МАРКСИСТСКО-ФЕМИНИСТСКАЯ КРИТИКА ИНТЕРСЕКЦИОНАЛЬНОГО И ПОСТМОДЕРНИСТСКОГО ФЕМИНИЗМА
В обсуждениях темы дискриминации женщин, марксистского феминизма, «женского вопроса» имеется много неясностей. Идут споры, раскалывает ли феминизм левых, буржуазный ли он, есть ли сейчас дискриминация женщин, что такое гендер, марксистское ли это понятие и т. д. и т. п. Но чтобы лучше понять, что за идейное течение или движение перед тобой, нужно обратиться к его философской основе.
Первая статья этой серии статей была посвящена истокам и становлению теорий социального конструирования гендера и их марксистской критике https://vk.com/@slowfema-1-istoki-i-stanovlenie-teorii-socialnogo-konstruirovaniya-ge
Во второй (этой) статье будут рассмотрены с позиций марксистского феминизма (скорее даже просто марксизма) интерсекциональный и постмодернистский феминизм, а также частично и радикальный феминизм.
Прежде чем перейти к рассмотрению интерсекциональной теории, нужно рассмотреть направления-предшественники, в полемике с которыми она и появилась. Наиболее непосредственным таким направлением в подходе к гендеру был феминистский позиционный подход (feminist standpoint epistemology). Этот термин означает феминистскую методологию, которая исходит из признания специфичности женского опыта. Ее создательницы – Сандра Хардинг и Дороти Смит. Этот подход был переосмыслен одновременно и радикальными феминистками, и интерсекциональными, каждым направлением по-своему.
Он опирается на неомарксизм, проводя аналогию между женщинами как угнетенной группой в патриархате и пролетариатом в капитализме. Согласно такому подходу это дает женщинам эпистемические привилегии в понимании проблем гендерного неравенства: подобно тому, как эксплуатация и угнетение порождает заинтересованность рабочих в познании того способа производства, который воспроизводит их подчиненное положение, также и женщины заинтересованы в познании и изменении своего положения. Место в системе производительного труда делает рабочих социальными провидцами. Если они осознают свою освободительную миссию, она осуществится. Поскольку пролетариат является классом-освободителем, представляющим общечеловеческие интересы, его представление о капитализме является истинным, аутентичным, все это переносится на положение и роль женщин в исследованиях отношений полов. Но и как у пролетариев, их сознание двойственно — они могут рассматривать социальную реальность с точки зрения усвоенной ими господствующей позиции, с другой — с аутентичной точки зрения угнетенных.
Позиционная эпистемология, являясь одной из версий критической теории (неомарксизма франкфуртской школы), ориентирована на «слом структуры господства», для которого необходима деконструкция его социальных институтов, и, по мнению авторов, содержит освободительный потенциал для общества. Такой теоретический взгляд влечет за собой определенные принципы проведения эмпирического исследования. Во-первых, в центре внимания исследователей — опыт угнетенных групп. Во-вторых, исследование должно содействовать росту сознания угнетенных групп. В-третьих, исследование должно способствовать разрушению механизмов угнетения и исключения и содействовать улучшению положения угнетенных гендерных групп.
В этом можно увидеть много полезного и важного, например проблематизация темы исследований положения женщин — то, как они проводятся позитивистами — было подвергнуто критике, так же как и эссенциализм в подходе к соотношению биологического и социального в отношениях и в половых/гендерных различиях. Также они поставили задачу поиска способов борьбы с эксплуатацией и дискриминацией с использованием социологических исследований для этого. Проблема в том, к чему приводит и какой метод дает сочетание неомарксизма и социального конструкционизма.
Д. Смит сочетает неомарксистские подходы с анализом структур господства и феноменологическим пониманием различных субъективных миров, связанных с микроуровневыми взаимодействиями. Смит считает, что различные миры повседневности формируются макроструктурами, которые, в свою очередь, формируются историческими особенностями экономических потребностей. Эгоизм угнетателей, по ее мнению, находится в рамках структуры, которая и порождает угнетение, и эту структуру можно познать, отталкиваясь от имеющихся перед нами результатов ее действия, т. е. изучая индивидуальные миры повседневности, находящиеся в составе структуры, которая наследует социальные конструкты предыдущего времени, которые определяются «гегемонными дискурсами».
Т. е. она предлагает сосредоточиться на поиске основы угнетения через такие проявления в социальной реальности, как коммуникация, текст и т. п., но не просто нейтрально, а с позиции женского опыта. В статье «Женская перспектива как радикальная критика социологии» https://https://fem-books.livejournal.com/1758254.htmlfem-books.livejournal.com/1758254.html она пишет:
«Женская перспектива в том смысле, в каком я ее анализирую в настоящей статье, дискредитирует притязание социологии на конструирование объективного знания, независимого от конкретной ситуации социолога.
От обыкновения профессионального социолога осмысливать знание так, как его должно осмысливать, нужно отказаться. Она [социолог] будет ограничиваться лишь тем, как это происходит в ее непосредственном опыте.
Реальность нашего повседневного мира уже социально организована. Окружающая нас обстановка, оборудование, «окружающая среда», расписания, события и так далее, наряду с предприятиями и рутинами акторов, социально сконструированы, конкретно и символически организованы еще до начала наших практических действий. Начав с нашего исходного и непосредственного знания о мире, социология предлагает способ сделать его социально организованные реквизиты доступными наблюдению, а затем проблематизировать их. Здесь мне хотелось бы пояснить: когда я говорю об «опыте», то использую этот термин вовсе не в качестве синонима для термина «перспектива». Предлагая социологию, основанную на фактическом опыте социолога, я отнюдь не ратую за потакание своим внутренним впечатлениям или еще чему-либо, что делает себя самого единственным фокусом и объектом [исследования]. Подобные субъективистские интерпретации «опыта» сами по себе являются аспектами той организации сознания, которая его раздваивает, перенося нас в царство разума и пряча при этом конкретные условия и практики, от которых оно зависит. Мы никогда не выйдем за пределы наших голов, если примем это [царство] как нашу единственную территорию. Исследование социологом нашего непосредственно познаваемого мира как исследовательской проблемы, скорее всего, и есть тот самый способ, за счет которого мы сможем открыть и по-новому взглянуть на общество изнутри.»
Это, в конечном счете, тот релятивистский подход кистине и способам ее «добычи», который был воспринят многими направлениями феминистской мысли из социального конструкционизма под общим названием «концепция ситуационного знания»(о которой подробно можно почитать в статье Е. О. Труфановой «Ускользающая реальность и социальные конструкции» https://cyberleninka.ru/article/n/uskolzayuschaya-realnost-i-sotsialnye-konstruktsii, и который был разобран в предыдущей статье https://vk.com/@slowfema-1-istoki-i-stanovlenie-teorii-socialnogo-konstruirovaniya-ge особенно в разделе о марскистском подходе к знанию («истина конкретна»)). Также перекос анализа в сторону такого рода исследования повседневности не дает ответа, на что надо воздействововать, чтобы изменить «ситуацию» патриархата.
Это то общее, что характерно и для радикального, и для интерсекционального феминизма, но интерсекциональный феминизм сделал из него абсолютные иные выводы в вопросе гендера, чем радикальный феминизм.
Радикальный феминизм
В русле такого подхода радикальные феминистки поставили в центр организации общественных отношений отношения мужчин и женщин, главной осью угнетения был назван патриархат, а главным источником – сексуальность.
Например, как полагает радикальная феминистка Кэтрин Маккиннон, мужское господство основано на сексуальной объективации женщин, т. е. представлении о женщине как об объекте мужского желания. Женщина в патриархате — прежде всего объект мужского желания, а только потом — мать, профессионал, работница, политик. Гендерные различия предстают как механизм и результат сексуальной объективации. Эротизация господства создает гендерные различия, предстающие как естественные, неизменные, необходимые для поддержания общественного порядка. Женщины позиционируются как слабый и подчиненный пол, нуждающийся в контроле и защите. Именно так к ним относятся мужчины. Зачастую женщины усваивают такое представление о себе и действуют вполне конформистски. Однако женщины могут преодолеть сексуальную объективацию, если их коллективное сознание изменится принципиальным образом. Для этого должны использоваться группы роста самосознания.
«В 1994 г. Катрин Маккиннон, исследующая правовые аспекты феминизма, раскрыла правовой миф гендерного нейтралитета, чего никто другой до нее не делал. Хотя она никогда не использовала термин «андроцентризм», ее основные доводы были идентичны представленным в этой книге: мужчины и женщины отличаются друг от друга по многим биологическим и историческим характеристикам, что, в конечном счете, является причиной всех аспектов женского неравенства - от ущемления в оплате труда до изнасилований.
Все это происходит не из-за различий между мужчиной и женщиной, но в силу того, что социальный мир организован таким образом, что перспектива в нем есть только у мужчин, что о нуждах мужчин автоматически заботятся, в то время как специфически женские нужды рассматриваются или как отдельные случаи, или вообще не принимаются во внимание.» С. Бем «К вопросу о гендерной нейтральности» https://vk.com/wall-78564229_30982
Из этих рассуждений не становится понятным, откуда взялась именно такая социальная структура и где ее истоки. Если причиной различия положения мужчин и женщин радфем считает патриархат, и патриархальное угнетение — основой для других и наиболее первостепенным и определяющим для женщин, а корень этого угнетения видится, допустим, в сексуальности, то в конечном счете получается, что корень социального устройства и угнетения в биологии и психологии человека, при которых в мужчину как бы вложено психологическое, физическое и социальное доминирование по причине наличия определенных половых органов, а все остальные различия в социально-экономическом положении мужчин и женщин, как и в гендерной социализации, произрастают из этого. Логика этого подхода, видящего основу общественного устройства в отношениях между полами, а все остальные виды угнетения выводящие из патриархата, в итоге не уходит далеко от биологистской (о биологизме можно почитать в книге А.М Каримского «Социальный биологизм»). Также не очевиден способ борьбы с патриархатом, надежда на группы роста самосознания это хорошо, но если все дело в половых органах, то дальше что? Какие инструменты воздействия?
Марксистский диалектико-материалистический подход отвечает на этот вопрос, откуда взялась такая социальная структура и различия в социализации мужчин и женщин так — надстройка определяется базисом и сложным образом с ним взаимодействует, общество надо рассматривать в целостности, частью которой являются социальные институты, определяющие нормы отношения полов, как и сами отношения неравенства. Марксистский подход утверждает ключевую роль общественно-экономического устройства, которое ограничивает и «структурирует» физическое насилие (кто кого может стукнуть, и что ему за это будет), загоняет его в рамки, и социально организует систему человеческого воспроизводства, а при приспособлении к этому и формируется различия полов в социализации. Исторически обусловленная разница в участии в производительном труде, дающем материальное обеспечение, и в дальнейшем по отношению к частной собственности, в итоге и явилась основой для возникновения патриархального рода и последующих форм патриархальной организации семьи. Впоследствии на протяжении истории это обусловило различия в положении полов и возможность угнетения двойной нагрузкой женщин и при капитализме. Оно происходит из-за необходимости сочетать работу по найму и деятельность по человеческому воспроизводству, либо выбирать что-то одно, и если это материнство, то женщина попадает в экономическую зависимость от мужа/родственников. Эта часть работы по «производству жизни» возложена на женщину физически в силу биологии (рождение детей целиком на женщине) и в силу культуры (воспитание и уход преимущественно на женщине, в зависимости от соц.-эк. условий и традиций), это ставит ее в более уязвимое положение перед работодателем и осложняет выживание, т. к. и сейчас для этого и при современном капитализме есть материальные предпосылки. Более подробно об этом тут https://vk.com/wall-144349667_4907
Подробная критика радикального феминизма не входит в задачи этой статьи, поэтому вернемся к интерсекциональному феминизму, далее ИФ.
Интерсекциональный феминизм
В 1980-е гг. в феминистской теории происходит то, что самой этой исследовательской среде называется «деконструкция» категории «гендер». Со стороны «цветных» феминисток и с позиций структурализма исследователями подвергается критике "универсальность гендерной бинарной оппозиции" для социологического анализа отношений полов.
Интерсекциональный подход — это методология гендерных исследований, которая формируется как результат признания различий положения групп, определяемых по признаку пола, в зависимости от расовой/этнической, классовой, возрастной принадлежности и сексуальной ориентации. Он противостоит как структурно-функционалистскому «эссенциалистскому» полоролевому подходу, так и «узко понимаемому гендерному подходу» — критике патриархата,в которой женщины наделяются единым общеженским опытом. Таким образом, он обозначил иную позицию по вопросу понимания гендера и опыта женщин с иным классовым положением и расовой/национальной принадлежностью. Критика осуществляется как в направлении либерального феминизма за его нечувствительность к классовому вопросу, так и радикального — за нечувствительность к различиям гендерных, расовых и прочих идентичностей. Женский опыт, по мнению сторонниц ИФ, не является универсальным, но группы женщин имеют общий опыт подобно тому, как определенный опыт объединяет расовые группы, группы сексуальных меньшинств и пр. В большинстве феминистских текстов первой и второй волны, по их мнению, под «женщиной» понималась только "белая женщина" привилегированного класса, т. к. игнорировались особенности их опыта расовой и классовой принадлежности. Манифестом такого рода феминизма была «Загадка женственности» Б. Фриден, где описывались проблемы обеспеченных домохозяек, которых было меньшинство по отношению к бедным домохозяйкам или работающим. Среди ключевых фигур ИФ — афроамериканские феминистки К. Креншоу, П. Х. Коллинз и Б. Хукс. Кимберли Креншоу в своих статьях конца 80-х гг. исследовала положение чернокожих женщин с т. з. законов США и обнаружила «пересечение дискриминаций» — то, что они угнетены и потому что женщины, и потому что чернокожие.
По вопросу собственно гендера в развитие этого подхода внесло свой вклад переосмысление этого понятия в русле социального конструкционизма и постструктурализма. Оно видоизменялось в сторону все менее прямой зависимости от объективной биологической основы пола, и само понятие пола стало переосмысливаться (К. Уэст, Д. Зиммерман, «Производство гендера», 1987). Здесь биологический пол уже предлагалось понимать как социальную конструкцию, и эта статья стала основой для интерсекциональной теории и обозначила оформление социально-конструктивистского гендерного подхода. Д. Зиммерман был наиболее радикальным феноменологом и продолжателем тенденции отождествления языка с деятельностью, которая развивалась еще Лукманом и Бергером, Гарфинкелем и др. Гарфинкель утверждает, что понятие «язык» соответствует скорее «системе деятельности, которая позволяет говорить и слушать, слышать и быть свидетелем объективного производства и объективного проявления здравого смысла и частных обстоятельств практических действий и практических социологических рассуждений», Д. Зиммерман полагает, что язык — это «способ делания вещей». И это было исходной точкой для дальнейших умозаключений о гендере.
«Эта публикация («Производство гендера») положила начало такому направлению в гендерной теории, как социальный конструктивизм (не путать социальным конструкционизмом, который относится к теории социального конструирования не только гендера, прим. моё), которое затем вышло за пределы анализа микроуровня и распространилось на анализ институтов и структурных барьеров на разных уровнях, что представляется особенно важным для развития гендерного подхода в социологии. Именно социальный конструктивизм в разных вариантах оказался здесь наиболее востребованным. Эпистемология гендерных исследований развивает принципы социального конструктивизма в производстве знания, которые тяготеют к принципам постмодернистской теории познания...Социальные и политические контексты, вводимые через пересечение категорий расы/этничности, класса и возраста, принципиальны для понимания гендерных отношений господства и власти. Позднее социально-конструктивистская эпистемология нашла свое развитие в интерсекциональном подходе.» (Е. А. Здравомыслова, А. А. Темкина, «12 лекций по гендерной социологии»)
Новаторское понимание пола авторами формулировалось так:
«Пол — это определенность, основанная на использовании социально принятых биологических критериев для классификации индивидов как женщин или мужчин. Критерием для классификации могут быть гениталии при рождении или хромосомный тип до рождения (которые не обязательно соотносятся друг с другом). Приписывание пола происходит посредством использования критериев пола, однако в обыденной жизни оно поддерживается социально заданными идентификационными проявлениями (дисплеями), которые свидетельствуют о принадлежности к той или иной категории по признаку пола. В этом смысле категория принадлежности по полу в отношении кого-либо предполагает пол этого индивида и выступает в качестве выражения этого пола в различных ситуациях, однако пол и категория принадлежности по полу могут изменяться независимо друг от друга.»
Основываясь на исследованиях гермафродитов и транссексуалов, они отделили «биологический пол» от «категоризации по полу», которая может тоже не совпадать с биол. полом, но при этом это нечто иное у них, чем «гендер»:
«Деление членов общества на врожденные категории, например, на мальчиков и девочек, мужчин и женщин, происходит отчетливо социальным образом. Сам акт отнесения к категории не предполагает некоего позитивного тестирования, т.е. нельзя сказать с определенностью, что существует определенный набор критериев, которым индивид должен соответствовать для того, чтобы идентификация была возможной.»
Авторы концепции ставят задачей «предложить социологичное по своей сути понимание гендера, основанное на этнометодологическом подходе, проанализировать гендер как рутинное методическое и воспроизводящееся исполнение (accomplishment). Мы утверждаем, что гендер «создается» мужчинами и женщинами, чья компетентность как членов общества является залогом их деятельности по созданию гендера. Создание гендера (doing gender) включает в себя комплекс социально контролируемых действий (по восприятию, микрополитике и взаимодействию), целью которых является выражение мужской и женской «природы».
По их мнению, «гендер является мощным идеологическим устройством, который производит, воспроизводит и легитимизирует выборы и границы, предписанные категорией принадлежности по полу. Понимание того, как в социальной ситуации создается гендер, позволит прояснить механизм поддержания социальной структуры на уровне взаимодействия и выявить те механизмы социального контроля, которые обеспечивают ее существование.» В этом они видят потенциал для борьбы с «отношениями власти», которые маскируются под гендерную асимметрию.
Кратко обозначим суть интерсекционального подхода.
Социальная дифференциация определяется «динамикой отношений власти», и в связи с этим интерсекциональный анализ предполагает исследование «сложных механизмов распределения власти». Гендер, класс и раса/этничность понимаются как «системы доминирования», а также считаются наиболее значимыми параметрами дифференциации и стратификации в обществе, воспроизводящимися в большинстве контекстов. Значимость различных систем социального разделения определяется контекстом — в одних обществах наиболее важными являются классовые и гражданские параметры социального разделения, в других на передний план выходят расовые, этнические и гражданские. Патрисия Хилл Коллинз развила идею про пересечение дискриминаций в теорию «матрицы доминирования», по которой гендер, класс, раса и сексуальная ориентация сами по себе – это разные системы угнетения, с разными механизмами, такими, как:
- Доминирование\субординация (dominance/subordination)
2. Инклюзия\экслюзия (inclusion/exclusion)
3. Наличие власти \ отсутствие власти (power/disempowerment)
4. Наличие признания \ отсутствие признания (recognition/misrecognition)
5. Наличие ресурсов \ отсутствие ресурсов (possessions/dispossession)
6. Привилегии \ отсутствие привилегий (privilege/absence of privilege)
Гендерные различия больше не рассматриваются как дихотомические отношения мужского и женского, мужчин и женщин, мужественности и женственности, гендер представляется как спектр и символизирует собой «систему доминирования и подчинения». Значения и форма классовых, гендерных расовых/этнических отношений создаются при взаимодействии друг с другом. Теперь изучается не «женский опыт», а «производство и конструирования гендерных практик, в которых актуализируются проявления феминности и маскулинности относительно друг друга и их иерархия», и конкретные социальные "локации", т. е. положения в общей «системе доминирования», которые понимаются как сконструированные «властью-знанием».
В русле «феминистской эпистемологии» предлагаются такие приемы исследования, почерпнутые в постмодернизме, как «децентрация» — помещение в центр дискурса и знаний воззрения непривилегированных групп, и «деконструкция», показывающая историческую обусловленность и противоречивость концепций, претендующих на объективное изображение мира.
«Объектом изучения, как правило, становится конкретная негативно привилегированная группа — которая переживает опыт бесправия, угнетения, эксплуатации. Предметом исследования являются множественные механизмы власти, которые порождают изучаемый опыт. В качестве данных используются материалы наблюдений и интервью. Непосредственными единицами эмпирического анализа являются тексты, в которых озвучены различные категории, соответствующие сложно организованному опыту». («Интерсекциональный поворот в гендерных исследованиях», А. Темкина, 2017)
«Интерсекциональность» — это метафорический термин, отсылающий к образу перекрестка. «Интерсекциональная социальная локация» образуется пересечением нескольких "осей власти" или социального разделения. Исследование каждой такой локации предполагает анализ комплексного механизма ее формирования, но цель подхода не только изучение, но и содействие более справедливому общественному устройству, где угнетенные и исключенные группы получают доступ к жизненно важным ресурсам. Конкретные исследовательские проекты являются одновременно и способом содействия этой цели — за счет «деконструкции социальной локации и выработки стратегии социального продвижения подавляемых групп». Этим заявляется, что подход имеет потенциал для социальной борьбы подавляемых групп, но насколько это соответствует действительности, и что они понимают под борьбой?
Как можно заметить, ИФ интегрировал в себя понятийный и методологический аппарат нескольких социологических направлений, лежавших в основе теории социального конструирования гендера, но его важным нововведением стало внедрение в гендерные исследования понятия «дискурса» в интерпретации М. Фуко и связанных с ним подходов к анализу. Вообще, Фуко является наиважнейшей фигурой для гендрных исследований.
Фуко и постмодернистская эпистемология в феминизме
Поэтому самое время подробнее рассмотреть эпистемологию постмодернизма в феминизме, влияющего на интерсекциональный феминизм. Она опирается на постструктуралистские и постмодернистские теории, развиваемые такими авторами, как М. Фуко, Ж. Лакан, Ж. Деррида, Ж. Ф. Лиотар. В центре феминистско-постмодернистской эпистемологии лежит понятие дискурса и «отношений власти». Категория «дискурс» трактуется по Фуко, и обозначает лингвистические феномены, но в это понятие входят и другие «формы репрезентации» — это сеть «речей, текстов и практик» он организован таким образом, что субъект может вступить в отношения с другим субъектом только заняв определённое место в соответствующем дискурсе (экономическом, сексуальном и многих более частных).
Дискурс у Фуко — это то, в чём, посредством чего и в отношении чего непосредственно реализуется власть. В концепции М. Фуко власть это совокупность различных «властей-к-знанию» является иррациональным перводвигателем истории. Власть являет собой «множественность отношений силы». Эти отношения исходят из неоднородных точек, распределённых по всему социальному пространству, они не локализуются в единственном центре, который осуществлял бы универсальное принуждение, властные отношения выражаются во множестве очагов давления и насилия, которые действуют анонимно и всегда отсылают к чему-то другому.
Господство и подчинение – основные формы существования власти. Власть выступает основным измерением стратификационно-статусного деления, распределяет индивидов по социальным позициям.
Ключевым моментом для понимания этой теории является наличие такой связки, как «власть-знание». Специфика понимания «власти» у Фуко заключается прежде всего в том, что она проявляется как власть «научных дискурсов» над сознанием человека. «Знание», добываемое наукой, само по себе относительное и поэтому якобы сомнительное с точки зрения «всеобщей истины», навязывается сознанию человека в качестве «неоспоримого авторитета», заставляющего и побуждающего его мыслить уже заранее готовыми понятиями и представлениями.
Власть это «множественность отношений силы, имманентной области, где они осуществляются, образуя составную часть ее устройства, игру, которая путем непрерывной борьбы и стычек эти силы трансформирует, усиливает, пересекает, образуя цепи, системы... Власть — подвижный цоколь силовых отношений. Вездесущность власти не в том, что у кого-то есть привилегии перегруппировывать все в зависимости от ее необоримого единства, а в том, что она производится каждое мгновение, во всякой точке, в произвольном отношении одной точки к другой. Власть есть везде, — не в том смысле, что она охватывает все, но в том, что она исходит отовсюду», пишет Фуко. Власть, являясь тотальной надличной силой и опираясь на знание, проникает во все сферы общественной жизни и даже повседневный быт. В ее сферу попадают области интимно-личностной жизни человека. Власть встроена в практики, которые совершают субъекты любого статуса и класса, и она проявляется в способах говорить, организовывать пространство и повседневность, сексуальные практики и т. д. Власть через ценностно-нормативные стандарты осуществляет подгонку человека к существующим социальным условиям через разные формы, осуществляя тем самым тотальный контроль. Такими формами являются конкуренция, тесты, экзамены, современные технические средства контроля: видеонаблюдение, компьютерная слежка и т. д. Таким образом, для современного устройства характерна тоталитарность.
В книге «Воля к знанию» — части шеститомной «Истории сексуальности» (1976) —Фуко выступает против тирании «тотализирующих дискурсов», легитимирующих власть. Одним из таких видов дискурса он считал марксизм. Бороться с ними должен был его анализ «генеалогии» знания, позволяющий, по его мнению, выявить подчиненный господствующему дискурсу, локальный и специфичный характер этого «знания».
Наиболее существенное во всем учении Фуко — его положение о необходимости критики «логики власти и господства» во всех ее проявлениях. Это было и остается самой привлекательной его идеей для широких кругов современной западной интеллигенции, в т. ч. и для феминисток.
В интервью 70-х гг, Фуко не смог назвать конкретных участников постулируемой им «борьбы» в отношения доминирования и подчинения: «Эта проблема занимает меня, но я не уверен, что на это есть ответ... Я бы сказал, что это борьба всех против всех. Нет непосредственно данных субъектов борьбы: с одной стороны — пролетариат, с другой — буржуазия. Кто против кого борется? Мы все сражаемся друг с другом. И всегда внутри нас есть нечто, что борется с чем-то другим». Понятие «власти» у Фуко несовместимо с понятием «социальной власти», это действительно «метафизический принцип», и, будучи стихийным и неупорядоченным, он, по мысли Фуко, направлен на подрыв, дезорганизацию всякой «социальной власти». Т. о. у него власть лишена фундамента в материальном, в экономических отношениях, и общественные противоречия понимаются как противоборство дискурсов, но не как имеющие в своей основе классовую эксплуатацию.
У позднего Фуко понятие власти подверглось существенному переосмыслению и стало обозначать «отношения между партнерами». Он рассматривает субъекта в качестве отправного пункта формы сопротивления против различных форм власти, при этом «в любой момент отношение власти может стать конфронтацией между противниками».
Характерно, что наиболее подробно концепция власти изложена в его работе «История сексуальности», и дискурс сексуальности занимает важное место в «системе отношений власти», и у тех феминисток, которым наиболее приглянулась теория дискурсов (в той или иной степени они к ней обратились почти все), он занял вообще центральное место, либо наряду с другими — расовыми, классовыми и т. д.
Власть по Фуко всегда предполагает сопротивление, поэтому оно не является чем-то инородным по отношению к ней: «Точки сопротивления присутствуют повсюду в сети власти». Сопротивление власти имеет такую же структуру, как и она сама: структуру множественных, точно не локализуемых очагов. Если власть организует «ансамбли» аппаратов, подавляющих и определяющих субъекта, — то субъект всегда имеет возможность самоопределяться посредством этих аппаратов, сопротивляясь им и сознательно ими пользуясь.
Сопротивление власти у него включает «практики отношения к себе». Фуко рассматривает «практику заботы о себе» как «практику свободы», выступающую условием существования человека. В этом контексте производство удовольствий может стать способом сопротивления, и это напрямую связывается с его «идентичностью», которую он может отстаивать. Отсюда растут корни «политики идентичности», а средства и методы борьбы продолжателей Фуко сосредотачиваются вокруг вслушивания в свои ощущения, вокруг негативизма к любой норме, т. к. ее отрицание также заложено в теориях Фуко. Он же стал также одним из идеологов "антипсихиатрии", самым именитым.
Сам Фуко в своем интервью демонстрирует приверженность этому способу сопротивления «дискурсу, репрессирующему сексуальность». https://syg.ma/@nikita-archipov/mishiel-fuko-sieks-vlast-i-politika-idientichnosti
Для интерсекционального феминизма такой подход — часть его иделогии, а для квира Фуко — прямой прародитель. Идея «практик заботы о себе» Фуко также дала плоды и получила большое развитие в современных всевозможных группах, борющихся со стигматизацией ментальных расстройств и прочей «гендерной неконформности».
Таким образом, вместо коллективной политической борьбы за изменение условий, сама теория, принявшая постулаты Фуко и других постструктуралистов и постмодернистов, подталкивает к погружению в индивидуализм и прочее «созидание удовольствий», т. к. коллективность сама по себе понимается ими как «тотализирующий дискурс». Поэтому и получается, что изменение дискурсов надо производить с помощью «переопределения понятий» и «перформативности гендера», который можно «создавать и пересоздавать». Это связано со структуралистским пониманием знания, которое по нему имеет языковой (дискурсивный) характер, и механизм его превращения у структуралистов в орудие власти объясняется тем, что само сознание человека в рамках структурализма мыслится преимущественно как языковое. И преодоления этого не происходило у «левых» представителей постструктурализма, несмотря на то, что они ощущали неудовлетворенность тенденцией к деполитизации в постмодернизме. У многих постмодернистов проблема борьбы с «властью» превращалась в поиски путей освобождения от буржуазной идеологии и ее проявления в масс-медиа, но происходило это, опять же, с помощью обращения к языку. Полем борьбы оказывается литература, кинопродукция, появляется трактовка совокупности дискурсов уже как «социальный текст». В результате исследованию подлежат нарративы и прочие симулякры, а инструменты борьбы — то «дискурс-анализ» и все та же «деконструкция отношений власти» в «общекультурном дискурсе» с помощью критики культуры.
Постмодернизм возник как философия «постиндустриального» общества, в котором якобы уже нет пролетариата, и поэтому классовой борьбы нет, и старый марксизм со своей идеей классовых противоречий якобы не отражает реальность. Постмодернистские теории отражали реальность того, что интеллектуалов действительно было много, т. к. они выросли за время доступного образования, когда в конкуренции с СССР правительства западных стран были вынуждены развивать социалку. Но при усилении неолиберальных тенденций отдельные постструктуралисты, которые были против капитализма, изобретали такие интеллектуальные теории «сопротивления», которые были безопасны для капиталистической системы, и эти идеологи были наоборот, поддержаны системой и вписаны в нее. В связи с этим постструктуралистские теории разрослись и заполонили научную сферу «дискурсом», крайне далеким от анализа классовых противоречий и отрицающим возможность достоверности и объективности своей радикально критической программной установкой по отношению к науке в целом.
По этому поводу один из авторов книги «Интеллектуальные уловки», серьезный критик постмодернизма и сторонник левых взглядов Сокал сказал:
«Политически я возмущен тем, что большей частью (хотя и не вся) эта глупость происходит от самопровозглашенных левых. Мы оказываемся свидетелями сильнейшего переворота. На протяжении почти двух последних столетий левые идентифицировали себя с наукой и выступали против мракобесия; мы считали и считаем, что рациональное мышление и бесстрашный анализ объективной реальности (как природы, так и общества) являются острым орудием в борьбе против обмана со стороны власть имущих, не говоря уже о них как о желанной самоцели для человека. Недавний разворот многих «прогрессивных» и «левых» академических гуманитариев и обществоведов навстречу той или иной разновидности гносеологического релятивизма предает эту достойную традицию и размывает и без того туманные контуры прогрессивной социальной критики».
В связи с обозначенной проблематичностью современного гуманитарного знания мы вспоминаем марксистский подход к языку, к изучению человека, к знанию и истине, который был уже подробно изложен в 1 части https://vk.com/@slowfema-1-istoki-i-stanovlenie-teorii-socialnogo-konstruirovaniya-ge.
Постмодернистский феминизм
Но, продолжая тему влияния постструктуализма на интерсекциональный феминизм, нельзя обойти тему самого постструктуралистского феминизма, т. к. оба они стали основой для такой гендерной теории, как квир. В постмодернистском (постструктуралистском) феминизме (Дж. Батлер) как направлении одно из основных положений это то, что претензии на истинность и универсальность любых теорий социального устройства являются необоснованными, а старые категории анализа социального устройства, такие как опыт, класс, этничность, гендер — также не имеют смысла. Джудит Батлер в «Гендерном беспокойстве» (1990) обосновывает идею, что категории пола (как биологического пола) и гендера (как социально-культурного пола) конструируются структурами подавления, которые она называет фаллогоцентризмом, гетеросексуальной матрицей, принудительной гетеросексуальностью, гетеросекизмом и т. п., а «культурные операции гендерного подавления» или «эпистемологического империализма» коренятся (где бы вы думали?) — в языке. Батлер считает, что «гендер» является «перформативным», т. е. что идентичности конструируются и утверждают себя в самом акте представления, а не выражают некую внутреннюю, предшествующую говорению и появлению сущность (идентичность без сущности). Такой подход к сущности человека характерен для постструктуралистской идеи «подрыва метафизики сущности и явления». Для марксизма же характерно иное толкование сущности человека. По Марксу это «совокупность общественных отношений» («Тезисы о Фейербахе», 6 тезис), и это означает не некие абстрактные вневременные присущие человеку характеристики, и не отсутствие любых определенных человеческих характеристик, а тот набор характеристик, которые появляются в результате деятельности (познавательной, трудовой, преобразующей среду для своего выживания) в конкретно-исторических условиях.
Бинарные гендерные оппозиции — создание границ мужественности и женственности — рассматриваются также как механизмы воспроизводства угнетения через повседневное и академическое знание. Здесь также в анализе акцент на «знании», а не на всем комплексе общественных отношений, порождающих как экономическое угнетение, действующее на мужчин и женщин по-разному в связи с их специфическими физическими различиями в репродуктивной роли и последующей деятельности в сфере чел. воспроизводства, которая закрепляется социальными институтами (брака) и формирует культуру и мораль. Во всей этой взаимосвязанной системе и социализируются мужчины и женщины. Т. е. помимо уровня культурных взаимодействий у человека есть его физическое тело с половыми особенностями, и следующие из этого способы выживания, не ограниченные сферой культуры. Игнорирование этого построенной на таких идеях социальной политикой чревато именно для женщин неадекватной оценкой их специфических проблем (помимо спорности ее научных оснований).
Постмодернисты же считают любую отсылку или обращение к внешнему внелингвистическому опыту в социальных исследованиях проявлением эссенциализма и содействием воспроизводству существующей структуры власти. Отсылки к общегрупповому опыту, встроенному в социальные позиции индивидов и групп, также рассматриваются как нелегитимные, поскольку смысловое наполнение действий «изменчиво и подвержено влиянию множества обстоятельств».
Ее идея «гендера как перформанса» означает, что «гендер» это не то, чем человек является, а то, что человек делает, но не произвольно это изобретая, а находясь под влиянием сформировавшей его культуры, т. е. проявляя социальные конструкты как гендера, так и пола. Из этого Батлер развивает концепцию «политики как пародийного гендерного перформанса»: осознавая необходимость «перформативной реализации гендера», люди могут намеренно использовать «подрывные», альтернативные стратегии поведения и говорения, тем самым способствуя преодолению его «бинарной окостенелости». Таким образом люди могут проявить свою крайне ограниченную (социальной сконструированностью, а не биологией) свободу, приходящую от осознания того, что их идеи о гендере социально сконструированы. Т. е. хоть люди и обречены на воспроизводство структур власти, в которых родились, по крайней мере они могут над ними насмехаться, совершая тем самым атаки на изначальные нормы, переигрывать гендерные роли и стереотипы, разоблачая гендеры, а также понятия «мужского» и «женского», гетеросексуального или гомосексуального как социо-культурную игру. Это будет способом проявления субъектности.
«Когда я осознаю, что воспроизвожу женственность, я могу перевернуть это, насмехнуться над этим, сделать это немного по-другому. Эти реактивные пародийные перформансы, по-мнению Батлер, никогда не дестабилизируют систему в целом. Она не мыслит о массовых движениях или сопротивлении, или кампаниях за политические реформы; только о личных действиях, совершаемых небольшими группами продвинутых «артистов». Артист может субверсировать плохой сценарий, необычно зачитывая реплики.» М. Нуссбаум https://syg.ma/@dmitry-sereda/marta-nussbaum-profiessor-parodii
Возникает вопрос, как выбрать то, над чем надо насмехаться, каким нормам сопротивляться, и что предлагать взамен, если любая нормативность понимается как репрессивность, которую надо деконструировать, и как тогда можно что-что «переигрывать», не предлагая взамен совсем ничего. Феминистский постмодернизм стоит на позициях гносеологического и этического релятивизма — равноценности и равнозначности любого субъективного частного опыта, знания, мнения и научного знания. Он предполагает сочетание множества эпистемологических подходов, из которых ни один не может претендовать на объективность или привилегированное положение, т. к. люди не являются привязанными к своей идентичности, классу, расе или другим идентичностям, т. к. их взгляды часто не соответствуют их позициям, а позиции — политическим действиям, и единого «дискурса человека» не существует. «Знание» представляется как одно из многочисленных представлений опыта, свойственного различным группам, имеющим разный дискурс, в которых появление любого монопольного притязания на знание вызвано эффективным использованием власти. Это разбивает уже и идею интерсекциональности, затрудняя консолидацию хоть по какому-то признаку, т. к. ранние интерсекциональные феминистки не отрицали идеологически ценности и нормы в принципе, хотя вопрос их обоснования у них оставался проблематичным ввиду таких же смутных для этого оснований. Но рассказ о деталях противоречий и отношений интерсекционального и постструктуралистского феминизма — не тема данной работы. Главное, что преобладание влияния определенной теории понимается как проявление власти, которая продвигает свою интерпретацию социальной реальности. О несостоятельности гносеологического релятивизма с т. з. марксизма мы писали в 1 части данной статьи https://vk.com/@slowfema-1-istoki-i-stanovlenie-teorii-socialnogo-konstruirovaniya-ge , (и еще об этом можно почитать в статье Труфановой https://cyberleninka.ru/article/n/uskolzayuschaya-realnost-i-sotsialnye-konstruktsii) здесь мы обозначим кратко суть марксистского подхода.
Исходный пункт марксистской эпистемологии — это признание объективной реальности, существующей независимо от человеческого сознания и отображаемого им. Знание, адекватно отображающее объективную реальность, есть объективная истина, поскольку конкретно-историческая форма этого знания обусловлена наличным уровнем и потребностями развития практики как материального, предметно-чувственного взаимодействия субъекта и объекта. «Материалистическая диалектика Маркса и Энгельса ˂...˃ признает относительность всех наших знаний не в смысле отрицания объективной истины, а в смысле исторической условности пределов приближения наших знаний к этой истине» (В. И. Ленин).
Настаивая на том, что истина — это произвольное творение субъекта, и утверждая множественность истин, релятивисты ссылаются просто на факт наличия разных теорий, идеологий и моделей реальности. Этот факт не доказывает равноценность, он может означать многосторонность объекта исследований, и это не исключает его целостности, объективной и закономерной связи его различных сторон. Поэтому содержательный синтез знаний о них не только объективно возможен, но и с прогрессивным развитием науки происходит в высших формах систематизации научного знания. Предметный, практический и оценочный аспекты объективно-истинного знания внутренне связаны и субординированы, их следует рассматривать как исходное, центральное и завершающее определения объективной истины.
К какому же сопротивлению и к какой борьбе ведет постмодернистская бесконечная деконструкция и акцентирование различий? Все это ведет людей от коллективной освободительной политики к радикальному индивидуализму, который может привести к выводу о том, что раз каждый из нас отличен от другого и индивидуален, следовательно, каждая проблема или кризисная ситуация порождаются исключительно нашей собственной или, наоборот, чьей-то частной проблемой.
«Есть пустота в сердце батлеровского понимания политики. Пустота, выглядящая освободительно, потому что читатель подспудно заполняет ее нормативной теорией человеческого равенства и достоинства. Но не следует заблуждаться: для Батлер, как и для Фуко, субверсия — это субверися, и она в принципе может пойти в любом направлении. Разумеется, наивно пустая политика Батлер особенно опасна для тех целей, которые ей дороги. Ведь на каждого друга Батлер, стремящегося участвовать в субверсивном перформансе, провозглашающем репрессивность гетеросексуальных гендерных норм, найдутся десятки тех, кто бы хотел участвовать в субверсивных перформансах, которые попирают нормы налоговой дисциплины или не-дискриминации или достойного обращения с сокурсниками. Этим людям мы должны говорить, что они не могут сопротивляться как им захочется, потому что есть нормы честности, порядочности и достоинства, а значит есть и дурные поступки. Но раз так, то мы должны артикулировать эти нормы, а это Батлер делать отказывается.» М. Нуссбаум https://syg.ma/@dmitry-sereda/marta-nussbaum-profiessor-parodii
Постмодернистское направление уводит феминизм от материальных явлений неравенства, несправедливости и угнетения к идеалистической позиции, рассматривающей мир как «дискурс», «репрезентацию» и «текст». Разрывая связь с вопросами материального неравенства и классовых противоречий, постмодернизм удаляет феминизм от его приверженности прогрессивным изменениям.
Развитие постмодернизма в феминизме логически приводит к появлению еще более релятивистской теории, следующей по степени отрыва от материи, и которая интегрируется в интерсекциональный феминизм — и это квир-теория.
Квир
Теперь несколько слов о квир-теории, которая базируется на эпистемологии феминистского постмодернизма.
Объективность определенности биологического пола была подвергнута квир-теорией сомнению на основе того, что в мизерном проценте случаев бывают такие отклонения, как интерсексуальность и нарушение половой идентификации:
«Термин «квир» используется для обозначения гендерных и сексуальных субъектов, не вписывающихся в рамки гетеросексуальности и фиксированных гендерных и сексуальных идентичностей. формулируется критика той конфигурации власти, которая производит эти субъекты, т. е. связана с бинарностью тел (разделением на мужские и женские тела), гендерных ролей (наличием маскулинных и фемининных качеств), а также дихотомией сексуальности (гетеро и гомо-) и сексуального желания (однополое/разнополое). Согласно теории, все эти категории конституируются ситуативно, субъективно и зависят от того, что мы делаем, а не кем мы являемся… Квир-подходы активно используют категорию «интерсекциональность», обращая внимания на множественные оси социальной дифференциации и стратификации.» (Е. А. Здравомыслова, А. А. Темкина, «12 лекций по гендерной социологии»)
При популяризации теории для масс это стало означать примерно это:
Отрицание определенности не только гендера, но и биологического пола это то, к чему пришла философия, распространяющая законы текста, языка, лингвистики, микровзаимодействий и «обыденного знания» на остальные сферы жизни человека. Это противоречит марксистскому подходу к человеку, который учитывает специфику каждой области бытия, материального культурного, не абсолютизирует законы одной области и не распространяет на остальные, ищет закономерности взаимосвязей и между ними, основываясь на том, что при отношении надстройки и базиса в конечном счете базис играет определяющую роль.
Возвращаясь к социально-конструкционистской основе — появившись одновременно с социальными протестами угнетенных групп еще в 60-е гг., теория социального конструкционизма видела свою задачу не только в описании и интерпретации, но и в изменении социальных конструкций, и это, по мнению ее авторов, является задачей тех, кто в этом заинтересован, для этого теорию предлагается использовать как ключ к изменению реальности/тей. Развитие этой идеи своеобразно произошло уже в сплетении с постмодернизмом — в интерсекциональной и квир-теории, у которых главной мишенью борьбы стала авторитарность и репрессивность как научного знания, так и государства и социальных институтов, а способ борьбы — деконструкция, т. е. извлечение репрессивных элементов из любой теории. Причём, как это отразится на истинности, для них не важно, т. к. объективной истины не существует, существует лишь «ситуационное знание». Марксизм с его защитой интересов пролетариата при таком подходе оказался «тоталитарным метанарративом», который тоже надо деконструировать. Изменять реальность и добиваться социальной справедливости виделось возможным за счет той же деконструкции, «переопределения категорий и значений символов». Это привело их к полному игнорированию «базиса», да еще в как можно более запутанных формулировках, что хорошо помогает исключить любую возможность использования такой теории для реальной социальной борьбы, не говоря уж о классовой.
Политика идентичности
Примерно это и было сформулировано (в общем и целом) как «политика идентичности» — которая понимается как «сознательное конструирование коллективной идентичности в процессе мобилизации и борьбы за социальные изменения перераспределение ресурсов и признание». Это ознаменовало эру в феминизме, когда «политика идентичности» была принята (во многом) западным истеблишментом, как наиболее выгодная и безвредная для него форма критики власти по реально существующим проблемам, в основе которых капиталистическая эксплуатация. Под видом толерантности и признания идентичностей стало возможным бороться за право мигранток (и не только их) на «секс-работу», ибо как можно запрещать эмпауэрмент через секс, как можно «лишать их голоса» и права на «секс-позитивность», тоталитарно указывая на экономическое и физическое принуждение или (о, ужас!) на какие-либо нормы этики. Также в этой логике стало возможным внедрение идей мультикультурализма, который проявился в виде благопристойного обоснования для ввоза мигрантов с их минимальной интеграцией в местный социум — ради уважения к культуре, конечно же, — и более массовой их эксплуатации (но кому это интересно). Нет, не все сторонницы этих направлений таковы, но именно эти тенденции, заложенные в теориях, подхвачены и развиты заинтересованными лицами и реализуются в реальной политике — легализаторами «секс-работы» и прочими выгодополучателями. И у такого подхода полно сторонников на постсоветском пространстве, все это некритично импортируется, цветет и пахнет, хотя и бывает сильно потрепанным в стычках с менее «прогрессивными» гражданами.
Также на практике деятельность этих направлений феминизма бывает тоже накрепко привязана к таким формам пропаганды идей, как перформансы на выставках и фестивалях, и прочему акционизму, в худшем случае, с раздеванием, а в не самом худшем — просто эпатажем, либо в хипстерских «пространствах» происходят обсуждения, «актуализирующие вопросы женского письма, проблемы конвенционального использования термина «любовь» и другие важные аспекты современного словоупотребления, лежащие в основе актуальной гендерной политики». При этом нельзя обесценивать наличие среди интерсекциональных феминисток активизма по реальным проблемам угнетения женщин.
Тем не менее, с проблемой специфической эксплуатации (подробней о ней в статье Я. Завацкой https://blau-kraehe.livejournal.com/698030.html#t37793710 и тут https://vk.com/wall-144349667_4907 ) и дискриминации женщин «политика идентичности» справиться не в состоянии, и даже заявить о ней вразумительно. Этот подход, скорее, одновременно позволил дискредитировать эту тему и саботировать реальное решение проблем. То, куда зашло понимание пола и гендера квир-теорией, интерсекциональным и постмодернистским феминизмом — тупик с т. з. реальной эмансипации женщин, т. к. эти теории никак не отражают реальные женские интересы и проблемы, связанные с их биологическими телами, с их существованием в общественной и материальной среде, приспособлением к ней, и сформировавшейся на базе этого социализацией и культурой, отражающей экономическую и прочую уязвимость женщины в связи с репродуктивным фактором, лежащим в основе разного участия в репродуктивном и продуктивном труде и разницей в положении на рынке труда.
При этом интерсекциональными (и прочими) феминистками к марксизму предъявляется претензия, что марксизм не чувствителен к проблемам женщин, игнорирует женский опыт и не имеет методов выявления, описания специфического женского угнетения и борьбы с ним. Тут можно не согласиться, что марксизм специально не разрабатывал женский вопрос, вернее что его подход не дает исчерпывающего объяснения происхождения неравенства полов и методов его преодоления. Марксизм просто не выделяет дополнительных основ для угнетения помимо наличия экономической возможности для этого, а не просто физической (различие в физической силе и в репродуктивной функции), т. е. причина видится в «базисе». Т. е. если жертва насилия или угнетения имеет возможность самостоятельно выжить, если не создается таких условий, что ей приходится для выживания терпеть насилие, т. к. уход сопряжен с неподъемными трудностями, то у агрессора и не будет рычага для угнетения и насилия. В случае с мужчинами и женщинами происходит так — если женщинам в массе труднее выжить одной без мужчины (с детьми, т. к. большая часть их заводит в тот или иной момент, и имеет такие планы или риски), чем с плохим, но всё-таки каким-то мужем, то они и будут вынуждены терпеть самодурство мужа, его насилие и эксплуатацию. Если женщине уйти есть куда, работа есть, карьера не пострадает из-за беременностей, родов и детей, социалка есть, инфраструктура удобна, женщина не в изоляции и т. д., и т. п., то женщина осознает быстро, что можно не терпеть никакого патриархата с сексизмом, и культура будет меняться быстро. Если же общественно-экономическое устройство таково, что социальная помощь уязвимым членам общества не полагается (и ее не удается отстоять перед владельцами бизнесов), безработица и конкуренция за рабочее место заставляет терпеть несправедливость, то уйти такой женщине некуда. Те же, кто уходят, берут на себя ежедневный труд 24/7 по уходу за ребенком (что не исключает аспект любви к ребенку), чем осложняют свое положение на рынке труда. Исходя из того, каково количество матерей, в одиночку воспитывающих детей, и учитывая, что традиционно это считается «женским предназначением» и в полных семьях, женщины имеют меньшую экономическую защищенность по сравнению с мужчинами. Это и порождает соответствующую культурную надстройку в виде социальных институтов и норм, которые феминистки называют патриархальными.
Введение же дополнительной координаты угнетения по полу или гендеру (понимаемому как социальные характеристики и проявления пола) никак не проясняет причину существования «патриархальные институтов», норм и стереотипов, т. к. это социальные явления, и если их причиной и механизмом обозначить наличие определенных половых органов или даже «Дискурс сексуальности», или «бессознательные архетипы», то это будет в конечном счете либо биологизмом, либо психологизаторством. Да, это очень важно, что женщины рожают и имеют уязвимость в связи с этим какую-то часть жизни, и это именно физические особенности, но это не сам механизм угнетения, это физ. предпосылка, которая без экономического механизма не приводит к угнетению. Марксизм не отрицает ни биологические различия полов, ни культурные нормы, но поведение человека с определенной биологией зависит в конечном счете именно от базиса, который порождает социальные институты и нормы. Главное — что ставить во главу угла как причину неравенства. Если органы, то ничего с ними не поделаешь, можно бесконечно переделывать «дискурс сексуальности», но источник проблем никуда не исчезает. Если рассмотреть всю конструкцию во главе с базисом, к которому происходит приспособление биологии, и который меняют люди в процессе труда, то вырисовываются целостная картина причинно-следственной связи и точки, на которые надо воздействовать. Уязвимость женщины из-за своей биологии ставит ее в зависимое положение не сама по себе, а именно в определенном контексте экономических отношений, которые могут меняться. До появления частной собственности и патриархального рода женщины занимали другое положение, т. к. у мужчин не было накопления собственности. С т. з. марксизма биология влияет, но не создавая отдельный механизм угнетения с помощью гендера или сексуальности, т. к. это уже часть культуры (в т. ч. организация психики в области сексуальности), а сексизм, расизм и всякие предрассудки и угнетение имеют корни в экономике. Интерсекциональный же феминизм формулирует проблему пересечения угнетений как проблему «дискурса», ставя на один уровень классовые противоречия с остальными, и акцентируя борьбу в области культуры в ущерб изменения экономических факторов. Это логически вытекает из их теории, трактующей социальную реальность как «текст», законы которого действуют во всех сферах социальных отношений и проявляются в микровзаимодействиях, и основным способом борьбы с угнетательским дискурсом становится «репрезентация» и «политика идентичности», должная изменить макроструктуры и сформировать новый дискурс. На практике в странах Запада это дало борьбу за представленность образов «чернокожей лесбиянки» и т. п. в медиа-продуктах, в то время, как на том, чтобы изменить общественное устройство, формирующее гетто и выбрасывающее на улицу незащищенные слои населения, усилия не были сосредоточены. Это позволяет власть имущим поддерживать такую безопасную деятельность в области культуры, чтобы глушить любые намеки на формирование классового сознания, и даже присвоить ее в качестве «дискурса политкорректности», т. к. к этому располагает подмена понятия «классовой эксплуатации» термином «классизм», которое легким движением заинтересованных лиц сводится к дискриминации «стереотипами о бедных», «невежливым обращением с наемными работниками» и прочей «репрессивностью тотализирующего дискурса капитализма». Стоит ли говорить, насколько это лживые реверансы в сторону прав на «репрезентацию» далеки от реального желания прекратить дискриминацию и эксплуатацию как тех самых «маргинализированных групп» или женщин, так и вполне широких масс трудящихся, включая мужчин. И к этому ведет прежде всего теория, из которой удобно изъять классовые вопросы, т. к. они представлены в ней как не самая важная часть эклектического соуса, замешанного на социальной лингвистике, феноменологии, постструктурализме и гносеологическом релятивизме, дающем почву для толератности к любой самой людоедской или антинаучной теории или идее, т. к. все они имеют право на равную «репрезентацию», и выявить из них более и менее истинную невозможно. В результате бесплодности политики, основанной на такой философии, от левых и либералов, взявших ее на вооружение, народные массы закономерно отшатываюся к консерваторам (лишь бы не видеть всю эту постмодернистскую дичь), о чем можно судить по прошедшим выборам в разных западных странах.
В пересечении угнетений, располагающемся в культурной плоскости, марксизм выделяет основную «ось» и механизм, служащий основой для остальных — экономический. В то же время борьба за преобразования в социально-экономическом устройстве не означает отказа от эмансипации женщин или национальных меньшинств, но борьба за эти интересы может быть успешна лишь в рамках общей комплексной и целостной стратегии изменения общества и поэтому должна не подменять собой политическую борьбу, а быть вписанной в ее общую повестку.
О том, как именно с т. з. марксизма можно исследовать неравенство полов, и какие способы его преодоления он предлагает, будет рассказано в следующей части статьи.
Это было приблизительное описание и критика основных философских влияний на формирование и развитие интерсекционального феминизма. Писать обо всех хитросплетениях, дискутируемых вопросах и актуальном его состоянии здесь не было цели, но потом мы, возможно, осветим и этот вопрос.
Василиса Хитрова https://vk.com/id162573566