Блажен кто блажен или ода глупости
История человечества насчитывает множество величайших произведений, мудрых и нравоучительных, романтичных и остроумных, глубоких и нарочито поверхностно-шутливых. Именно ироничные произведения занимают особое место в сокровищнице мировой литературы – «Золотой осёл» Апулея, «Дон Кихот» Сервантеса, «Легенда об Уленшпигеле» Шарля де Костера или «Тартарен из Тараскона» Альфонса Доде. Но даже в этом особом ряду бесценных творений есть произведение, занимающее особое место – это «Похвала глупости» Эразма Роттердамского (Moriae Encomium, sive Stultitiae Laus лат.).
На первый взгляд работа демонстрирует подчеркнуто поверхностный взгляд на жизнь, похожа на обычный фельетон, карикатуру на реальность, несмотря на то, что написана одним из величайших мыслителей своего времени. Это произведение больше даже напоминает посмертный панегирик, написанный недружелюбным потомком, всячески пытающимся скрыть своё недружелюбие. Да и сам Эразм Роттердамский считал «Похвалу глупости» безделицей, написанной от скуки в пути из Италии в Англию [1]. Необычным, на первый взгляд, кажется то, что этот панегирик написан от лица самой глупости.
В действительности работа гораздо глубже, под маской поверхностных рассуждений глупости скрываются глубокие философские мысли, хоть и выраженные в весьма ироничной форме, но содержащие в себе весьма содержательные мысли. Нетленная рукопись выдержала сотни переизданий по всему миру, тем самым подтвердив столь же нетленное высказывание автора: «Победа достается тому, кого не принимают всерьез».
Новизна и необычность произведения заключается в том, что Э. Роттердамский не столько рассматривал глупость человеческую как таковую – таких работ можно найти немало – сколько оценивал мир через объективацию рефлексирующей глупости. Она не столько восхваляет, сколько оправдывает себя, приписывая себе чуть не все заслуги человечества. Подобный эффект достигается гротескным преувеличением, когда под глупостью понимается не только и не столько невежество и невоспитанность, как это видится в общепринятом понимании. Лёгким росчерком пера в разряд глупости у Эразма Роттердамского попадают: искренность, открытость, душевная простота, бессребреничество, инфантильность, наивность, иногда даже благородство – всё то, что идёт вразрез меркантильным, прагматичным интересам, причём без учёта таких факторов как совесть и порядочность.
Но не стоит приписывать автору цинизм – скорее, это ирония цинизма, насмешка над ним.
Автор – яркий представитель своего времени, эпохи Возрождения, когда столкнулись средневековый ханжеский псевдоаскетизм и новое, анропоцентристское видение человека, отраженное в бентамовском утилитаризме. Противоречие этой эпохи связано со столкновением отжившей морали традиционного общества с реалиями зарождающейся индустриализации, когда требовались совсем другие морально-этические мотивации. Неудивительно, что многие, всё ещё сохранившиеся идеалы Средневековья в новых реалиях выглядели, как анахронизм.
Человек впервые вдохнул живительный воздух свободы, пока ещё только нарождающейся, человек уже пытался говорить, что думает, а не что дозволено – а автор пишет: «Не хочется мне, чтобы вы заподозрили меня в желании блеснуть остроумием по примеру большинства ораторов. Ибо ведь они, дело известное, когда читают речь, над которой трудились лет тридцать, а иногда так и вовсе чужую, то дают понять, будто сочинили ее между прочим, шутки ради, в три дня, или просто продиктовали невзначай. Мне же всегда приятнее было говорить то, что придёт на язык» [2, с. 50.]. Как это актуально и ныне, когда многие подбирают умные слова только ради красного словца, когда мудрствование одевает маску мудрости! Времена меняются, а натура человеческая остаётся. В те времена это было особенно актуально – ведь всё ещё сохранялось засилье многословной средневековой схоластики.
Представляет особенный интерес отношение автора к людям, представляющим искусство и науку. «Но обратимся к наукам и искусствам. Что, кроме жажды славы, могло подстрекнуть умы смертных к изобретению и увековечению в потомстве стольких, по общему мнению, превосходных наук? Воистину глупы донельзя люди, полагающие, что какая-то никчемная, ничего не стоящая известность может вознаградить их за бдения и труды. Да, именно Глупости обязаны вы столь многими и столь важными жизненными удобствами, и - что всего слаще - вы пользуетесь плодами чужого безумия». [2, с. 83.]. В действительности, здесь мы имеем дело, конечно же, не с глупостью – это ироничное преувеличение автора – а с откровенной непрагматичностью, граничащей с инфантильностью ребёнка, который не желает заниматься нелюбимым делом, даже если понимает, что любимое занятие для него бесполезно. Это актуально и для нашего времени, когда преподавателям и ученым советуют уходить в бизнес. Прав Эразм Роттердамский, когда утверждает, что если бы не эта «глупость», человечество бы остановилось в своём развитии. Поэтому неудивительно, что к Эразму Роттердамскому обращался в своих работах и автор «Homo ludens» (Человек играющий) Й. Хейзинга, ведь между игривостью и «глупостью», как её расширительно трактует Эразм, нет принципиальной разницы [3].
Как мы видим, автор глупостью называет фактически любое непрактичное, с точки зрения материальной выгоды, поведение. И это не случайно, поскольку он жил во времена безудержного расцвета рациональности. Вместе с тем, в работе упоминается и настоящая глупость, как её принято понимать в обществе. Глупость, которую не спрячешь под личиной лжемудрости, выражая мысль другого великого представителя этой эпохи:
И прямоту, что глупостью слывет,
И глупость в маске мудреца, пророка,
И вдохновения зажатый рот,
И праведность на службе у порока [4, с. 460].
Вот что думает об этом автор «Похвалы глупости»: «Нет во мне никакого притворства, и я не изображаю на лбу того, чего нет у меня в груди. Всегда и всюду я неизменна, так что не могут скрыть меня даже те, кто пытается присвоить себе личину и титул мудрости, кто разыгрывает обезьян в пурпуре и ослов в львиной шкуре. Пусть притворствуют как угодно: торчащие ушки всё равно выдадут Мидаса» [2, с. 51-52.]. Глупость – если это истинная глупость, а не наивность, простота, инфантильность, искренность и т.д. – всё равно не скроешь, и осёл в львиной шкуре ещё более смешон.
Блажен, кто блажен. Мудрость и знания лишь усугубляют страдания рефлексирующей личности. «В глубоком знанье жизни нет —
Я проклял знаний ложный свет» восклицает страдающий от скуки пушкинский Фауст. Ныне является моветоном слишком выпячивать свои знания, быть понятным лишь избранному обществу ученых мужей. Ныне ученые стремятся быть ближе к народу. Многие считают, что причина лежит в посмодернистском стирании граней между массовым и элитарным, профанным и сакральным, бытовым и творческим. Но, как выясняется, тенденция имела место уже в эпоху Возрождения, пусть и не в столь ярко выраженной форме.
В нашу эпоху глупость снова на коне, реднеки правят балом, и потому не стоит забывать классику, будем же мудры в своей искренней глупости и честны, не прячась под личиной несуществующей мудрости: время всё равно всё поставит на свои места.
Литература:
1. Ардашев П.Н. Эразм Роттердамский // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1904. — Т. XLa. — С. 943—947.
2. Роттердамский Э. Похвальное слово глупости. М.-Л.: Академия. 1931 г. – С. 239.
3. Хёйзинга Й. Культура Нидерландов в XVII веке. Эразм. Избранные письма. Рисунки. — СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2009. — 680 с.
4. Шекспир У. Сонет №66. // Полное собрание сочинений. Том 8. М.: Изд-во «Искусство», 1960. – С. 738.