Блокадная история одной семьи
Чем дальше неумолимое время отодвигает меня от событий Блокады, тем ближе и понятнее становится мне жизнь и подвиги моих ближайших родственников в военное время.
Я принадлежу к послевоенному поколению и блокаду знаю по рассказам бабушки, мамы, тети и дяди. К сожалению, никого из них, Жителей блокадного Ленинграда, сейчас с нами нет. Но остались их воспоминания, которые я обнаружила только после их кончины. На основе этих воспоминаний я и составила свой рассказ.
Незадолго до начала войны наша семья перебралась в Озерки, на Поклонную гору. Дедушка Лука Иванович Лазарев приобрел полдома с небольшим участком на берегу Суздальского озера. Факт переселения семьи из центра Ленинграда сыграл во время блокады решающую роль – им удалось выжить в лютую зиму 1941-42 годов. Бабушка Александра Александровна Лазарева рассказывала мне, что в ее доме почти постоянно топилась плита и была горячая вода и все, кто заходил к ней, будь то постовой милиционер или доктор, все отогревались, пили чай, ели похлебку из луковых перьев или жаренные крахмалики (это мороженная гнилая меленькая картошка, собранная бабулей на полях).
Моя мама, Лазарева Мария Лукинична, вспоминает, что начало войны она встретила в детском санатории в Красном Селе и первой ее мыслью после объявления войны была мысль о том, когда же она сможет «доотдыхать» смену в санатории. А было ей 12 лет.
Папа находился на казарменном положении на заводе «Светлана», а маму, как и всех домохозяек ,возили на окопы под Лугу. Они, дети, хозяйничали дома одни. Ходили за грибами, за брусникой. Была у них подруга Шура Носырева, нос у нее, действительно, был очень курносый и была у Шуры собака Лёка, крупная и желтая. И вот, однажды, Шура принесла маме кусок мяса, это было уже поздней осенью. Как выяснилось потом, это была ее Лёка. Мама пишет, что той осенью 1941 года им, детям, жилось интересно и даже весело. Вечерами, во время налетов, небо было светлое и все в разрывах зенитных снарядов. Из центра Ленинграда в Озерки ехали люди, спасаться от бомбежек. За огородом была вырыта щель, и туда надо было бежать, когда налетали самолеты. Для них, детей, все это была увлекательная игра в войну.
В самом конце осени в 24 часа заставили выехать все семьи из «немецкой колонии». У них были коровы, скот, они их наскоро резали. Ненужное закапывали возле домов. Бабушка ходила, раскапывала эти ямы и забирала копыта, кости и пр. Они долго ели эти копытца, обжигая их на огне, чтобы роговая часть становилась мягкой. Кости тоже долго–долго варили, потом мама через мясорубку их прокручивала, и они выползали как макаронины. Она рассказывала, что вкус у них был специфический.
Зимой стало хуже. Папа почти не приходил домой, но присылал весточки. И вот однажды он сообщил, чтобы пришли к нему на завод за дурандой (похлебка из жмыха). И так как они уже недоедали, то бабушка снарядила маму с котелком на «Светлану». Мама вспоминает, что она вышла рано утром, чтобы успеть за день придти обратно. Город был пустынным. Она описывает белое зимнее солнце, снежное безлюдье и свою целеустремленность.
В январе 1942 года дедушку на подводе привезли с завода домой – умирать. Бабушка рассказывала, что у него была дистрофия последней стадии. На заводе рабочие ели человечину, вырезая мягкие места у скончавшихся людей. Вся одежда дедушки была завшивлена, и бабуля тут же бросила ее в печь. Переодела, вымыла, напоила и накормила дедушку. И он, успокоенный, уснул на чистой постели. Утром бабушка обнаружила, что он скончался. Правая рука его лежала на груди сложенная в троеперстии. В последние минуты жизни он молился, так как был глубоко верующим человеком. Так, в блокадном Ленинграде, погиб от голода мой дедушка – Лазарев Лука Иванович - герой Первой мировой войны, трижды Георгиевский кавалер. Это было 22 января 1942 года. Мама вспоминает, что гроб ее папы стоял в большой комнате и она, проходя мимо, думала, что ей совсем не страшно. Мама и бабушка нашли в себе силы и сами сколотили гроб, отвезли на Шуваловское кладбище, похоронили в отдельной могиле. За это пришлось заплатить буханку хлеба, немыслимая цена по тем временам.
Стояли очень сильные морозы, но в доме постоянно топилась плита. Около плиты была кровать, где лежали все трое: моя мама, тетя и дядя. Бабушка пишет, что она как собака-ищейка бегала по полям, откапывала мороженый картофель, капустные листья и все это варила детям. Дошло дело и до нашей пальмы. Бабушка стала обрывать с нее листья и варить. Но, как вспоминает мама, щи из пальмы были коричневые и безвкусные.
Пальма наша, которая спасала от голода нашу семью в блокаду, до сих пор жива и растет у меня, как у самого старшего члена семьи. Когда умирала моя бабушка, то ее последним желанием было, чтобы положили ей в гроб ветви пальмы. Мы так и сделали. Обрезали самые пышные ветви и положили.
А перед этим пальма наша вдруг зацвела невиданными ярко-синими початками. Так, видимо, она попрощалась с бабулей. Ни до, ни после пальма не цвела.
Моя прабабушка Людмила умерла от голода в самом начале весны. После смерти дедушки она жила с семьей мамы. Стояли морозы. Ее тело долго лежало на террасе, потому что не было ни сил, ни денег, чтобы похоронить ее, или просто отвезти на кладбище. Но когда стало тепло, они уже не смогли держать тело бабушки дома. И вот моя мама и бабуля рано утром положили тело бабушки, спелёнутое в покрывало, на детскую коляску и повезли на кладбище. Мама описывает, как ехали они со своей скорбной ношей по Выборгскому шоссе, а коляска отчаянно скрипела, и они очень боялись, что их остановят и заставят платить за похороны. Небо быстро розовело. Они очень торопились. Кругом светло, ни души и только скрип коляски. Подъехали к кладбищу, быстро сняли тело бабушки с коляски и положили его справа от входа, затем быстро ушли, так как боялись, что заставят платить, а ничего не было, ни денег, ни хлеба. Так закончила свой жизненный путь моя прабабушка – Людмила Федоровна Афанасьевна.
Весной стало полегче, так как пошла трава. На аэродромном поле бабуля набирала по пять мешков травы в день. Это была лебеда, подорожник, крапива и конский щавель. Бабуля вспоминает, что самой вкусной была запеканка из лебеды, из мешка получалось две сковородки запеканки. Бабуля работала, дежурила, рвала траву и обихаживала детей. Дети уже почти не вставали с постели. От употребления лебеды сильно опухали, и по лицу их шли черные пятна. Вскоре пятилетнего Игоря, а через месяц и четырнадцатилетнюю мою маму отвезли в больницу. Находиться в больнице в ту пору было большим везением, так как там кормили. Мама всегда вспоминала ликующий возглас младшего братика Игорька : «Муся, здесь хорошо, здесь шоколад дают!!!». Старшая сестра моей мамы – пятнадцатилетняя Эмма ходила с палочкой. Когда бабушка уходила на работу, то она закапывала карточки в мусор возле печки, чтобы знали только дети. Она очень боялась, что погибнет, а без карточек детям не выжить.
Когда летом 1942 года узнали, что все трое детей еще живы, то пришел участковый, принес документы на эвакуацию, пригрозив, что семья больше не получит карточек. Бабуля, скрепя сердце, послушалась.
Уезжали по Дороге жизни. До Ладоги от Финляндского вокзала ехали на поезде, потом выгрузили всех на берег и стали ждать катер.
Мама вспоминает, что все проходило четко и организованно: ни криков, ни паники. У мамы, Эммы и Игоря на груди были мешочки, сшитые мамой, в которых лежали сухарики и горошинки. В случае крайней надобности можно было взять в рот и долго сосать, тогда голод немного отпускал. Когда плыли, то впереди идущий катер подорвался на мине. В воздухе караван катеров охраняли наши самолеты. Вдруг прорвался фашистский самолет, и над катером завязался воздушный бой, но фашиста сбили, и они были спасены. Бабушка всю дорогу молилась, и они благополучно добрались до берега.
На берегу им дали по котелку пшенной каши с большим количеством масла сверху и 2 буханки хлеба. Дети просили хлеб, чтобы сразу наесться, а бабуля им давала по кусочку 200 г. Масло с каши сливала, так как они ведь уже год как не видели такую еду. Окружавшие ее люди ругались и бранили бабулю, почему, мол, она детям досыта наесться не дает. Но она свято исполняла наказ, который дала ей врач-педиатр еще в Озерках, что как медленно жизнь уходила из них, так же постепенно она должна и возвращаться. Моя мама писала, что хорошо помнит доктора, которая приходила к ним очень часто, осматривала детей, давала дельные советы. Доктор сказала: «Не обкормите своих детей, голубушка». Принимать пищу надо было маленькими порциями. А те, кто наедался сразу, так и остались лежать вдоль Дороги жизни.
Мама пишет, что хорошо запомнила станцию Котельнич. Состав стоял, она вышла и очутилась перед зданием вокзала. К нему вели деревянные ступеньки, очень широкие и их было много. Она походила по ним. Шедшая мимо женщина остановилась и, узнав, что она из Ленинграда, заплакала и дала ей хлеба. Люди везде встречали ленинградцев жалостью и сочувствием.
Конечным пунктом их дороги, которая длилась целый месяц, была станция Верещагино, далее деревня Усть-Буть Большесосновского района Пермской области, колхоз «Труженик». Урал, деревня далекая, 100 с лишним км от железной дороги, о войне там почти не слыхивали. В своих воспоминаниях бабуля пишет, что из дореволюционного детства она запомнила, как встречали в Тамбове икону Божией Матери «Всех скорбящих радости», так и их встретили, 7 семей Блокадников (это у бабули так, с большой буквы). Недавно я поинтересовалась, жива ли деревня? Оказалось – нет, исчезло ее имя с карт, но не стерлось из памяти людской. В частности, с великой благодарностью вспоминают ее жителей в нашей семье. Через социальные сети я связалась с группой краеведов из Большой Сосновы и они откликнулись! Просили прислать документы об истории нашей семьи в период эвакуации в Усть-Бути.
Нашу семью определи к одинокой старухе – Анисье Даниловне. «Как сейчас помню ее лицо, - пишет мама – ничего особенного, совершенно обыкновенное, каких много в деревнях на Урале: светлые глаза, губы немного смеющиеся – такой ее лик перед моими глазами до сих пор. Изба как изба. Молоком нас отпаивать стала. Хлебы пекли в печке. Мама наша потом научилась сама «творить» в бадейке и печь. Очень вкусный был хлебушко – круглый, белый. Ели сухую «калигу» -это сухая брюква, очень сладкая. У нас подруги появились».
Бабуля вспоминает, что наутро все окна деревенского дома были уставлены глечиками с молоком, сметаной, творогом и огромными хлебами – так встречали простые русские люди ленинградцев. Когда наши рассказывали об этом, то всегда плакали. Вот и я не могу сдержать слез, когда рассказываю об этом своим внукам, их праправнукам.
В канун 30-летия великой Победы, в 1975 году, будучи уже 70-летним человеком, бабуля писала: «Да! Этого забыть нельзя. Конечно, теперь мне не доехать и не дойти, но я низко кланяюсь тем людям, которые к нам так сердечно отнеслись». Председатель выделил картофельное поле – отъедайтесь. Они картошки год как не видели. Выписывали им молоко и муку, по 800 г на человека. Бабуля отдохнула две недели и пошла проситься на работу, стыдно было на шее сидеть. Председатель говорит: «Не имею права, вам положено два месяца отдыха». Но она все же упросила. Дали им луковое поле убирать. Она с тремя детьми убрала луковое поле и пошла еще работу просить. Председатель дал убирать табак. Убрали и табак, как подмели — ни одного листика не оставили. Тогда послали ее ветрогонить, закладывать в амбары сухое пшеничное зерно. Бабуля пишет, что возможно, так бы она и жила бы там в труде и уважении окружающих по сию пору, если б не сон. А приснилось ей ее погибшая в блокаду мама со словами: «Сюда вы приехали, а отсюда не все уедите». С этих пор она потеряла покой и стала собираться: припасла муки 6 центнеров, гороху, меду, ячменя.
Осенью 1943 года пришел запрос на маму и Эмму: девочки 15 и 16 лет должны были ехать учиться в ремесленное училище, приобретать рабочие специальности, чтобы работать для фронта на заводах. Бабуля очень боялась за дочерей, и поэтому пришлось оставить благословенную деревню и ехать всем вместе на завод в Чусовой. Ехали долго, пришлось ночевать на станции в школе. Вместе с ними в классе ночевали мальчишки-новобранцы. Они веселились, бегали по партам, играли в пятнашки. Маме особенно понравился один длинноногий мальчик, влюбилась в него. А они бегали перед девчонками, себя показывали. Впереди у них был фронт, может быть, убили того, длинноногого…
Там в Чусовой было голодно. Бабуля продала последние вещи. За добротный дамский костюм с меховым воротничком дали ведро соленых грибов и ведро картофельных очисток, которые перемалывали в мясорубке и пекли оладьи.
В 1944 году семья перебралась в город Молотов (ныне Пермь). Девочки стали учиться в ремесленном училище. Р.У. располагалось в бараках.
Моя мама вспоминала: «Мама устроилась мыть полы в бараках, когда мы уходили на учебу или в столовую, она мыла полы. Мама с Игорем жили тут же в бараке в отдельной комнатке. Нам выдавали одежду: сверху бушлаты, юбки синие, кирзовые сапоги, гимнастерки цвета хаки, как военные. В бараках поддерживали чистоту, днем никого туда не пускали. Кровати застилали красиво – за всем этим следил дежурный. На ночь ставили тазы посреди барака, т.к. туалеты были на отшибе и ходить туда боялись. Утром по баракам бегал отставной капитан и после общей побудки, видя, что никто не встает, кричал: « почему люди сплять?!» Именно так и кричал, а вставать, ну, никак не хотелось. В столовой садились за стол и ждали, когда дежурный раздаст хлеб. Очень хотелось получить горбушку, казалось, что в ней больше хлеба. Куски были грамм по 200-250. Что-то еще давали в тарелках и чай. Но хлеб – это было самое ценное. В обед давали 300 грамм, а в ужин -250. Пища была невкусная. Часто давали «горошницу» на второе или в ужин. Около завода продавали «чибрики», на вид вроде языков, но побольше и вкус другой. Покупали, но редко «шроты» из отжимков каких-то злаков. Типа дуранды, но сухие. Готовили из нас фрезеровщиков. Там мне исполнилось 16 лет, в РУ я получила паспорт. Это было осенью 1944 года. Хорошо помню фотокарточку на моем первом паспорте — в гимнастерке, гладко причесанная. Эмма в Молотове уже «невестилась» - ходила в красном берете (шик моды), ну и в сапогах начищенных (прохарях), в бушлате и юбочке - синее все. Часто в училище устраивались концерты. Самодеятельность наша же. Со сцены пели песни: Махорочка «эх, махорочка, махорка, породнились мы с тобой» или про бескозырку: «Я всегда, я всегда я тебя надеваю, как носили герои чуть-чуть набекрень». Время было военное и песни тоже военные, геройские. И дни были какие-то веселые в ожидании хорошего, конца войны».
Моей маме с Эммой удалось выехать из эвакуации в 1945 году, как фрезеровщицам на Карбюраторный завод. А бабуля с Игорем приехала по их вызову позже, в 1946 году. И началась их самостоятельная трудовая жизнь на Ленинградском Карбюраторном заводе, ЛЕНКАРЗе, но это уже совсем другая история.