Ю.П. Казаков «Гений ли Пикассо?»
Казаков Ю.П. «Гений ли Пикассо?» Статья. Автограф в блокноте (1956 г.) // РГАЛИ.
Самое значимое для нас и самое, пожалуй, развернутое высказывание Казакова о живописи — статья, написанная для стенгазеты Литературного института и фиксирующая впечатления от выставки Пикассо в ГМИИ 1956 года. До нас дошли только рукописные наброски к статье, сохранившиеся в РГАЛИ; сама статья, как свидетельствует соученица Казакова и его близкая подруга Т. Жирмунская, была уничтожена неизвестными людьми, видимо, представлявшими компетентные органы, вместе со всем номером стенгазеты, целиком посвященным Пикассо.
Текст Казакова наиболее очевидным образом ценен как еще одно прямое свидетельство очевидца исторически значимого события, дополняющее наши представления о нем, — но дело не только в этом: в набросках, сделанных еще совсем молодым Казаковым, уже намечаются, узнаются некоторые важные принципы его представлений об искусстве.
Казаков был в ГМИИ вместе с ровесниками, соучениками по Литературному институту, среди которым для нас сейчас, видимо, значимее других будущий большой поэт Геннадий Айги (Казаков называет его еще «паспортным» именем Лисин и относится к нему без особенного пиетета, передавая слова Айги о Казакове, как будет видно из приводимого ниже текста, скорее иронически), приехавшая из Румынии Маргарита Шипош, поэтесса, о которой мы знаем очень мало, и Галина Алексеевна Арбузова, падчерица Паустовского, с которой Казаков дружил и которая упоминается в его письмах к Паустовскому). Хотя текст заметок явно не завершен, все же мы приведем его ниже полностью, в той последовательности фрагментов, в которой они записаны, позволяя себе лишь отмечать в сносках некоторые значимые для нас тенденции:
«Я никогда не видал нового искусства. Я очень мало читал о нем.
И я не читал о нем ни одного доброго слова. Новое искусство Запада для моего поколения всегда было упадочническим искусством.
И вот я попал в не очень светлый и не очень большой зал, где
по стенам были развешаны странные, даже чудовищные картины.
В зале много народу, тяжелый воздух, пахнет потом, шум, как
на вокзале. Все не так, как на обычных выставках.
Но прежде всего о картинах.
Картины Пикассо, как я заметил, можно разделить на 2 группы.
1-я — это те, в которых есть все-таки какая-то привычная нам форма.
Они удивляют своим цветом и светом. Краски однотонны. Нет крепкой, яркой живописи, которая свойственна старым мастерам и нашим русским реалистам 19 в., и нет тех тончайших нюансов, того глубинного подтекста красок, которые мы видим у импрессионистов.
Ненормальные тела, позы уродливо раздутые или сжатые, изуродованные или составленные из отдельных кусков (как мозаика). Эти картины все же понятны.
И есть другие картины: сочетание линий, треугольников, совершенно непонятные и т.д.
Я честно пытался понять их. Сперва у меня возник протест, затем
я стал пытаться разобраться.
Г. Арбузова, которая тоже была на выставке, не принимая всего,
все же быстро пришла к выводу, что это — гениально.
Лисин — гениально.
Шипош <Маргарита> — гениально.
Вот объяснения их.
Арбузова, стоя у картины «Свидание», говорила:
— Это мужественно. В этом большая простота и смелость (т.е., повидимому, в том, что он крепко обнимает ее). Здесь сочетание синих, красного и рыжего тона (наиболее любимых Пикассо, по словам Арбузовой).
Шипош о картинах музыкальных инструментов. И скрипка говорила словами Пикассо. Что ему вовсе не важно было показать именно скрипку, а важно показать целый ряд условных предметов, которые как-то (каждый в отдельности) могут дать какое-то представление о скрипке.
Лисин вообще никак не объяснял. Для него Пикассо был просто гениален.
Я спросил у Арбузовой, что, по ее мнению, главное в искусстве.
Она сказала:
— Искусство помогает мне познавать мир (жизнь).
Но я не согласен с ней. Искусство — это не познание мира
(геогр.<афия> и т.д. — наука). Познание мира через красоту. Эстетизм.
Я должен получить наслаждение.
Иначе зачем мне искусство?
Я стал думать о Пикассо.
Есть искусства двоякого рода. Одни более полно повторяют
мир — живопись, скульптура, театр.
Другие менее или совсем не повторяют. Музыка. Поэзия.
В природе нет музыкальных звуков. Только шумы. Музыка —
полностью создание человека, это наиболее субъективное искусство.
Так же и поэзия.
Но художники всегда были рабами натуры. По-видимому, пришел
момент, когда им надоело это рабство.
Может быть, Пикассо или подобные ему художники сказали себе:
почему музыкант свободен<?> Почему он может выразить себя посредством звука<?>
Если у композитора есть внутренний слух, то у художника может
быть внутреннее зрение, видение? и почему бы ему не изобразить то, что видит только и только он? и какое ему дело до тех, кто видит не так, как он, или совсем ничего не видит – пусть поднимаются до него.
И вот, к примеру, если художник пишет на полотне несколько розоватых пятен и говорит: это убийство в темном переулке — он прав по-своему, и если вы не понимаете его, виноваты вы, ваш интеллект.
Это одна сторона.
Вторая. Лучше всего, чище, непосредственнее видит ребенок.
У ребенка больше всего подсознательного в творчестве, он иначе видит, чем мы все, а следовательно, высший гений — это гений ребенка и, следовательно, нужно попытаться взглянуть на мир глазами ребенка. И вот появляются картины вроде «Кошки с птичкой» и натюрмортов «с черепом».
В душе взрослого человека таится частица души ребенка. Выпустите ее, расколдуйте, стряхните груз пошлости условностей, тяжеловесной рассудительности и вы соприкоснетесь с творчеством художника-гения.
Вот два компонента, которые я уловил в творчестве Пикассо.
Получил ли я наслаждение от его творчества?
Нет.
Немногие картины его только взбудоражили, насторожили меня.
Мне было интересно. Мозг мой и психика совершали работу. Я должен был решить для себя вопрос, гений ли Пикассо? Велик ли он и является ли его искусство действительным искусством или это одна из стать оригинальным для оригинальности.
Я не решил этого.
Я воспитан на реалистах. Я могу наслаждаться … Там я в своей
среде.
Я видел слившиеся две фигуры, которые в засиненной темноватой
комнате. Эти фигуры производили на меня впечатление чего-то крайне тяжелого, грубого и не совсем понятного: страсть?
Нас поймут через сто лет – было лозунгом композиторов. Над
ними смеялись. Их представляли как оторванных от народа, антинародн<ых>, антихудожеств<енных>.
Прошло десять лет.
Шостакович упорно стоит в ряду величайших композиторов ХХ столетия.
Я понял Прокофьева. Я понял Скрябина. Но я еще не понял Шостаковича.
Что такое народность и гениальность.
Где гарантия, что это не шарлатанство.
Бетховена поняли после его смерти.
Бах был оценен и возведен в ранг величайших спустя 110 лет после
смерти.
Бизе умер осмеянным. Его «Кармен» провалилась на первом представлении.
Уитмен до сих пор считается <и> бездарным и великим национальным поэтом Америки.
Очень часто искусство обгоняет эпоху, и, быть может, через 100 лет Шостакович будет таким же простым, как Моцарт и Бетховен для нас.
В душном зале стоит шум. Нет убийственной, мертвящей тишины,
которая царила и царит на многих выставках наших официально признанных художников. Много молодежи. Все стоят кучками. В центре кучки 2-3 яростно спорящих. Народ шарахается от одной группы к другой.
У всех растерянные <нрзб.> лица.
Никто не понимает Пикассо — слишком он неожиданен — но все хотят понять.
И это радостно.
У нас стала модной фраза: «Не все принимаем». Эту фразу я слышал и по отношению Пикассо.
Эта фраза не верна.
В самом деле, не все принимать можно из ряда однородных явлений, одни из которых являются более талантливыми и прогрессивными, другие — менее талантливыми и реакционными.
Так можно не все принимать в творчестве критика, у которого
среди чутких <нрзб.> интересных статей есть злопыхательские, мелкие и т.д.
Но ведь неизвестно, где Пикассо более Пикассо — в «Нищих» или в кошке с птицей! — ведь такие разные картины! Кто знает, может быть, как раз кошка и является самым существенным выражением гения
Пикассо, а мы ее «не принимаем».
Проще было бы сказать «не понимаем»!
Иногда он несколькими ударами кисти, резкими размашистыми
полосами создает подобие контуров, подобие движений.
/Диссертация Лю Юнь. Творчество Юрия Казакова в литературном и интермедиальном контексте/
****
Просто мнение
«Если при мне говорят о гениальности Пикассо, мне так и хочется ответить: "Да, он был гений. Но — гений зла"». Марина Пикассо
Статья - очень замечательная в диссертации Лю Юнь коллеги из Китая, которую сохранил для нас и РГАЛИ сын писателя Алексей Юрьевич Казаков. Повторюсь, что наследие Казакова востребовано и актуально на сегодняшний день. Требует изучения и переосмысления для понимания личности в культуре.
Статья вызвала у меня интерес и дала толчок развернутому моему ответу.
Попытайтесь, сами ответить на эти вопросы статьи. Ответы станут предметом долгого изучения интермедиального пространства в синтезе искусств, диспутом о настоящих ценностях.
Юрий Казаков предстал нам не только хорошим писателем, но и человеком, который интуитивно понимал и знал искусство, живопись и музыку, предвидел отчасти будущее и тенденции современной цивилизации.
Конечно, я приму сторону писателя Юрия Казакова - сторонника классического искусства как фундамента культуры.
Сила таланта Казакова — в паузе, в недоговорённости, в том, как напряжение рождается из тишины и простых вещей. Для него эффектность была бы предательством: если рассказ кричит, он перестаёт быть честным.
Опять же надо учитывать время в своей исторической эпохе, когда жил и работал над своими рассказами Юрий Казаков. Время ему диктовало, быть "трижды мужественным", при этом нуждаясь в самом простом. Жить ему приходилось в рамках давления, контроля и цензуры.
Действительно в советское время 50-60-х годов, такие выставки вызывали много незатихающих споров между искусствоведами и зрителями. Привезти их в Советский Союз, была целая проблема. Об этом интересно рассказывала директор пушкинского музея и выдающийся искусствовед Ирина Александровна Антонова.
Власть боролась за "подавление инакомыслия", подвергая жестокой цензуре многие направления науки, культуры, литературы и философии.
Зачем нужно такое современное искусство? Какова его ценность? Как искусство отвечало тенденциям в обществе?
Кубизм, сюрреализм, импрессионизм, постмодернизм, пуантилизм, оптическое искусство, гиперреализм, супрематизм — разрушение классических форм и основ, превращение их в оригинальные метаморфозы, словно отвечая на безумное развитие техногенного общества.
Мир рассыпался на грани, точки и вспышки: формы стали подвижными, как свет на воде, а смысл — как эхо в пустом зале. Художники не столько разрушали старое, сколько прислушивались к новому шуму времени — и отвечали на него языком расколотых линий, неожиданных сопоставлений, тишины между образами.
Так тишина стала музыкой в композициях Джона Кейджа.
«Черный супрематический квадрат» Казимира Малевича стал первым беспредметным полотном в русской живописи.
Малевич писал: «До сей поры не было попыток живописных как таковых, без всяких атрибутов реальной жизни. <…> Живопись была эстетической стороной вещи, но она никогда не была самобытна и самодельна».
Новое "искусство" вызывает борьбу противоположностей в поиске и создании новых направлений, отказ от классики, при этом стараясь быть в гонке лучших и престижных премий на рынке, скатываясь порой на дно пошлости и вульгарности, безвкусицы и цинизма, где оно действительно теряет свою идею и ценность.
Вечные вопросы перед художником. Где тогда истинный смысл искусства и красоты? Что такое красота? Где его настоящий ценитель и хранитель?
Интеллигентная среда давала всегда источники твердых знаний. Уходят традиции и опыт многих школ. Увеличился разрыв между поколениями эпох.
Скатываясь до того, что мы не знаем в рамках клипового мышления уже известных людей культуры, не знаем своей истории во всех ее аспектах.
Часто вспоминаю фразу Михаила Ломоносова: «Народ, не знающий своего прошлого, не имеет будущего».
Мое поколение смотрит пошлые сериалы, комиксы и клипы, рекламу. Выбрасывает книги на помойку, продает раритеты истории на аукционах, засоряет свой язык. Оно теряет самих себя, свою память и совесть.
За границей знают однако цену русского искусства. Поражают многие факты. Их много. Например, как биография и ценителя русского искусства французского филолога-слависта и коллекционера Ренэ Герра (из материалов Лолы Звонаревой)
Драматургия Антона Чехова и психологизм Достоевского, духовные искания Льва Толстого востребованы за кордоном, потому что это не наносное — в их произведениях живёт сама суть человеческого бытия: мучительный поиск правды, боль совести, трепет перед красотой мира и страх перед его жестокостью.
Также обстоит с наследием Казакова. Его лучше знают на Западе и Востоке, чем у себя на Родине. Если честно, состояние его наследия очень плачевно на сегодняшний день.
Что останется после нас?
Отлично о этом говорил Марк Аврелий: «Что есть жизнь человека? Пепел, зола, а ещё рассказ».
Занимаясь историей искусства много лет, не могу ответить себе до сих пор. Близок ли мне Пабло Пикассо, Джордж Брак, Дмитрий Шостакович, Альфред Шнитке, Карл Штокхаузен и многие др.?
Тайны искусства раскрываются перед теми, кто хочет изучать и понимать.
Сейчас зрителям и слушателям стало сложно разбираться в стилистике искусства в его многочисленных направлениях и явлениях.
Мне хочется выразить благодарность тем подвижникам искусства, которые создавали произведения "больше самих себя", над которыми хочется подумать, говоря об том же творчестве Пабло Пикассо. Для этого нужно полное исследование и анализ его работ.
У художника нет плохих и хороших работ, потому что прежде всего путь поиска и самого себя.
История полотна Пикассо "Герника" (1937) вписана в историю искусства навсегда как манифест против войны. Пикассо взял язык кубизма и чёрно-белую гамму и превратил их в инструмент, который обнажил ужас бесчеловечности и стал обличительным высказыванием против фашизма, подняв конкретную трагедию до общечеловеческого уровня.
Взлет и полет "Голубя мира" Пикассо, кризис и падение в последних работах как "Авиньонские девицы" - прежде всего феномен творца.
"Ты не должен всегда верить тому, что я скажу. Вопросы искушают тебя говорить неправду, в частности, когда нет ответов". /Пабло Пикассо/
Мне говорят, что ты пишешь. От тебя всего можно ожидать. Если однажды мне скажут, что ты ходишь в церковь, я тоже поверю. Из письма Марии Пикассо сыну
Опять же с какой стороны на это посмотреть. Чистый субъективный взгляд, подверженный изменению времени, любая оценка будет неполной. Это мы должны понимать.
Сегодня доступ к искусству стал беспрецедентно простым — но эта доступность одновременно и дар, и ловушка.
С одной стороны, чтобы увидеть «Звёздную ночь» Ван Гога, не нужно ехать в Нью‑Йорк: она в пару кликов на экране. Можно за вечер пролистать сотни работ современных художников, послушать редкие записи, посмотреть архивные спектакли. Появилось море материалов — лекций, блогов, подкастов, коротких разборов. Но среди них действительно много спорного, поверхностного или откровенно ошибочного. А когда Вы прикасались к первоисточникам?
А без опоры на классику эта лавина информации легко превращается в калейдоскоп без смысла: формы мелькают, а понимание не растёт. Классика здесь — это не про «скучные каноны», а про язык. Это словарь и грамматика, символ, без которых сложно читать любой художественный текст — даже самый авангардный.
Современная цивилизация действительно живёт в режиме постоянного художественного эксперимента: многообразие форм и поиск новых приёмов стали не просто модой, а способом осмыслять стремительно меняющийся мир. И в дизайне, музыке и скульптуре это проявляется по‑своему — но с общей чертой: стремлением соединить свободу выражения с технологическими возможностями эпохи.
«Вот она, сила искусства! Она может поднять человека от земли до небес! Когда мы творим, мы покидаем этот унылый мир и создаём свой собственный, который Бог вложил в нашу душу!». Александра Девиль
Дмитрий Крикунов
Некоторые цитаты сгенерированы с помощью ИИ. Редакция
10.09.2026
Материал о художнике Пикассо