, да и плакать она уже не могла, но все равно содрогалась по инерции.

Ее кнопочный телефон был разбит настолько, что из него повылетала то тут, то там половина кнопок. Старый такой, потрепанный. Переживший вместе с ней, уверен, множество всего, и хорошего, и плохого. Руки ее были разодраны, в крови, сплошь в мелких и крупных царапинах, костяшки пальцев разбиты, взбухши, в синюшно-фиолетовой палитре.

Это бросилось мне в глаза, когда я приблизился к ней. Еще совершенно не понимая, что делаю, я присел возле нее, положил свою руку на ее. Она сжимала телефон, которым до того, как к ней прикоснулись, словно в судороге, она еще продолжала долбить по ручке коляски. Да, она была в инвалидной коляске. Подумаешь, важная деталь... Другой рукой я приобнял ее за плечо. Я чувствовал шершавую, всю в

канавках и неровностях, болезненно вспухшую на костяшках, кожу ее рук, как вздрагивали ее плечи.

Она не обратила на это внимания, продолжая вздрагивать. Я привстал и обнял ее. Обнял так, как обнимают старых и самых близких друзей, или возлюбленных.

Словно очнувшись, она вздрогнула всем телом, я тут же отольнул, и она наконец подняла свой взгляд, в оцепенении воззрившись на меня.

***

Тонкий росчерк чернил на белоснежной бумаге. Я не каллиграф, но подобрал и ручку, и чернила, и бумагу для того, чтобы письмо было идеально.

Письмо в никуда.

На письменном столе, справа, прямо передо мной, и взгляд не может против воли не метаться к этим предметам, стоят цветы. Иссохшие, черные, мертвые цветы.

И, начиная писать, я смотрю именно на них.

«Привет. Я слишком давно с тобой не общался. Не видел и не слышал. И не знаю, с чего начать...»

И вновь цветы. Черные и мертвые. Как я в душе.

Но, в отличие от них, я уже оживаю и расцветаю вновь. А им так и суждено вечно быть мертвыми, немым напоминанием и укором, взирающим на меня, страдая, без возможности окончательно исчезнуть и распасться прахом. По крайней мере, пока я жив...

«Ты все еще дорога мне. Дороже кого бы то ни было. Я так скучаю по тебе. Но я не хочу возвращаться. Отчаянно стараюсь. Так будет только хуже. В первую очередь, для тебя. Да и для меня, чего уж скрывать.»

Эти цветы остались с нашей последней встречи. Я слишком поздно настолько отчаялся, чтобы забальзамировать их. И очень долго об этом жалел. И сейчас жалею немало...

Безумным кадавром они продолжают существовать, убивая меня и вселяя надежду, сводящую с ума.

«Мне очень интересно, как ты там и что с тобой происходит. До чертиков интересно. Но узнать этого мне не суждено. И к счастью. Не стоит мне этого знать. Сомневаюсь, что я смогу пережить еще и это.»

Я закурил. Пачка дешевых и жутко поганых сигарет валялась рядом.

Я обещал бросить. И я бросил. Но вот теперь я вновь курю.

Как жаль...

Письмо в никуда. И незачем. Какой в нем смысл?

Я до ужаса боялся, что вот-вот пепел упадет на лист бумаги, и она истлеет, и как будто ничего и не было.

И ничуть не меньше я надеялся на это.

Я начал курить. Но не продолжил пить. И к счастью.

«Как жаль, что тем, чем стало для меня твое существование, не стало мое существование для тебя.

Увы, тому, кто не умеет заменить собой весь мир, обычно остается, крутить щербатый телефонный диск, как стол на спиритическом сеансе...

Покуда призрак... Не ответит... Эхом...

Последним воплям зуммера в ночи...»

И вместо моих мыслей здесь оказались стихи Бродского.

Последним воплям зуммера в ночи...

«Я верю, что люди могут жить друг друга для. Как жаль, что эти люди не мы. Как жаль, что это, похоже, и вовсе не про меня. Зачем мне весь мир, когда рядом ты? Зачем мне весь мир без тебя?..»

Слева от меня цветок. Точно такой же букет, какой и был в тот день. Только вот этот... Искусственный. И ненастоящий. Прекрасный и, на первый взгляд, живой. Но на самом деле еще более мертвый, никчемный и безжизненный, чем тот, что стоит справа.

Его я решил найти, когда еще больше отчаялся. С другой стороны, когда стал оживать и надежда во мне стала еще сильнее, а жизнь нестерпимо звала к себе. Пока что еще издалека.

На самом деле, в подобном состоянии грань между этими двумя крайностями безумно истончается. На самом деле, в подобное время они являются одним целым.

На самом деле, это одно состояние.

Я нашел точно такой же букет. Искусственный. Из пластмассы.

«Жаль, что я тебя даже пластмассовую не могу достать. К счастью, я не могу тебя достать. А ты меня.

Не хотим или не можем.»

Сердце не может ошибаться. Но, выходит, оно ошиблось.

Или просто я все воспринимаю неправильно? И во мне слишком много упрямства, чтобы это принять и от этого отказаться.

Не ты первая. Но, надеюсь, знаю - ты последняя.

«Я счастлив этому.

Интересно, как ты назовешь сына? А дочь? И будут ли они вообще... И с кем. Это, конечно, не мое дело. Уже... Наверное... Но уж прости, мне ничего больше не остается. Ведь ты - единственное, что меня волнует.

А еще, надеюсь, и ты счастлива. И будешь счастлива и дальше.

Сколько жизней было положено во славу любви. Женщин и мужчин. Это для меня очень смешно, чертовски саркастично и забавно, ведь во имя любви было загублено гораздо больше жизней, чем даже во имя искусств и наук.

А если любовь заставляет гибнуть, разлагаться и гнить, и в конце концов от нее ничего хорошего, то разве не доказывает ли это несравненную ценность искусства и науки даже в сравнении с такой фундаментальной и безумно всеми желанной вещью, как любовь?

Даже они, возможно, не стоят такой цены... Или стоят вселенски больше...»

Я откинулся на спинку кресла и безнадежно вздохнул. Какой же бред выходит!

Я все больше и больше считал себя совершенно безнадежным, и этот текст и тот приводил себе доказательством этого.

Она в меня верила. Надеюсь, хоть ей бы это понравилось.

«И все-таки я ничуть не жалею о том, что любил. И уж тем более не жалею, что любил тебя. Я счастлив. Прости, что повторяюсь. Люби! Люби! Люби! И живи!

Будет поистине прекрасно, если хоть кто-то из нас это сможет.

Девушки куда осторожней и благоразумней и умеют адаптироваться. Если бы мы относились к разным видам, я бы совершенно не понимал, как выжили мужчины. Хотя я итак не понимаю.

Тебе это по силам.»

Этот букет прекрасен. Но искусственен.

Я перевел взгляд вправо.

А этот мертв и эстетичен.

И где-то здесь посередине я.

Забавно. И в прямом и в переносном смыслах.

***

Я попытался ее успокоить. И, как ни странно, у меня это получилось. Видимо, она была шокирована тем, что кто-то оказался рядом и она была кому-то не безразлична.

Я быстро разговорил ее и сошелся с ней. И был удивлен этим.

Долго еще сидел, поглаживая ее руки. Мне было так жаль. Они приобрели для меня чуть ли не сакральное значение. Эти руки мне было жаль чуть ли не куда больше ее самой.

Иногда говорил и слушал, слушал, слушал.

У нее было что-то, кажется, с позвоночником. И черт-те сколько еще болезней, связанных с этим. Она только вышла из комы. Ее бросил любимый человек, с которым она была вместе около трех лет. И все потому... Они копили вместе деньги на будущее: на переезд в свою квартиру, обустройство на новом месте. Он уехал, а ей пришлось потратить эти деньги на лекарства, тупо чтобы не сдохнуть. И все равно ей пришлось поваляться в коме.

«Лучше бы ты сдохла, чем взяла эти деньги», - последнее, что он сказал ей перед уходом. Прямо сегодня. Незадолго до моего прихода.

Во мне вскипела праведная ненависть, и я очень пожалел, что оказался здесь так поздно.

А добавьте сюда еще то, что мать у нее умерла, а те, с кем она живет, не лучшим образом к ней относятся, если не сказать ненавидят. И не хотят ей хотя бы надлежащих условий для жизни предоставить. И работать она практически не может, чтобы себя обеспечить.

Звучит, наверное, очень слащаво и будто бы неестественно трагично. Таким историям место во второсортных сериалах где-нибудь на “России”, чтобы выжимать слезы и мозги из примерных домохозяек. А я, по канонам жанра, должен был оказаться тем принцем, в которого она влюбиться и с которым проживет счастливо всю свою жизнь.

Вот только история эта случилась со мной в действительности, а на принца, даже уровня сериалов телеканала “Россия” и прочих того же уровня и хуже, я никак не сгодился. И руки ее мне было жаль куда больше, чем ее саму, за что было крайне стыдно.

Но я в тот момент страстно желал ей помочь.

И многое понял.

***

С тех пор мы с ней почти не виделись.

Но она держалась, стоически и героически. Мне кажется, дела у нее шли на поправку. Я надеялся на это.

А я наконец-то смог дышать. И спать.

И сон, нормальный сон, был, наверное, самым важным моим достижением. Вы не представляете, как много это значит, когда ты не просто не можешь спать, но, более того, постоянно терзаешься, сходя с ума и видя перед глазами ужаснейшие картины, заставляющие сжиматься и разрываться не только сердце, но и все твои внутренние органы.

Я стал бегать по утрам. По выходным ездить в приюты для животных и волонтерствовать там. Всерьез взялся за искусство. Бросил курить. Начал писать. Писал и писал взахлеб, порой и днями, когда выдавалась возможность. После и вовсе подался в живопись. Рисовал я ужасно. Такого дерьма, казалось, в жизни не видел! Но я рисовал... А после пошли: синтезатор, гитара, даже всякие треугольники и маракасы. А как-то, ввязавшись в секту поклонников скрипичного ключа, я даже посягнул на скрипку.

В общем, я хватался за все, что только мог, и, даже спустя какое-то время, во многом из этого преуспел.

Я стал выступать со стихами то тут то там, даже в кабаки пару раз заносило. Проза моя адептами слова и пера воспринималась как недурная. От рисунков хоть по-прежнему и хотелось сдохнуть, но руки уже сами собой не тянулись к вилке и глаза уже выколоть не хотелось. Музыка была

музыкой, и хоть асом я в этом, может, и не был, но сердце любой дамы впечатлить и покорить своим вокалом и пленяющими мелодиями вполне мог.

Тело мое тоже стало лучше, и через сто метров во время бега я уже не задыхался. Тяжести мог передвигать вполне приличные. И опять-таки, соблазнять девушек мог на раз-два.

Еще я обзавелся кучей полезных знакомств и ворохом интересных личностей.

И каждый мой день был наполнен впечатлениями, множеством событий, был увлекателен и в любом случае стал оставлять после себя массу приятных впечатлений.

Сколько на все это я убил времени (а сколько сил!) умолчу.

И, казалось, я бы должен был быть счастлив... Может, и был.

***

Скрип колес. Я думал, она наедет мне на ухо! Честное слово!

Она подъехала ко мне, и лицо ее, несмотря на все беспокойство на нем, было очень мило, и показалось мне таким солнечным и прекрасным.

Я присел на бетонном полу, и, морщась от боли и потирая голову, рассмеялся. Жаль, ей это таким забавным не казалось.

Она выглядела куда лучше. И казалось, у нее все просто великолепно. Но я ее об этом не спрашивал.

Солнце клонилось к закату. Небо было красивым. Она тоже. В жизни все наконец было прекрасно. И я никого не любил. И, если уж вдаваться в тщеславие, меня любили многие. Слишком многие.

- У тебя скоро операция, верно?

- Да, - с улыбкой отозвалась она.

Надеюсь, с ней все будет хорошо. Не хотел бы, чтобы ей стало хуже или она умерла, ведь это вполне возможно, и шанс не мал.

На этом я решил закончить и проводил ее домой.

Это был прекрасный день.

***

Я закончил письмо. Ровным, аккуратным шрифтом. Выверил его настолько, насколько мог. И последние события описал, и ту девушку, и много всего еще...

Все, что мог и считал значимым.

Письмо было для одной единственной женщины. Но едва ли хоть когда-нибудь она его прочтет. Так что... Можно считать, оно для меня.

Остался лишь последний росчерк, подпись, число и точка.

«Ниоткуда. С любовью, надцатого мартобря.»

Далее следует подпись.

Последние слова нужно писать кровью.

Глупо, но красиво.

Как я и хотел.

«Ниоткуда. С любовью, надцатого мартобря. Моей возлюбленной...

Навеки твой...»

Далее уже ничего не разобрать…