Мэтью Лайонс. «Два взгляда на фашизм»

Фашизм - важное, но запутанное политическое понятие. Люди используют его в самых разных случаях, часто не до конца пони­мая значение этого слова.

Политические события после атак 11 сентября 2001 по-новому вы­светили тему фашизма. И правые, и левые характеризовали ис­ламистские крайне правые силы вроде Аль-Каиды и Талибана как фашистские - но по совершенно разным причинам. Неоконсерваторы и чиновники администрации Буша разоблачали «исламофашистов» с тем, чтобы оправдать так называемую войну с терроризмом и военную оккупацию Ирака и Афганистана. Неко­торые левые тоже называли подобные группы фашистскими - но не для того, чтобы оправдать экспансию США, а для того, чтобы подчеркнуть: существуют мощные политические силы, являю­щиеся смертельными врагами как левых, так и американского империализма.

В то же время некоторые либералы и левые предупреждали, что и сами Соединенные Штаты движутся в направлении фашизма. Мне уже приходилось писать раньше о том, что авторитарная и мили­таристская политика администрации Буша хотя и представляла собой серьезную угрозу, но крайне мало напоминала ту гремучую смесь угнетения и антиэлитарности, порядка и бунта, свойствен­ную фашизму. Фашизм не только терроризирует и подавляет; он использует извращенную версию радикальной политики с целью «перехватить игру у левых», к чему и призывал своих сторонников неонацистский лидер Том Метцгер в 1980-х. Нам требуются раз­нообразные стратегии для борьбы с различными формами право­го авторитаризма. Также нам необходим политический словарь, чтобы структурировать их [1].

Утверждения о надвигающемся фашизме указывают на две ос­новные проблемы. Первая - это представление о том, что фа­шизм является инструментом или стратегией крупного бизнеса для защиты капиталистического порядка. Вторая - это неясность самого понятия: чем фашизм отличается от других форм капита­листического угнетения? Обе эти проблемы четко видны в заяв­лениях нескольких американских левых организаций (таких как Коммунистическая партия, Социалистическая рабочая партия, Революционная коммунистическая партия и Социалистическая партия труда), публикациях в левых и леволиберальных СМИ, та­ких как CounterPunch и Common Dreams и на многочисленных веб-сайтах, а также в онлайн-дискуссиях между американскими активистами [2].

Обе проблемы были недавно в гипертрофированном виде продемонстрированы двумя учеными-марксистами - Грегори Мейерсоном и Майклом Джозефом Роберто. В октябре 2006 года в статье в Monthly Review «Это может случиться здесь» они доказывали, что «фашизм - это вполне вероятный ответ со стороны буржуазии США на общий кризис Pax Americana» и, несмотря на то, что итоги кризиса пока остаются неясными, «очевидно дви­жение в сторону того, что можно назвать фашистской траектори­ей». Мейерсон и Роберто рассматривают фашизм как присущую пребывающему в состоянии кризиса капитализму структурную тенденцию, форму правления, которая создается сверху. «Толь­ко правящий класс может инициировать развитие фашизма», - утверждают они. Оба марксиста признают существование фашистских движений, но утверждают, что «марксистский взгляд» «фокусируется в первую очередь не на фашистских массовых дви­жениях, поскольку не они являются основным локомотивом фа­шизма» [3].

Допустим, мы принимаем такую концепцию фашизма (и марк­сизма), однако Мейерсон и Роберто нигде не объясняют, что именно они понимают под фашистским порядком. Они подчер­кивают, что фашизм должен быть осмыслен с точки зрения его функциональности, как форма капиталистического порядка во время кризиса, и критикуют описательное определение фашиз­ма на основании того, что оно затемняет его исторически ме­няющийся характер. Путь США к фашизму «будет значительно отличаться от прошлых фашистских траекторий», фашизм будет «разворачиваться при двухпартийной системе, в которой либе­ралы и консерваторы действуют сообща, представляя весь правящий класс». Но если Мейерсон и Роберто не объясняют, на что будет похож фашизм, то как мы узнаем о его наступлении? По­хоже, суть их аргументов заключается в том, что развивающийся кризис приведет большое количество представителей капитала к мысли о необходимости создать значительно более репрессивное и авторитарное государство. Это серьезная и полностью обоснованная постановка вопроса. В то же время перед нами простая мысль, не требующая замысловатой аргументации касательно функционализма и структурных тенденций. И мы ничего не по­лучим, назвав возможный результат такого развития событий фашизмом.

Понятие фашизма действительно крайне важно для анализа су­ществующих политических угроз, но в совершенно ином плане. Оно может помочь нам осмыслить ряд политических явлений, которые правящий класс США не инициировал и не контроли­ровал. Эти явления являются частью кризиса, имеющего более далеко идущие последствия, чем конец международной гегемо­нии США и американского социального государства, и включают в себя следующее:

- В Восточной Европе и Северной Азии: крушение социалисти­ческого блока, сопровождаемое во многих странах значительным упадком жизненных стандартов, масштабным ростом преступно­сти и подъемом праворадикальных националистических движе­ний.

- Во многих регионах Азии, Африки и Латинской Америки: власть ассимилирует или наносит поражение революционным левым повстанцам и правительствам; происходит подъем различных популистских и религиозных оппозиционных сил.

- В большей части мира: усиление динамики капиталистической глобализации, в том числе утечка капитала, международная мас­совая миграция, коммодификация женского труда, рост интер­национальной массовой культуры, исчезновение традиционных местных институтов. Все это вызывает неоднозначную, порой от­кровенно враждебную реакцию со стороны разных представите­лей политического спектра.

В этом хаосе фашизм является важным ориентиром не только как развивающаяся политическая сила, но и как тенденция или точка роста внутри широкого движения. Он отличается от капитали­стического авторитаризма, формирующегося сверху, и враждебен ему. Кроме того, фашизм хоть и складывается в рамках капита­лизма, но не является функциональным следствием капитали­стического развития, аналогичным (как предполагают Мейерсон и Роберто) империализму. Более того, он является политическим течением, которое - подобно социализму, либерализму или консерватизму - реализует свои собственные идеи, политические установки, организационные формы, использует собственные ресурсы поддержки. Как и все основные политические течения, фашизм существует во множестве вариаций и динамично разви­вается, приспосабливаясь к новым историческим условиям. Это значит, что никакое определение фашизма не будет единственно верным и окончательным. Но выработка определения - или хотя бы описания - фашизма, может помочь нам выявить его ключе­вые черты, описать его отношения с другими силами, проанали­зировать то, как он развивается и как его можно победить.

В отличие от многих сегодняшних дискуссий среди левых акти­вистов в Соединенных Штатах, это эссе предлагает концепцию фашизма, указывающую на его обоюдоострую направленность - с одной стороны, он укрепляет гнет и тиранию, с другой - отвечает на реальное недовольство масс, ниспровергает старые установки и формы правления. Разрабатывая такую концепцию, я объеди­нил два разных, но взаимодополняющих подхода. Во-первых, я использовал то течение марксистской мысли, которое акцентирует внимание на противоречивых отношениях фашизма с правя­щим классом. В качестве движения или режима фашизм атакует левых и защищает классовую эксплуатацию, но одновременно с этим реализует программу, во многих важных пунктах противо­речащую интересам капиталистов. Начиная с 1920-х, некоторые независимые марксисты анализировали фашизм именно таким образом; особое внимание я уделю работам Августа Тальгеймера, Тима Мэйсона, Михали Вайды, Дона Хаммерквиста и Дж. Сакаи.

Сильное место этих авторов - анализ классовой политики фа­шизма: его отношений с капиталом и другими классовыми си­лами, его происхождения из кризиса капитализма и влияния на социоэкономический порядок. Их более слабое место - рассмо­трение фашистской идеологии, которое важно для определения места фашизма в правом движении и для понимания причин, по которым люди - порой миллионы людей - втягиваются в фа­шистское движение. Для рассмотрения этих проблем я привле­каю работы Роджера Гриффина, исследователя, не разделяющего левых взглядов, но опубликовавшего за последние двадцать лет ряд передовых исследований фашистской идеологии. Гриффин рассматривает фашизм как форму революционного национализ­ма, который атакует как левые, так и либерально-капиталистиче­ские ценности - этот подход во многом перекликается с наиболее перспективными левыми исследованиями проблемы фашизма. Фокусируясь на идеологии, Гриффин игнорирует структурные измерения фашизма, но предлагает полезное дополнение к клас­совому анализу.

Данное эссе разделено на три части. В первой речь идет о несколь­ких независимых марксистах, анализировавших связь фашизма и капитализма, от «бонапартистской» теории Тальгеймера до кон­цепций Хаммерквиста и Сакаи, рассматривавших фашизм как праворадикальное революционное движение. Далее я исследую подход Гриффина, основанный на анализе идеологии, в особен­ности его видение фашизма как смеси популистского ультранационализма и мифа о коллективном возрождении. И наконец, я предлагаю набросок нового определения фашизма, объединяю­щий элементы обоих подходов, и показываю, каким образом это стереоскопическое видение может помочь нам понять фашист­ские движения и тенденции сегодня.

От бонапартизма к ультраправой революции

Многие марксисты рассматривают фашизм в качестве инстру­мента крупного бизнеса для защиты пребывающего в кризисе капитализма. Существовало несколько различных версий этого подхода. Во время так называемого третьего периода коммуни­стического движения, то есть в 1928 - 1935 годах, лидеры Ком­мунистического интернационала доказывали, что фашизм в действительности является не особым политическим движени­ем, а контрреволюционной тенденцией внутри всех буржуазных партий. Это означало, что развивавшееся в Германии нацистское движение не представляет особой опасности. Поэтому для ком­мунистов важнее было бороться против Социал-демократиче­ской партии («социал-фашистов»), тем самым склоняя рабочих к революционной политике. Эта концепция помешала немецким коммунистам достигнуть альянса с социал-демократами против их общего нацистского врага - а такой альянс был тогда един­ственной возможностью спасти Германию от власти нацистов.

После прихода Гитлера к власти Коминтерн сменил курс. В де­кабре 1933 года Исполнительный комитет Коминтерна объявил, что «фашизм является открытой террористической диктатурой наиболее реакционных, наиболее шовинистических и наиболее империалистических элементов финансового капитала»[4]. Этот подход, идентифицировавший фашизм с особой группой внутри капиталистического класса, вскоре привел к новой стратегии Народного фронта, заключавшейся в широком антифашистском альянсе с социал-демократами и либеральными капиталистами. На практике это означало отход от революционной политики в пользу либерального реформизма. В течение следующих деся­тилетий коминтерновское определение 1933 года было принято радикалами различных взглядов и стало наиболее известным и влиятельным левым определением фашизма.

Лев Троцкий, в противовес Коминтерну, подчеркивал, что фа­шизм развивается как независимое массовое движение, опи­рающееся в первую очередь на мелкую буржуазию, грубый плебейский характер которой пугал крупных капиталистов. Тем не менее, утверждал Троцкий, основной целью фашизма является уничтожение рабочих организаций в угоду капитализму. Оказав­шись у власти, фашизм потерял массовую поддержку и стал «наи­более жестокой диктатурой монополистического капитала»[5]. Некоторые левые вслед за Троцким различали фашизм как дви­жение и фашизм как режим. Например, канадский марксист Дэвид Лэдбридж поддерживал определение Коминтерна, но при­знавал, что на начальной стадии фашисты порицали крупный бизнес и порой нарушали политическую стабильность методами, неприемлемыми для правящего класса. Но, полагает он, фашизм в итоге сдал позиции, отказавшись от радикализма, «как только начал финансироваться крупными группами внутри правящего класса»[6].

Все эти подходы значительно упрощают сложные взаимоотноше­ния фашизма с капитализмом. Несомненно, как для итальянских, так и для немецких фашистов решающим фактором в захвате государственной власти стала поддержка со стороны сегментов бизнес-сообщества, армии и государственного аппарата. Закре­пившиеся у власти фашистские режимы помогли капиталистам увеличить прибыль, подавив левых, сокрушив рабочее движение и, в первую очередь, стабилизировав экономику и общество. Как муссолиниевское, так и гитлеровское правительства на первых порах включали в себя некоторых консерваторов-традиционалистов на правах младших товарищей, а некоторые секторы, такие как армия, контролировались старыми элитами. «Радикальные» крылья фашистского движения, желавшие бросить открытый вы­зов старым элитам, оказались либо разочарованы, как в Италии, либо усмирены, как в Германии.

Однако в то время как фашистские режимы консолидировались, класс капиталистов постепенно терял политический контроль: он все в меньшей степени определял основное направление госу­дарственной политики. Фашизм образовал новую политическую элиту, которая выдвинула свою собственную идеологическую программу. В то время как капиталисты оставались важным ком­понентом в общей системе управления, их роль в национальной политике стремительно сводилась к чисто реактивной, они вы­нуждены были подстраиваться под фашистскую программу, а не наоборот.

Существенный аргумент в пользу этой точки зрения был при­веден британским историком-марксистом Тимоти Мэйсоном, специалистом по истории рабочего класса в нацистскую эпоху. В своем эссе 1966 года «Приоритет политики» Мэйсон утверждает: «как внутренняя, так и внешняя политика национал-социалисти­ческого правительства становилась начиная с 1936 года все более независимой от экономически господствующего класса и даже в некоторых существенных аспектах шла в разрез с его интересами»[7].

С точки зрения Мэйсона, представители капитала передали го­сударственную власть Гитлеру, ошибочно полагая, что смогут вернуть ее после того, как нацисты сокрушат левых и вновь ста­билизируют гражданское общество. В течение первых месяцев правления нацистов бизнес-элиты хоть и играли лишь незна­чительную роль в формировании внешней и военной политики, но продолжали контролировать экономическую политику через Ялмара Шахта, министра экономики и президента Рейхсбанка. Однако начиная с 1936 года нацисты начинают форсировать перевооружение и требуют для Германии экономической незави­симости. Хозяева тяжелой промышленности, доминировавшие ранее в бизнес-сообществе и являвшиеся верными союзниками нацистов, выступили против этого шага к экономической изоляции, поскольку сами рассчитывали на международную торговлю. Вместо них влияния добился химический трест IG Farben, по­обещав обеспечить синтетическую замену стратегически важ­ным импортным товарам (в первую очередь, нефти и резине), тем самым посодействовав целям нацистов. Этот шаг не только «разрушил экономическое и политическое доминирование тяже­лой промышленности», он также «означал конец формирования какой-либо общей и единой политической воли или предста­вительства интересов германского капитала... остались лишь особые интересы отдельных фирм в большей части отраслей эко­номики»[8]. Каждая крупная фирма искала собственных связей с государственными учреждениями с целью выиграть контракт, но крупный бизнес потерял свой голос в формировании общей политики.

Мэйсон признает, что благодаря процессу перевооружения и во­енным победам Германии капиталисты получили выгоду в виде расширения и роста прибылей, а также разгрома иностранных конкурентов. Но основное направление нацистской военной политики было обусловлено политическими, а не экономическими задачами. Война помогла снизить экономический дефицит, но сам этот дефицит был прямым результатом форсированного про­цесса перевооружения.

В этом контексте Мэйсон придает особое значение тому, что на­цистское государство преследовало идеологические цели - ге­ноцид и массовое порабощение евреев и других народов, что находилось «в полном противоречии с интересами военной эко­номики»:

Среди первых польских евреев, отравленных газами в ла­герях смерти, были тысячи высококвалифицированных рабочих-металлистов с польских военных фабрик... Армия подчеркивала иррациональную природу этих действий в свете нехватки квалифицированной рабочей силы, но была не в состоянии спасти еврейских рабочих, трудившихся на военных заводах, для промышленности. Подобные же внутренние властные отношения определяли использо­вание скудной железнодорожной индустрии для депорта­ции подвергшихся гонениям евреев вплоть до конца войны вместо снабжения войск на Восточном фронте»[9].

Сходным образом нацистское руководство приняло решение ввезти миллионы пленных рабочих из Восточной Европы для нужд военной экономики - вместо того, чтобы призвать на про­мышленные работы немецких женщин, хотя чиновники, отве­чающие за использование рабочей силы, предупреждали, что принудительный труд непродуктивен, ненадежен и «расово опа­сен» для немецкого народа.

Эссе Мэйсона было воспринято положительно, но с рядом огово­рок. Ян Кершоу, проштудировав работы авторов, занимавшихся этой темой на протяжении двух десятилетий, поддержал основ­ную линию аргументации Мэйсона, но кроме того указал, что Мэйсон слишком жестко разделяет политику и экономику и пре­увеличивает степень утраты промышленниками политического влияния при нацистах. Джейн Каплан предложила использовать вместо понятия «приоритет политики» понятие «автономии», не подразумевающее приоритета политики над экономикой [10].

Мэйсон утверждает, что отношения нацистского государства с капиталистами были «уникальными». Но динамика итальянско­го фашизма была, в сущности, почти такой же. Франклин Хью Адлер, историк, не придерживающийся левых взглядов, в одном из нескольких своих исследований об отношениях итальянского фашизма и крупного бизнеса описывает, как режим Муссолини помогал промышленникам усиливать эксплуатацию и контроль на рабочем месте - с одной стороны, разрушая организации ра­бочего класса, с другой - отодвигая в сторону синдикалистское крыло самого фашистского движения. В то же время фашистское государство реализовало целый ряд политических решений, не инициированных промышленниками и нежелательных для них, - от завышения обменного курса лиры до внедрения корпоративистской бюрократии в экономику, от призывов к итальянцам переезжать в сельскую местность и заводить побольше детей до союза с Гитлером против Британии и Франции. Адлер обобщает эту динамику таким образом:

Несмотря на то, что на уровне фабрик была сохранена аб­солютная власть администрации и Конфиндустрия [кон­федерация итальянских промышленников] получила значительную власть в экономической политике, тем не менее экономическое управление становилось все более политическим и иррациональным... На уровне публичной политики, как внешней, так и внутренней, Конфиндустрия если и проявляла инициативу, то минимальную. Ассоци­ация могла в лучшем случае выторговывать некоторые преференции для промышленности в ситуации, когда фун­даментальные решения уже были приняты; она скорее реа­гировала, нежели действовала» [11].

Адлер приходит к выводу, что под властью итальянских фаши­стов капиталисты имели больше политической власти, нежели под властью германского нацизма. Но в обоих случаях они посте­пенно теряли контроль над основным направлением политики правительства.

Хотя Мэйсон не предлагает какой-либо теоретической схемы, объясняющей «приоритет политики» при нацистах, его анализ во многом перекликается с бонапартистской теорией фашизма, впервые выдвинутой Августом Тальгеймером в конце 1920-х - на­чале 1930-х. Тальгеймер был ведущим теоретиком Коммунисти­ческой партии Германии, исключенным в 1928 за возражения против политики Третьего периода и участвовавшим в создании Коммунистической партии (Оппозиции) - КПО. Тальгеймер от­вергал кампанию Коминтерна против «социал-фашизма», при­зывая взамен к противостоянию всего рабочего класса нацистам путем внепарламентского действия.

Согласно Тальгеймеру, анализ диктатуры Луи Бонапарта во Фран­ции середины девятнадцатого века, проведенный Марксом, дает наилучшую стартовую площадку для понимания фашизма. Фашистская диктатура, как и диктатура Луи Бонапарта, пред­ставляет «автономизацию исполнительной власти» - класс ка­питалистов отказывается от контроля над государством ради защиты своего социально-экономического статуса. Тальгеймер цитирует отрывок из работы Маркса «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», в которой описывается это явление:

...буржуазия признает, что ее собственные интересы пред­писывают ей спастись от опасности собственного правле­ния; что для восстановления спокойствия в стране надо прежде всего успокоить ее буржуазный парламент; что для сохранения в целости ее социальной власти должна быть сломлена ее политическая власть; что отдельные буржуа могут продолжать эксплуатировать другие классы и невоз­мутимо наслаждаться благами собственности, семьи, рели­гии и порядка лишь при условии, что буржуазия как класс, наряду с другими классами, будет осуждена на одинаковое с ними политическое ничтожество, что для спасения ее кошелька с нее должна быть сорвана корона, а защищающий ее меч должен вместе с тем, как дамоклов меч, повиснуть над ее собственной головой [12].

Подобно бонапартизму, утверждает Тальгеймер, фашизм пришел к власти после «неудачного наступления пролетариата, которое закончилось деморализацией рабочего класса, в то время как буржуазия, истощенная, растерянная и подавленная, искала того, кто мог бы защитить ее социальную власть» [13]. Эта трактовка гораздо более корректна, нежели политическая линия Коминтер­на третьего периода, согласно которой фашизм был отчаянной попыткой капитализма защититься от надвигающейся угрозы пролетарской революции. Если, согласно Коминтерну, фашизм пришел к власти в результате естественной эволюции буржуазно­го парламентаризма, то согласно Тальгеймеру, это произошло в результате «внезапного скачка». Парламентский режим помог за­ложить основу для фашизма собственными репрессиями против рабочих организаций, но сам фашизм «лишь начинается в тот момент и в том месте, где штык обретает независимость и пово­рачивается в том числе против буржуазных парламентариев» [14].

Тальгеймер рассматривал фашистскую партию, уподобляя ее Обществу 10 декабря Луи Бонапарта, как совокупность «лишен­ных социальной почвы представителей всех классов: аристо­кратии, буржуазии, городской мелкой буржуазии, крестьянства, рабочих», а фашистские вооруженные формирования сравнивал с бонапартистской армией, поскольку они также «обеспечива­ли источник существования людям, потерявшим социальную почву». Фашистская идеология вторила бонапартизму в своем национализме, риторическом осуждении экономических и по­литических элит, превознесении героического вождя. Подобно тому, как организация Бонапарта воспроизводила тайные обще­ства французского рабочего класса, фашистская партия воспро­изводила Коммунистическую партию Советского Союза. Как массовая организация, фашистская партия была в ряде моментов сильнее, чем организация Бонапарта, но это также углубляло ее внутренние противоречия - противоречия «между социальными интересами поддерживавших ее масс и интересами господствую­щего класса, которому она должна была служить» [15].

Тальгеймер рассматривает фашистский режим как внутренне не­стабильный, стремившийся одновременно в разные стороны. «Фашизм, как и бонапартизм, пытается быть покровителем всех классов; поэтому он непрерывно настраивает один класс против другого, и пускается в противоречивые маневры». Тальгеймер предсказывал, что противоречивые политические запросы разных групп поддержки «вкупе с националистической империалисти­ческой идеологией подтолкнут диктатора к внешней агрессии, а в итоге к войне», что закончится крахом фашизма [16].

В рассуждениях Тальгеймера просматривается лишь схемати­ческий анализ фашизма. Он дает краткие, общие комментарии по поводу фашистской идеологии, организации и социальной базы; динамики отношений между фашизмом и капитализмом; исторического контекста, способствовавшего подъему фашизма.

Тальгеймера критиковали за механистическое применение кон­цепции бонапартизма. Но учитывая, насколько оперативно он опубликовал свои работы - всего через несколько месяцев после оформления диктатуры Муссолини и еще до того, как нацисты захватили власть, - можно только дивиться, насколько верно он очертил дальнейшее развитие фашистских режимов.

Работа Тальгеймера оказала влияние на ряд позднейших исследо­ваний. Джейн Каплан, например, следуя Тальгеймеру, перефор­мулировала тезис о присущей фашизму нестабильности:

Фашизм является крайней из существовавших на сегодняш­ний день форм капиталистического государства особого типа: внутреннее противоречие такого государства в том, что оно в структурном смысле основано на принуждении. Кон­троль за извлечением прибавочной стоимости смещается из сферы труда в политическую сферу вкупе с крайним усилени­ем роли государства. Фашистский режим является предель­ной формой автономизации политики при капитализме. Он является продуктом колоссального смещения капиталистического способа производства и ... едва ли способен к продолжительному существованию из-за очевидного изобилия противоречий... При национал-социализме, например, фун­даментальная противоречивость роли государства состояла, среди прочего, в тенденции к абсолютной автономизации политической полиции, что имело разрушительные послед­ствия для производственного процесса [17].

Венгерский философ-марксист Михай Вайда включает бонапар­тистский подход в общую теорию фашизма в своей книге «Фа­шизм как массовое движение», которая была написана в 1969-1970 и впервые опубликована в 1976 году. Вайда был участником «Буда­пештской школы», группы интеллектуалов круга Георга Лукача, члены которой становились все более критичными в отношении ортодоксального советского марксизма, особенно после пода­вления Пражской весны войсками стран Варшавского договора в 1968 году. В 1973 году Вайда и некоторые другие представители Будапештской школы были сняты с академических должностей и исключены из Венгерской рабочей (коммунистической) партии за свои политические убеждения.

Вайда вслед за Тальгеймером и Мэйсоном доказывает, что фа­шизм является «капиталистической формой правления», при ко­торой «буржуазия не осуществляет политическую власть сама», и «не имеет голоса в политической верхушке» [18]. Согласно Вай­де, фашизм, как правило, «нисколько не ограничивает экономи­ческую власть буржуазии внутри фабрики. Он не препятствует ее экономическим интересам и даже помогает ей увеличивать прибыль». С другой стороны, фашизм порождает «особые поли­тические условия, создает на месте обычной буржуазной жизни ситуацию постоянного напряжения, и буржуазия находит это как минимум «некомфортным»». Кроме того, фашизм «в некоторых случаях открыто противоречил интересам правящего класса», особенно это касается Второй мировой войны. Выводы Вайды относительно динамики перевооружения нацистской Германии и войны очень близки к выводам Мэйсона. По поводу Италии Вайда пишет, что «если бы Муссолини не связал полностью свою судьбу с Гитлером, ни одна из его политических задач не стави­лась бы поперек собственных интересов буржуазии, как бы ни развивалась ситуация». Но союз Муссолини с Гитлером, как и само стремление нацистов к войне, отразил внутреннюю склон­ность фашизма к агрессивной экспансии [19].

Не ограничиваясь бонапартистской теорией, Вайда исследует ряд других аспектов, таких как социальная психология фашизма и его противоречивые исторические функции в Италии и Герма­нии. Как можно догадаться из названия книги Вайды, он делает акцент на том, что фашистский режим приходит к власти на вол­не массового движения, которое обеспечивает ему организован­ную народную поддержку и ресурс для создания «новых элит». Ядро фашистского движения составляют боевые организации, в том числе различные группы штурмовиков, чей военизирован­ный активизм выходит на первый план при захвате фашистами власти. Такой акцент на военизированных формированиях хотя и полезен для понимания итальянского и германского образцов, едва ли подходит для всех фашистских движений.

Вайда также утверждает, что фашизм имеет особую идеологию: это форма агрессивного, тоталитарного национализма. Внутри национального государства эта доктрина подчиняет «любое от­личие «тотальному» «естественно-органическому» целому, «на­ции»»; вовне она распространяет идею национального подъема «даже ценой самого существования других наций». Фашистская идеология отрицает буржуазную демократию и либерализм (который подразумевает приоритет интересов отдельных групп над общенациональными) и отвергает принцип равенства людей - во имя национального шовинизма или расизма. Но фашистская идеология не бросает вызов частной собственности; поэтому ее видение национального единства «не является отрицанием ос­нов и структуры существующего классового общества» и «пред­ставляет собой иллюзорное преодоление партикулярности» [20].

Вайда доказывает, что «возрождение» «нации» ... является един­ственным постоянным элементом в самых разнообразных [фа­шистских] программах, которые в других отношениях могут различаться весьма радикальным образом». Национализм и расизм «дает фашизму возможность избегать конфликта между конкретными интересами поддерживающих его масс, представи­телем которых он является, и основными принципами существующей социальной системы» [21].

Исследование Вайды проясняет сущность фашистской идеоло­гии и предвосхищает некоторые тезисы более проработанной теории, выдвинутой Роджером Гриффином. Определенная рас­плывчатость в формулировках Вайды не позволяет в рамках его теории отличить фашистскую идеологию от других форм право­го национализма и принять во внимание тот факт, что некоторые фашистские движения, например, румынская Железная гвардия, не были экспансионистскими. Кроме того, как будет показано ниже, некоторые фашистские идеологии вообще не фокусируют­ся на национализме.

Тальгеймер, Мэйсон и Вайда писали о фашизме 1920-1940-х. В кни­ге 2002 года «Против фашизма: Документы дискуссии о милита­ристическом движении» современный фашизм рассматривается наравне с «классическим» - в ней идет речь не только о Гитлере и Муссолини, но и о Всемирной церкви создателя и Александре Ду­гине, об израильских поселенцах Западного берега и о Талибане. Как отмечается в предисловии, написанном Xtn (в то время участ­ником Chicago Anti-Racist Action), книга родилась из дискуссий в кругах антифашистов и революционных левых (как марксистов, так и анархистов) о соотношении между борьбой с фашизмом и борьбой с капиталистическим государством. Книга была издана вскоре после атак 11 сентября, вызвавших новую волну государ­ственных репрессий, активизацию расизма, и вскрыла тот факт, что среди наиболее воинственных противников американской власти много представителей крайне правых [22].

Центральной частью книги «Против фашизма» является эссе Дона Хаммерквиста, некогда члена Sojourner Truth Organization, а также пространный ответ Дж. Сакаи, маоиста, известного прежде всего книгой «Поселенцы: мифология белого пролетариата». Хаммерквист и Сакаи - независимые марксисты, работавшие с анархо-антифашистским движением и находящиеся под влия­нием антиавторитарной критики догматического марксизма. Как и Тальгеймер, Мэйсон и Вайда, они подчеркивают, что фа­шизм является независимым политическим движением, а не марионеткой и не политическим орудием капитализма. Более того, Хаммерквист и Сакаи представляют фашизм как правую революционную силу. По словам Сакаи, «фашизм - это правое революционное движение как против буржуазии, так и против левых, движение среднего класса и деклассированных элемен­тов, возникающее в зонах затяжного кризиса». Оно не является революционным в социалистическом или анархистском смысле: «Фашизм является революционным в упрощенном смысле этого слова. Он ставит задачу захватить государственную власть... с це­лью насильственной реорганизации общества и создания нового классового порядка» [23].

По мнению Хаммерквиста и Сакаи, большинство левых серьез­но недооценивают потенциал фашизма в привлечении массовой поддержки в США и во всем мире. Обостряющиеся противоре­чия капитализма, указывают авторы, создают все больше возмож­ностей для возрождения фашистских движений. Фашизм — это вовсе не отмерший пережиток прошлого, а динамичная полити­ческая сила, состоящая из разных фракций и тенденций, эволю­ционирующая согласно изменяющимся условиям. Фашистские группы питаются враждебностью общества к крупному бизнесу и капиталистическому государству, а некоторые из них участвуют в оппозиционной борьбе, выглядящей более серьезно и уверен­но, нежели деятельность большинства сегодняшних левых групп. (Хаммерквист много цитирует фашистов «третьей позиции», за­являющих о своем отрицании как левых, так и правых, но его аргументы не ограничиваются этими группами). Главная опасность фашизма сегодня, считает Хаммерквист, состоит не в его способ­ности захватить власть, а в том, что он «может получить массо­вую поддержку среди потенциально готовых к бунту рабочих и деклассированных слоев в результате исторического поражения левых», что нанесет «огромный ущерб потенциалу освободительного антикапиталистического восстания» [24].

Связанная с этим опасность, которую отмечает Хаммерквист, состоит в сближении между фашистами и некоторыми ради­кальными левыми. Он отмечает попытки ультраправых групп заигрывать с левыми, а также тенденции, угрожающе близкие к фашизму, среди многих левых: мужское доминирование, про­славление насилия, культ лидера, враждебность к открытым дебатам и дискуссиям, элитизм. Хаммерквист отмечает, что немецкие коммунисты в начале 1930-х годов порой заключали так­тические альянсы с нацистами против социал-демократов, так как считали социал-демократов большей опасностью.

Хаммерквист предупреждает, что фашистские группы в США ак­тивно муссируют темы, которые левые обычно считают «своими»: рабочая борьба, экология, противостояние полицейским репрес­сиям, империализм США, корпоративная глобализация. В таком фашистском популизме нет ничего нового. Как отмечает Сакаи, Муссолини и Гитлер пробуждали энергию масс в большой степе­ни благодаря нападкам на элиты и призывам бороться с буржуази­ей, и это казалось гораздо более захватывающим и динамичным, нежели традиционная левая политика. «Значительная часть не­мецкой молодежи в 1930-е годы рассматривала нацистов как осво­бодителей. В отличие, например, от немецкой социал-демократии, которая проповедовала покорность детей перед родителями, Гит- лерюгенд давал бунтующим детям возможность жить отдельно, вести активную сексуальную и политическую жизнь, курить, пить и объединяться с себе подобными»[25].

С разных позиций Хамерквист и Сакаи доказывают, что именно радикальные свойства фашизма обусловливают его отношения с капитализмом. Позиция Сакаи ближе к бонапартистской моде­ли: он описывает фашизм как «антибуржуазную, но не антика- питалистическую» силу. При фашистском режиме «капитализм вновь стабилизируется, но буржуазия расплачивается за это вре­менным отстранением от власти в капиталистическом государ­стве». Впрочем, для Сакаи это более серьезный конфликт, нежели для теоретиков бонапартистской модели. Современный фа­шизм «противостоит крупной империалистической буржуазии... транснациональным корпорациям и банкам, их захватившей весь мир «мультикультурной» буржуазной культуре. Фашизм дей­ствительно стремится свергнуть Всемирный банк, ВТО и НАТО, Америку как сверхдержаву»[2б].

Согласно Сакаи, фашизм радикально перестраивает капитали­стический социальный порядок для создания экономики «уси­ленного паразитизма», то есть «люмпен-капиталистической экономики, сконцентрированной скорее на разбое, войне, гра­беже и порабощении». Он описывает, как гитлеровский режим превратил миллионы немецких рабочих в новый паразитический класс солдат, полицейских и бюрократов, а вместо прежнего про­летариата создал новый - из порабощенных иноземных народов, пенсионеров и женщин. В результате было «создано арийское общество, никогда прежде не существовавшее», нацистские ра­совые категории оказались облечены в конкретную, качественно новую социальную реальность (впрочем, походившую на «амери­канское» общество США в разделении людей по цвету кожи) [27].

Исследование Сакаи развеивает представление о том, что гит­леровский режим имел незначительное, а то и нулевое влияние на социально-экономический порядок. Мы должны помнить, однако, что в этой дискуссии нет речи об итальянском фашизме, который был лишен всеобъемлющего расистского императива, свойственного нацизму, и никогда не сосредоточивал в своих руках такого же мощного контроля над государством. Его влияние на социально-экономический порядок был гораздо более огра­ниченным.

Хаммерквист относится к фашистскому антикапитализму более серьезно, чем Сакаи. Он отмечает, что в современных фашист­ских движениях бытуют разные позиции по отношению к классу капиталистов: есть оппортунисты, желающие заключить сделку с капиталом, есть прокапиталистически настроенные револю­ционеры, желающие вынудить крупный бизнес к примирению с фашистским порядком, есть сторонники третьей позиции, же­лающие полного свержения правящего класса. Неясно, насколь­ко серьезный вызов экономической власти капиталистов смогут бросить на практике какие-либо фашистские группы. Опыт по­казывает, что фашистский антикапитализм означает оппозицию «буржуазным ценностям», отдельным политическим тенден­циям, а также «паразитическим» представителям капитала (та­ким как еврейские банкиры) - но не самой капиталистической системе. С другой стороны, предупреждает Хаммерквист, левые рискуют не обратить внимание на перспективы боевого антикапиталистического фашизма - по той простой причине, что он не соответствует нашим предубеждениям.

Концепция фашистского антикапитализма Хаммерквиста отча­сти основана на его же представлении (восходящем, в свою оче­редь, к немецкому левому коммунисту Альфреду Зон-Ретелю) о том, что немецкий нацизм стремился к «новому «транскапиталистическому» эксплуататорскому социальному порядку». В частности, Хаммерквист указывал, что геноцидальная рабочая политика германского фашизма расходится с капиталистически­ми принципами. Не только рабочая сила, но и сами рабочие «ис­пользовались в процессе производства как сырье и недвижимый капитал», тем самым стиралось «отчетливо капиталистическое различие между рабочей силой и другими факторами производ­ства». Он оговаривается, что «нормальное» капиталистическое развитие включает геноцид, направленный «против докапиталистического населения и против социальных групп, которые мешают созданию современного рабочего класса». Немецкая же политика, напротив, «заключалась в геноцидальном уничтоже­нии уже развившихся отрядов европейского рабочего класса» - то есть, в импортировании «колониального» массового уничтоже­ния в центр индустриальной Европы [28].

Это не обязательно означает, что нацизм двигался к уничто­жению капиталистической системы. Политика в сфере труда, которую описывает Хаммерквист, не ставила под вопрос эконо­мическую власть крупного бизнеса, и, вероятно, не смогла бы просуществовать долго. Сам факт ее нежизнеспособности - важ­ный аспект проблемы. Как напоминает нам Хаммерквист, Маркс предупреждал, что противоречия капитализма могут разрешить­ся не социалистической революцией, а «варварством», «взаимоуничтожением борющихся классов». Фашистская революция, возможно, одна из версий подобного сценария [29].

Здесь мы должны вспомнить тезис Тальгеймера и Каплан о том, что противоречивое отношение к предпринимателям со сторо­ны фашистского государства, защищающего их экономическую власть, но проводящего политику, в конечном счете вступающую в противоречие с рациональностью капиталистической эконо­мики, - является в основе своей нестабильным. В теории этот конфликт мог бы быть разрешен несколькими путями: (1) крах или свержение фашистского режима (как это случилось в Герма­нии и Италии), (2) трансформация фашистского порядка в более традиционный прокапиталистический режим, (3) та или иная форма свержения фашизмом экономической власти капитали­стов. Последний вариант представить сложнее, но и его нельзя списывать со счетов и считать фантастикой. Такой ход событий хоть и не отменил бы экономическую эксплуатацию, но придал бы ей качественно иной вид, как предполагает Хаммерквист в ис­следовании трудовой политики нацистов.

Сакаи и Хаммерквист также расходятся в вопросе о классовой основе фашизма. Как и многие его предшественники, Сакаи связывает фашизм со средним классом и деклассированными слоями, теряющими почву из-за стремительных социальных и экономических изменений - историческими неудачниками, ненавидящими крупную буржуазию и желающими вернуть утра­ченные привилегии. Сакаи обнаруживает такую динамику у немцев, которые объединились вокруг Гитлера во время Депрес­сии, Тимоти МакВей же указывает на американцев, которые обра­щаются к неонацизму в результате крушения старой социальной системы США, а также на мусульманских лавочников и безра­ботных выпускников колледжа, которые, оказавшись жертвами глобализации, становятся опорой пан-исламистских правых. «Возрастающему числу людей, не имеющих корней, выпавших или вырванных из производственных классов - не важно, были ли они крестьянами или служащими - [фашизм] предлагает не просто рабочие места, но обещание расплаты. Он обещает землю настоящих людей, где они, а не буржуи, будут раздавать приказы, наставив дуло, и жить чужим трудом [!]» [30].

Эти интересные рассуждения страдают некоторой упрощенно­стью. Динамика, описываемая Сакаи, демонстрирует один из аспектов привлекательности фашизма, и данные показывают, что средние классы и отряды безработных массовым образом поддер­живали фашизм в межвоенный период. Но было бы серьезным преувеличением называть фашизм движением исторических неудачников. Перед Второй мировой войной фашизм привлекал не только деградирующие и лишенные почвы средние классы, на­пример, мелких лавочников, но и группы, составлявшие основу новой корпоративной экономики (белые воротнички и кадровые служащие). Фашизм критиковал упадок современности, но в то же время включал в себя многие аспекты модерна. Например, как указывает Дэвид Роберт, итальянский фашизм обращался к мелкобуржуазным активистам как к двигателю национальной интеграции, политических реформ и широкомасштабного инду­стриального развития. [31].

Более того, как отмечает Джофф Или, зависимость немецкого на­цизма от конкретного социального класса была не настолько уди­вительна, как его способность «расширять свою социальную базу в нескольких различных направлениях», создавать «широкую коалицию подчиненных классов», «не имеющую прецедентов в политической системе Германии». В отличие от социал-демокра­тов и коммунистов, которые продолжали концентрироваться на индустриальном рабочем классе, нацисты (и в меньшей степени итальянские фашисты) объединили «до тех пор раздробленную группу недовольных общей популистской риторикой» [32].

Хаммерквист не развивает свою мысль о том, что милитарист­ский фашизм может создать себе широкую социальную базу в сре­де бунтующего рабочего класса (в чем сомневается Сакаи). Хотя само понятие рабочего класса остается предметом обсуждения, факт в том, что некоторые фашистские движения в 1930-е годы смогли привлечь на свою сторону значительное количество рабочих. Это такие организации, как «Скрещенные стрелы» в Вен­грии и «Движение за социальную справедливость» отца Кофлина в США. В 1930-1933 годах рабочие составляли около 30 процентов членов немецкой нацистской партии и большинство внутри СА (штурмовиков), нацистского военизированного крыла [33].

Расходясь в вопросе о классовой базе фашизма, Хаммерквист и Сакаи сходятся в том, что необходимо переосмыслить старые ле­вацкие представления о расовой политике фашизма. Как пишет Хаммерквист, «нет причин рассматривать фашизм как явление, свойственное исключительно белым только потому, что есть сто­ронники превосходства белой расы. Наоборот, есть все основа­ния считать, что потенциал для развития фашизма существует в любой точке глобальной капиталистической системы. Могут возникнуть африканские, азиатские и латиноамериканские фа­шистские организации - независимо, а до некоторой степени и в соперничестве с евроамериканским «белым» фашизмом» [34]. К этому надо добавить, что некоторые белые фашисты поддержи­вают антиимпериализм Третьего мира или даже отказываются от идеи расового превосходства, а некоторые налаживают связи с социал-консервативными черными организациями, такими как «Нация ислама».

Сакаи отмечает, что массовые перемещения чернокожих рабочих в последние десятилетия, а также поражение левого черного на­ционализма 1960-х годов вызвали беспрецедентный рост автори­тарных правых организаций в черном сообществе. Сакаи также считает, что основным пространством роста фашизма сегодня яв­ляется Третий мир, где «панисламистский фашизм» и связанные с ним движения во многом заменили левых как основную антиимпериалистическую оппозиционную силу.

К сожалению, Сакаи и Хаммерквист обходят стороной вопрос о том, каково отношение фашизма к женщинам, отмечает Xtn во введении к сборнику «Против фашизма». Сакаи утверждает, что фашизм - это в основном мужское движение как по составу, так и по мировоззрению. Фашистские движения, пишет Xtn, укрепляют патриархат, но всегда полагаются на массовую поддержку как жен­щин, так и мужчин. Как я уже говорил, во всех фашистских дви­жениях имеет место мужское господство, но порой они включают в себя некоторые теории, связанные с женским и гендерным во­просом, как традиционалистские, так и антитрадиционалистские, а иногда и искаженные версии феминизма. Фашизм позволяет привлечь значительное количество женщин в качестве активных участников, в основном предлагая им особые выгоды и возможно­сти - в образовании, в молодежных группах, в спорте, на волонтер­ской работе, на некоторых оплачиваемых должностях - даже если это усиливает и централизует мужское господство [35].

Хаммерквист и Сакаи предлагают более полную, более живую картину фашизма, чем их предшественники, которых мы рас­сматривали. На мой взгляд, размышления этих двух авторов о сегодняшних фашистских течениях подчеркивают актуальность проблемы, и их акцент на радикальном аспекте фашизма помо­гает объяснить его воздействие в гораздо большей степени, нежели бонапартистская теория. В то же время, они не всегда ясно показывают ни то, какие движения считаются фашистскими (и почему), ни взаимоотношения фашизма с другими правыми си­лами. Их рассуждения об идеологии фашизма фрагментарны и порой расплывчаты. Для более полного и систематического из­учения этих вопросов я перехожу к исследованиям вне марксист­ской традиции.

Миф о национальном возрождении

Британский историк Роджер Гриффин стал ведущей фигурой в академическом поле фашистских исследований после того, как в 1991 году была опубликована его книга «Природа фашизма». В этой и других работах Гриффин привлекает широкий корпус исторического материала, выстраивая инновационную теорию фашизма. Он называет себя либералом, чьи посылки, фокус и методы резко контрастируют с подходами авторов-марксистов, о которых я говорил выше. Тем более удивительна взаимодополняемость их анализов.

Подход Гриффина основан на трудах историка Джорджа Моссе, который, по мнению Гриффина, «вывел несколько положений, ознаменовавших новую фазу в исследованиях фашизма»:

Во-первых, хотя нацизм следует безоговорочно считать про­явлением родового фашизма, его уже нельзя рассматривать как парадигматическое или наиболее типичное проявление. Во-вторых, в своей основе фашизм - это не режим, не дви­жение, но в первую очередь идеология, критика существующего состояния общества и представление о том, чем можно его заменить. В-третьих, если вскрыть это представление, то фашизм предстанет перед нами как революционная форма национализма... В-четвертых, его идеология выражает себя в первую очередь не через теорию и доктрины, а через причудливый синтез идей, конкретное содержание которых значительно различается в разных странах, не меняется лишь подход - по сути своей мифический, а не рациональ­ный. Также важно и то, что эта идеология выражает себя че­рез литургическую, ритуализированную форму массового политического зрелища [36].

Подобно Моссе и в отличие от многих левых, Гриффин всерьез принимает именно фашистские изложения веры. Он утвержда­ет, что анализ фашистской идеологии - как и любой другой: со­циалистической, либеральной или консервативной - должен опираться на то, как сами ее носители выражают свою социаль­ную позицию и собственное видение - такой подход он называет «методологической эмпатией» [37]. Хотя некоторые критики не­верно приписывают ему недостаток критической дистанции или даже политическую симпатию к фашизму, методологическая эм­патия в самом деле необходима для понимания того, что застав­ляет людей примыкать к фашистским движениям.

Другая базовая посылка работы Гриффина состоит в том, что «ро­довой» фашизм (в противоположность специфическому фашиз­му, лидером которого был Муссолини) представляет «идеальный тип» (термин Макса Вебера) - имеется в виду теоретический конструкт, который может лишь приблизиться к историческому феномену. Согласно Гриффину, определения фашизма не являют­ся объективно «верными» в описательном смысле - они скорее полезны как концептуальные рамки для интерпретации и клас­сификации событий и отношений. Историк Роберт Пэкстон, впрочем, утверждает, что такой подход «обрекает нас на статич­ное видение, вынуждает рассматривать фашизм в отрыве от всего остального». Ниже я покажу, что работа Гриффина опровергает обе эти претензии [38].

Гриффиновское определение фашизма может быть сведено к трем словам - «палингенетический популистский ультранацио­нализм» [39]. Каждый из этих терминов нуждается в объяснении:

Палингенетический: От греческого palin (снова, заново) + genesis (создание или рождение). Термин отсылает к мифу или представ­лению о коллективном возрождении после периода кризиса или упадка.

Популистский: Форма политики, которая для утверждения своей легитимности ссылается на «народ» (а не, скажем, на принад­лежность к монархической династии или божественное предпи­сание) и использует массовую мобилизацию для захвата власти и изменения общества.

Ультранационализм: Обращение к нации как к высшему ор­ганическому единству, которому должны быть подчинены все остальные приоритеты. Ультранационализм отвергает «все, что совместимо с либеральными институциями или с традицией просвещенческого гуманизма, лежащей в их основе» [40].

Являясь формой популистского ультранационализма, фашизм на фундаментальном уровне отвергает либеральные принци­пы плюрализма и прав личности, так же как и социалистиче­ские принципы классовой солидарности и интернационализма, угрожающие органическому единству нации. Одновременно с этим фашизм отрицает традиционную основу власти (монархию и аристократию) в пользу харизматической политики и новой самопровозглашенной политической элиты, которая якобы во­площает волю народа. Фашизм стремится построить массовое движение - активно действующее, но контролируемое сверху - из всех значительных элементов национального сообщества для захвата политической власти и переустройства социальной системы. Это движение должно вдохновляться видением «национального сообщества, восстающего как феникс после периода упадка, разрушившего ее почти до основания» [41]. Такое возрож­дение подразумевает системную, осуществляемую сверху транс­формацию всех социальных сфер авторитарным государством, подавление или вычищение всех сил, идеологий и социальных групп, которые фашисты считают чуждыми.

Требование широкой социальной и культурной трансфор­мации и разрыва с существующим порядком, стремление к обновлению отличают фашизм как революционную идеологию от консервативных форм ультранационализма. Фашистская рево­люция, утверждает Гриффин, - это прежде всего революция куль­турная. Национальное возрождение главенствовало в фашистском мышлении в качестве первичной реальности, ключевой точки, ос­новного объекта обновлений и преобразований. Разумеется, упор марксизма на социоэкономику как движущую силу исторических перемен был для фашистов симптомом его сущностного матери­ализма, «атеизма» и, следовательно, «разложения». «При новом порядке «культура» перестанет быть индивидуализированной, приватизированной, маргинализированной сферой современной жизни... Вместо этого она снова будет тем, что Льюис Мамфорд на­зывает «мегамашиной», матрицей мифопоэйи, ритуалов, институ­ций и художественного творчества всего общества.» [42].

Несмотря на такое внимание к субъективности, утверждает Гриф­фин, фашизм стремится и к масштабным структурным измене­ниям. «В то время как ни фашистское, ни нацистское государство не стремились преодолеть капиталистическую экономику и част­ную собственность, они без колебаний вмешивались в экономику в беспрецедентном (если не учитывать военное время) для лю­бого либерального государства масштабе». Речь идет о широких общественных проектах, стремлении к экономической самодо­статочности (автаркии) и, в случае нацизма, создании огромной империи и порабощения миллионов работников. «Оба режима также разрабатывали масштабные программы социальной инже­нерии, включавшие создание массовых организаций для любой социальной группы, переоснащение системы образования, сим­волическую аппроприацию всех аспектов досуга, спорта, культу­ры и технологии.» [43].

Подчеркивая революционную сторону фашизма, Гриффин не проясняет, в какой степени фашизм функционировал как оплот капитализма всуществовавшей социальной иерархии. Он отме­чает, что «на практике фашизм боролся с традиционными пра­вящими элитами за захват и концентрацию власти, но оставлял капиталистические структуры по существу нетронутыми». Одна­ко ключевым для Гриффина является то, что «на уровне идеоло­гических устремлений фашизм и нацизм стремились совместить разнонаправленные энергии нации, включая консервативную и капиталистическую, в обществе радикально нового типа. и до определенной степени преуспели в этом» [44]. Гриффин, судя по всему, не считает, что противоречие между двумя этими утверждениями необходимо разрешать на базовом теоретиче­ском уровне - идеология для него более важна.

Тем не менее, сосредоточенность Гриффина на фашистском мифе о коллективном возрождении представляет собой концеп­туальный прорыв, который серьезно повлиял на развитие ис­следований о фашизме. Благодаря палингенетическому аспекту, гриффиновская модель фашизма становится более отчетливой, чем некоторые из прежних (например, модель Михали Вайды), которые просто отождествляют фашизм с ультра- или «органи­ческим» национализмом. Фокус на палингенетическом мифе также проясняет очевидное противоречие фашизма - его одно­временную обращенность в прошлое и в будущее. Как отмечает Гриффин, хотя фашизм в некоторых своих формах взывает к славе минувших времен, он черпает в этом вдохновение для создания «нового порядка», а не для реставрации старого. Таким образом, фашизм «представляет собой альтернативу модернизму, а не его отрицание» [45].

Понятие палингенетического мифа проливает свет не только на фашизм, но также на ряд связанных с ним политических течений. Например, Ку-Клукс-Клан, созданный в конце 1860-х, опирался на идею восстановления белого расистского Юга, фактически ликвидированного во время Гражданской войны и Реконструк­ции. С 1860-х сторонники превосходства белой расы постоянно обращались к идее возрождения перед лицом каждого нового кризиса расовой системы США. Это помогает объяснить, почему ККК, в отличие от многих других расистских институций, воз­рождается снова и снова - и каким образом он подготовил почву для фашистских идей, завезенных из Европы.

Гриффиновское определение фашизма имеет и другие преимуще­ства. Оно достаточно гибкое, чтобы охватить множество разных версий фашистской политики. Как отмечает Гриффин, фашизм может включать или не включать военизированные формиро­вания, культ верховного лидера, корпоративистскую экономиче­скую политику, стремление к империалистической экспансии. (Некоторые фашистские движения, такие, как «Британский союз фашистов» Освальда Мосли, проповедовали нейтрализм или даже сообщество возрожденных наций). Согласно Гриффину, хотя все формы фашизма являются расистскими в том смысле, что они пропагандируют этнический шовинизм и монокультурные общества, эта расовая идеология не всегда имеет биологическую подоплеку и может варьироваться - от относительно легкого этноцентризма до систематических программ геноцида.

В отличие от многих определений фашизма, модель Гриффина способна отобразить также мелкие различия и отношения между фашизмом и другими правыми течениями. Гриффин разграни­чивает фашизм и движения, которые разделяют сходную идео­логию, но не делают попыток опереться на массы или свергнуть либеральную политическую систему. Впрочем, он признает, что могут быть и пограничные случаи. Интересно, что, по мнению Гриффина, итальянский «Национальный альянс», наследующий неофашистскому «Итальянскому социальному движению», пред­ставляет собой противоречивый, но подлинный гибрид: следова­нию фашистской идеологии сопутствует принятие либеральных демократических правил игры. Гриффиновское определение это­го гибрида - «демократический фашизм» - неудачно, но в главном он прав: некоторые формирования шагают по границе между революционными и реформистскими правыми [46].

Гриффиновское определение фашизма также исключает боль­шую часть диктатур, которые часто маркировались как фа­шистские. Для многих подобных режимов он предложил понятие «парафашизм» [47]. Парафашистский режим навязы­вается сверху (часто военной силой) и представляет интересы традиционных элит, пытающихся сохранить старый порядок, но окружает свое консервативное ядро фашистскими атрибута­ми. Среди таких атрибутов может быть официальная государ­ственная партия, военизированные организации, культ лидера, массовые политические ритуалы, корпоративизм и риторика ультранационалистического возрождения. Парафашистские режимы могут настолько же безжалостно использовать государ­ственный терроризм, как и настоящие фашистские режимы. В отличие от настоящего фашизма, парафашизм не подразумева­ет подлинной народной мобилизации и не бросает фундамен­тального вызова существующим институтам. В 1920-х и 1930-х, утверждает Гриффин, парафашистские режимы возникли в не­скольких европейских странах, таких как Испания, Португалия, Венгрия, Румыния и Австрия, к которым - после капитуляции правительства Виши перед Германией в 1940-м году - присое­динилась и Франция. Парафашистские режимы воспринимали настоящие фашистские движения как угрозу и пытались с помо­щью тех или иных стратегий сдержать, ассимилировать или по­давить их. В Испании во время Гражданской войны, например, генерал Франко «принудил к браку фалангистов и «традицион­ных (то есть нефашистских) радикальных правых» в рамках сво­ей стратегии установления парафашистской диктатуры» [48].

Вопреки утверждениям о том, что определение «идеального типа» ограничивает наши представления о фашизме исключи­тельно прошлым, Гриффин внимательно следит за современны­ми метаморфозами фашизма. Он достаточно подробно пишет о неофашизме, под которым понимает одну из форм фашизма, воз­никшую после 1945 года и существенно модифицировавшую или заменившую формы фашистской идеологии межвоенной эпохи [49]. Многие фашисты скрывали свою политику за демократиче­ским фасадом, используя риторические коды, помогающие затушевать границу между жестким консерватизмом и крайне правой идеологией. Некоторые выдвигали новые философские системы для рационализации фашистской политики, в том числе «Новые правые» во Франции, связанные с мозговым центром GRECE Але­на Бенуа, или Юлиус Эвола в Италии. Группы Третьей позиции сближаются с левым антикапиталистическим движением на гра­ницах традиционного фашизма, а не с мейнстримом в духе Гитле­ра или Муссолини.

Из новшеств неофашизма Гриффин особенно выделяет одну тен­денцию: сдвиг в сторону интернационализма. Начиная с 1960-х и по сей день можно наблюдать существенное укрепление между­народных взаимосвязей как через неформальные контакты, так и через организации наподобие CEDADE (Испанский кружок друзей Европы), NSDAP-AO (Зарубежная организация НСДАП) и WUNS (Всемирный союз национал-социалистов). Такого рода связи усилили чувство принадлежности к международному дви­жению и веру в то, что на фашистских принципах могут возро­диться многие нации, а не только твоя собственная.

Несмотря на многие преимущества гриффиновского подхода, некоторые утверждения резко снижают его пользу в понима­нии текущей политики. Это становится очевидно, например, когда Гриффин обращается к социальным и политическим фак­торам, способствующим подъему фашизма. Он утверждает, что рост сильного фашистского движения возможен лишь при особом стечении обстоятельств, а именно в ситуации, когда либеральная демократия (обеспечивающая политическое про­странство для фашистской организации) переживает глубокий кризис (сеющий в массах идею радикального возрождения), а серьезные нефашистские силы правого толка (не позволяющие фашизму получить массовую поддержку) отсутствуют. Для за­хвата фашизмом политической власти окно возможностей еще уже: либеральная демократия должна быть «достаточно зрелой институционально, чтобы предотвратить угрозу прямого воен­ного или монархического путча, но недостаточно зрелой, чтобы полагаться на консенсус среди населения в целом» относитель­но либеральных ценностей. По мнению Гриффина, фашистские движения получили такую возможность только в четырех стра­нах: в Италии (1918-22), в Германии (1918-23, 1929-33), в Финлян­дии (1929-32) и в Южной Африке (1939-43) [50].

В отличие от собственно определения фашизма, эта часть аргу­ментации Гриффина слишком статична, замкнута на описании подъема классического фашизма между мировыми войнами. Как показывает история левых, оппозиционные силы могут ор­ганизоваться в широком масштабе (и даже захватить власть) при самых разнообразных политических системах, а не только при ли­беральной демократии. Еще сомнительнее утверждение Гриффина о том, что фашисты уже никогда не будут способны преодолеть маргинальный статус и претендовать на государственную власть, потому что «структурные факторы, превратившие фашизм и на­цизм в успешные революционные течения, просто исчезли» [51]. В качестве аргумента Гриффин говорит, что с 1945 года либераль­ные государства-нации подняли жизненные стандарты, усилили приверженность людей демократическим принципам и научи­лись лучше справляться со структурными кризисами. Наивность и близорукость таких утверждений кажется вопиющей, если учи­тывать проницательность Гриффина во многих других отноше­ниях. Здесь Гриффин особенно ограничен своим либерализмом и недостатком радикального анализа.

Еще одно слабое место в аргументах Гриффина — отношения фа­шизма с религией. Он утверждает, что фашизм — это светская идеология, которая на фундаментальном уровне несовместима с «подлинной» религией. Согласно Гриффину, «земные устрем­ления» фашизма контрастируют с сосредоточенностью религии на бесконечной метафизической реальности, выходящей за пре­делы человеческой деятельности, а жестокость и этноцентризм фашизма несовместимы с «аутентичным» признанием религией взаимосвязанности всего сущего и красоты жизни. Верно, при­знает Гриффин, что многие внешне религиозные люди прини­мали фашизм, но это означает «крушение» их веры. Да, многие фашистские идеологии включали в себя религиозные сюжеты, но тем самым фашизм «разлагал» и даже «осквернял» религию [52].

Учитывая мировую историю религии, сложно понять, как Гриф­фин мог утверждать, будто насильственные или репрессивные версии религиозных верований не являются подлинными. Кто он такой, чтобы говорить, что его представление о религии единственно верное? Поступая так, Гриффин выбрасывает на свалку собственную приверженность методологической эмпатии. Если предполагается, что анализ фашистской идеологии «вторгается в фашистское самоосмысление... чтобы постичь, как люди понима­ли это движение» [53], то нам нужно попытаться понять, что оз­начала религия для фашистов, а не объявлять их веру притворной или извращенной потому, что она не соответствуют общеприня­тым меркам. Гриффин ясно дает это понять, когда речь идет о фа­шистских концепциях революции, но религия остается для него тайной за семью печатями.

Более обоснована, хотя и вызывает некоторые вопросы убежден­ность Гриффина в том, что существует базовое понятийное разли­чие между фашизмом и религиозным «фундаментализмом». Хотя оба течения призывают к коллективному возрождению на руинах разложившегося современного общества, но, согласно Гриффи­ну, фашизм говорит о возрождении конкретной нации и заявля­ет, что «народ» - определяемый как субъект особого культурного или генетического наследия - есть источник власти. Напротив, «фундаменталисты считают «народ» сообществом верующих, созданных божественной силой для метафизической миссии» и определяют Бога - а не нацию и не расу - как первичную реаль­ность и источник легитимности. Более того, фундаментализм «пытается заново установить то, что он считает традиционными или ортодоксальными религиозными верованиями, основанны­ми на божественном откровении», - следовательно, его ответ современному миру является не «революционным, а реакционным и консервативным» [54].

Гриффин признает, что на практике могут возникать «гибриды» фашизма и фундаментализма, а также что «границы между рели­гиозными правыми и неофашизмом в последние два десятиле­тия становятся все более расплывчатыми» [55]. Его аргументы по этому поводу несколько запутанны, так как он использует термин «фундаментализм» в самых разных ситуациях, не всегда следуя описанию фундаментализма, приведенному выше. В целом, образцы фашистско-фундаменталистских гибридов, на которые он указывает (каханизм в Израиле, партия Бхаратия Джаната в Ин­дии, «Христианская идентичность» в США) — это движения, ко­торые не связаны с религиозной ортодоксальностью как таковой, но используют религию в качестве маркера национальной или этнической идентичности, мотив для преследования. По словам Никки Кедди, такие движения точнее было бы называть рели­гиозными национализмами, а понятие «фундаменталистский» лучше оставить для движений (таких, как правые христиане), ко­торые пытаются навязать обществу особый набор религиозных верований или практик [56]. Фундаменталистские движения в более узком смысле, как их понимает Кедди, имеют относитель­но мало пересечений с фашизмом по Гриффину.

Есть веские причины охватить, вопреки Гриффину, понятием фашизм и некоторые в более узком смысле фундаменталистские движения. Это заставляет нас переосмыслить идею, согласно ко­торой фашизм всегда представляет собой форму национализма. В эпоху глобализации фашизм менее тесно связан с государствен­ностью, чем 75 лет назад. Сам Гриффин отмечает тенденцию к интернационализму среди неофашистов, а некоторые из них уже прилагают усилия к распаду наций-государств на более мелкие, этнически чистые образования (например, неонацисты призы­вают к созданию независимой «белой родины» на Северо-За­падном побережье Тихого океана). Британский журнал Третьей позиции заявляет: «Излишне централизованные государства сегодня чреваты острыми конфликтами. Практическую альтернативу представляют децентрализованные государства, осно­ванные на гомогенных группах, объединяющихся друг с другом в конфедерации и допускающих двусторонние соглашения между регионами как единственно возможное решение в долгой перспективе» [57]. (Такое децентралистское видение остается то­талитарным в том смысле, что оно стремится навязать жесткие идеологические стандарты всему обществу, но рассчитывает сде­лать это через местные, региональные или неправительственные институты, а не через государства-нации.)

В свете подобного отступления от традиционного фашистского национализма разница между возрождением нации и возрож­дением сообщества верующих остается важной, но не более, чем разница между культурным шовинизмом Муссолини и биологи­ческим расизмом Гитлера.

В связи с этим я не согласен с утверждением Гриффина, что стрем­ление навязать религиозную ортодоксию никогда не бывает революционным. Наиболее радикальные ветви как правых хри­стиан, так и правых исламистов требуют «возвращения» к якобы древним писаным законам. Но в современных условиях, вкупе с современной технологией и организаторскими стратегиями, это подразумевает скоординированный, контролируемый элитой проект по переформированию всех социальных сфер, что весьма походит на фашистскую культурную революцию в описании Гриффина. Это также означает, что некоторые религиозные фун­даменталисты преследуют идеологические цели, которые могут входить в конфликт с капиталистической политикой (например, с пропагандой потребительства и эксплуатацией женской рабо­чей силы) аналогично тому, как светский фашизм находился в противоречивых отношениях с бизнес-элитами.

Совместить два подхода

В своем анализе фашизма Гриффин и независимые марксисты, о которых шла речь выше, сходятся в нескольких важных пунктах. В целом и тот, и другие считают фашизм автономной политиче­ской силой, особой формой правой политики, которая противо­стоит левым, но также бросает вызов существующему порядку, в том числе системной капиталистической политике и культуре. Двое из марксистов (Хаммерквист и Сакай) наряду с Гриффином определяют фашизм как революционное течение. Сторонники обоих подходов также признают, что фашизм не является статич­ным единством, но возникает как ответ на новые исторические условия и возможности. Наряду с этими общими чертами, каж­дая сторона имеет и свой, особый взгляд. Гриффин предлагает проницательный и детальный портрет фашистской идеологии, тогда как вклад марксистов состоит в тщательном изучении про­тиворечивых отношений между фашизмом и капитализмом.

Здесь открывается обширное пространство для взаимообмена, но в этом направлении ведется мало работы. Сам Гриффин часто за­являет о том, что марксистские штудии на тему фашизма заводят в интеллектуальный тупик. Ученого сбивает с толку убежденность в том, что марксизм по определению отрицает революционные претензии фашизма и «аксиоматичную» по мнению Гриффи­на посылку о необходимости «рассматривать фашизм в первую очередь в отношении к кризису капиталистического государ­ства» [58]. С другой стороны, Гриффин признает значительные расхождения среди марксистов и в эссе 2001 года заявляет о «пер­спективе совмещения марксистских и либеральных» подходов к фашистской эстетике [59].

Однако и среди марксистов мало кто уделял внимание работам Гриффина. Троцкист Дэйв Рентон ведет недостойную полемику, фальсифицируя многие идеи Гриффина. Рентон, например, за­являет, что Гриффин хочет «освободить фашистскую Италию от стигмы» и что он «полагает, будто фашизм нельзя обвинять за Холокост». В противоположность ему Марк Неклеус предприни­мает серьезную попытку синтезировать классовый анализ с изу­чением фашистской идеологии отчасти под влиянием Гриффина. Но Неклеус недооценивает повстанческое измерение фашизма - а именно аспект, который должен быть центральным для такого взаимообмена, - вместо этого односторонне изображая фашизм как «контрреволюционный феномен на страже капитализма» [60].

Как шаг к объединению двух подходов я предлагаю следующую примерную формулировку: «фашизм» — это революционная форма правого популизма, порожденная тоталитарным видением коллективного возрождения, бросающая вызов политической и культурной власти капитализма, пропагандирующая экономическую и социальную иерархию [61].

В этом определении слово «революционный» обозначает стрем­ление внести фундаментальную, структурную трансформацию в политический, культурный, экономический или социальный порядок. Во-первых, фашизм стремится прежде всего к сверже­нию политических элит и отмене существующих законов поли­тического управления, неважно, либерально-плюралистических или авторитарных. Во-вторых, фашисты атакуют «буржуазные» культурные шаблоны, такие как индивидуализм и консьюме­ризм, и стремятся к системному переформированию культурной сферы - включая образование, семейную жизнь, религию, прес­су, искусство, спорт и досуг, также как культуру бизнеса и рабо­чего места - в рамках единой идеологии. В-третьих, некоторые (не все) фашистские течения проповедуют социоэкономическую революцию, которая трансформирует, но не отменяет классовое общество, - подобно тому, как немецкий нацизм основал в про­мышленном сердце Европы систему эксплуатации, основанную в значительной степени на грабеже, рабском труде и геноцидальном доведении людей до смерти посредством труда.

Под правым я подразумеваю политическую ориентацию, кото­рая укрепляет или усиливает социальное притеснение как эле­мент реакции против движений за большее равенство, свободу и открытость. Популизм означает форму политики, которая ис­пользует массовую мобилизацию для консолидации «народа» вокруг той или иной формы антиэлитарности (это определение, позаимствованное у Маргарет Канован, слегка отличается от гриффиновского понимания популизма). Сочетая два этих пред­ставления, правый популизм мобилизует массовое движение на базе извращенной антиэлитарности (часто основанной на теори­ях заговора) и в то же время усиливает притеснение. На место ле­вых концепций классовой борьбы фашисты часто ставят ложное различие между «производителями» (включая «производитель­ных» капиталистов, рабочих и средние классы) и «паразитами» (под которыми могут пониматься финансисты, бюрократы, ино­странные корпорации, евреи, иммигранты, неработающие мате­ри и т.д.) Правый популизм часто обращается к средним группам в социальной иерархии, которые исторически формировали важ­ную часть массовой базы фашизма [62].

Фраза «тоталитарное видение коллективного возрождения» по­заимствована мной из работы Гриффина, но его категорию уль­транационализма я понимаю более широко и включаю в нее некоторые ненационалистические движения, основанные на религии, а также некоторые другие. Фашистское видение тоталитарно постольку, поскольку оно а) возвеличивает одну группу - национальную, этническую, религиозную или расовую - как органическое сообщество, которому должно быть подчинено все остальное; б) использует массовые организации и ритуалы для создания чувства общности и прямой идентификации с этим со­обществом; с) выступает за скоординированный вертикальный контроль всех институтов; д) в принципе отрицает понятия прав личности, плюрализма, равенства и демократического приня­тия решений. Понятие коллективное возрождение предполагает, что сообщество должно быть спасено от глубокого внутреннего кризиса - в основном за счет очищения от «чуждых» идеологий и групп людей, которые воспринимаются как угроза единству и жизненной силе сообщества. Этот набор представлений неред­ко включает в себя романтизированные образы прошлого, но в целом подразумевает радикально новый культурный и политиче­ский порядок.

Фашистские режимы бросают вызов политической и культурной власти капитализма и берут государство под свой контроль, не допуская к власти представителей крупного бизнеса и подчиняя интересы капиталистов собственной идеологической повестке. В то же время фашизм стремится к созданию экономической и со­циальной иерархии либо внутри, либо (потенциально) вне капи­талистической системы. Исторически фашисты блокировались с капиталистами и содействовали экономической власти большого бизнеса. Хотя фашисты часто делали своей мишенью некоторые характерные черты капитализма и даже специфические секто­ры соответствующего класса, ни одно фашистское движение не атаковало фундаментальные структуры капитализма (такие как частная собственность и рыночная экономика). Фашистская ре­волюция должна радикально переформировать экономическую эксплуатацию, но не отменить ее.

Совмещая лучшие стороны двух подходов, которые я описал, предлагаемое определение - фокусирующееся одновременно на идеологии и классовой власти - позволяет создать более полную модель фашизма. Оно дает нам более действенный инструмент для описания разделений, отношений и изменений в правой по­литике и помогает понять, каким образом эта динамика связана с изменениями капитализма.

В последние 30 лет произошел подъем правых движений во мно­гих частях мира. Многие из этих движений пропагандируют ту или иную форму авторитарного популизма - либо националисти­ческого, либо религиозного. Речь идет в том числе об антиэлитизме и коллективном преодолении кризиса. В этом контексте некоторые авторы полагают неприкрытый расизм или антисемитизм ключевыми маркерами фашизма, однако расизм и антисемитизм можно найти не только у фашистов, да и не все фашисты сегодня являются сторонниками этнического фанатизма. Водо­раздел стоило бы проводить скорее между «реформистами», которых устраивает работа внутри существующих структур, и «революционерами» (включая фашистов, но не только), которые выступают за радикальный разрыв с существующим порядком. Это разделение часто проходит внутри движений, а не между ними. В США последнего времени примером тому два движения: «Патриот» и правые христиане [63].

Движение «Патриот», являвшееся вооруженной «гражданской милицией» и достигшее пика в середине/конце 1990-х, представ­ляло собой первую крупную коалицию убежденных нацистов и активистов нефашистского толка в США, появившуюся после Второй мировой войны. Движение трубило об апокалиптиче­ском призраке заговора элит, цель которого - разрушить суверенитет США и навязать им тираническую коллективистскую систему под началом ООН. Главным пунктом программы движе­ния было формирование вооруженных «милиций» для защиты от ожидаемого силового вмешательства, но были в ходу и более экстремальные предложения, такие как ложные «конституцион­ные» теории, предлагавшие заново легализовать рабство, лишить женщин избирательных прав, а цветных и инвалидов - статуса граждан. Движение «Патриот», распространившееся в виде сво­бодной сети преимущественно в среде сельского рабочего класса, в период расцвета привлекало в свои ряды миллионы сторон­ников. Оно подпитывалось не только страхом репрессий со сто­роны власти, но также реакцией на экономические сложности, связанные с глобализацией (например, с фермерским кризисом 1980-х), эрозию традиционных белых привилегий, упадок гло­бального господства США и разочарование в мейнстримных по­литических проектах. (В основном те же импульсы обеспечивали низовую поддержку президентским кампаниям Пэта Бьюкенена в 1992 и 1996 годах. Бьюкенен сочетал в своей риторике нападки на иммигрантов, геев и феминисток с критикой корпоративной глобализации, выступал за антиинтервенционистскую внешнюю политику, но не бросал вызова существующей политической системе).

Христианские правые выступали с программой культурного тра­диционализма в ответ на якобы происходящий распад общества и заговор светской гуманистической элиты с целью разрушения американской свободы. Программа движения концентрирова­лась на восстановлении традиционных гендерных ролей и гете­росексуального мужского доминирования, но также включала и серьезные элементы культурного расизма. Христианские правые, опирающиеся в первую очередь на пригородный средний класс южных штатов, сформировали плотную сеть локальных, реги­ональных и национальных организаций, которые вовлекают в свою деятельность миллионы людей. Движение включает в себя и маленькое фашистское крыло, возглавляемое сторонниками христианского реконструкционизма.

Реконструкционисты, игравшие ключевую роль в самом терро­ристическом крыле движения против абортов, отрицают плюра­листические институты в пользу широкомасштабной теократии, основанной на их интерпретации библейского закона. Впрочем, часть правых христиан защищали (и до сих пор защищают) бо­лее ограниченные формы христианского контроля и стремились к достижению власти в рамках существующей политической си­стемы, не стремясь ее ниспровергнуть.

Во многих других частях света фашизм также существует как тен­денция или отдельная фракция внутри более широкого движения. В Западной и Центральной Европе многие правые национали­стические движения включают в себя маленькие радикальные неофашистские группы наряду с массовыми партиями, такими как Национальный фронт (Франция), Австрийская партия сво­боды (FPO) и Национальный альянс (Италия) [64]. Все эти пар­тии были сформированы в огромной степени (экс?)нацистами и муссировали политические темы (в первую очередь, антииммигрантский расизм), которые многими воспринимаются как осно­ва фашистской повестки. Как Австрийская партия свободы, так и Национальный альянс участвовали в коалиции правительств на национальном уровне. Это может быть частью долговременной стратегии по «фашизации» политического климата и институтов изнутри, но существует также вероятность, что фашисты - подоб­но социалистам - будут ассимилированы политической системой либерального капитализма.

«Исламские правые» включают огромное количество разноо­бразных организаций, политических философий, стратегий и групп избирателей по всему исламскому миру [65]. Хотя некото­рые ветви (особенно религиозная властная верхушка Саудовской Аравии) являются консервативными или реакционными, другие представляют тип правого популизма, который стремится не от­вергнуть современность, а переформировать ее. Они используют современные формы политической мобилизации, чтобы под­нять мусульман против западного империализма, сионизма, гло­бальной капиталистической культуры и/или местных элит. Они стремятся к коллективному религиозному и национальному (или интернациональному) возрождению посредством новой исламизации общества или свержения иностранного господства.

Афганский «Талибан» и ливанская «Хезболла» представляют противоположные полюса этого течения. «Талибан» пропаганди­рует тоталитарную форму исламского права, сочетающую злоб­ное женоненавистничество, пуштунский этнический шовинизм и милитаристский капитализм - политика, которая вполне заслу­живает того, чтобы считаться фашистской. «Хезболла», напротив, уравновешивает свой призыв к исламской модели теократии ува­жением к религиозному, этническому и политическому разноо­бразию, не оказывает особого давления на женщин и фокусирует свою популистскую критику в основном на реалиях израильской агрессии и трудностях, с которыми сталкивается шиитское боль­шинство в Ливане [66]. (Исламская республика Иран располага­ется где-то между этими двумя полюсами. Этот авторитарный режим является тем не менее достаточно открытым и плюрали­стичным, поэтому его нельзя назвать фашистским. Это лишний раз указывает на то, что правый революционный антиимпериа­лизм не обязательно равен фашизму.)

Широкое националистическое движение в Индии выступает за единство и главенствующую роль индусов как ключ к воскре­шению индийской нации. Движение проповедует ненависть к мусульманам и массовое насилие против них, заявляя, что политические лидеры Индии долгое время проводили антииндуистскую политику благоприятствования мусульманам и другим меньшинствам. Индусский национализм, или «хиндутва», обра­щается в первую очередь к индусам - представителям среднего класса и высших каст из северной и западно-центральной Ин­дии. Ядром движения является Раштрия Сваямсевак Сангх (Союз добровольных слуг родины, RSS), мужская организация, которая проповедует военизированный этос и призывает к радикально­му переустройству индийской культуры согласно авторитарным корпоративистским схемам. Политическое ответвление RSS - Бхаратия джаната парти (Индийская народная партия, BJP) - часто следует более прагматичной электоральной стратегии, в которой смягченная версия индуистского шовинизма сочетается с экономическим популизмом. (BJP возглавляла коалиционное правительство Индии с 1998 по 2004 год, а сегодня возглавляет парламентскую оппозицию). Внутри движения есть также проти­воречия между сторонниками свободной торговли и экономиче­скими националистами, которых заботят опасности, связанные с зарубежным инвестированием. В противоположность многим фашистам и другим правым националистам, «хиндутва» стреми­лась к тесным стратегическим связям с США и Израилем, особен­но когда Джордж Буш объявил войну с терроризмом [67].

Такого рода движения кажутся отличными от классического фашизма во многом из-за того, что капиталистический мир из­менился. Классический фашизм сформировался в эпоху евро­пейской индустриализации и национального строительства, в конкуренции с колониальными империями и международным коммунистическим движением, вдохновленным большевистской революцией. Сегодня как колониализм старого стиля, так и госу­дарственный социализм практически исчезли, а корпоративная глобализация размещает производство по всему миру и перефор­мирует государства-нации. Крайне правые движения по-разному отвечают на эти изменения. Они проповедуют ностальгию по старым империям, правый антиимпериализм, национализм старого образца, но также и интернационалистские, и децентра­лизованные версии авторитарной политики. Они встраиваются в реакционные кампании против левых, они появляются там, где слабость левых открыла пространство для других видов про­тестных движений. Они пропагандируют разнообразные версии антиэлитаризма, часто делая мишенью США или мультинацио­нальный капитал, но иногда фокусируются в первую очередь на местных элитах.

Многие комментаторы утверждают, что эти фашистские движе­ния сегодня представляют правую реакцию против капиталисти­ческой глобализации. Мартин А. Ли утверждает, например, что в Европе «исчезающая власть нации-государства спровоцировала жесткую ультранационалистическую реакцию». Крайне правые эксплуатируют набор популярных тем, связанных с экономическим переструктурированием в международном масштабе - не только вешая все грехи на иммигрантов, но также критикуя Ев­росоюз, введение единой европейской валюты и подъем глоба­лизированной культуры. «Глобальная коммерция действует как великий гомогенизатор, затушевывая местные особенности и ликвидируя выделяющиеся этнические черты. Следовательно, многие европейцы боятся потерять не только работу, но и свою культурную и национальную идентичность» [68].

В Европе и других регионах крайне правая политика, безуслов­но, является в большой степени ответом на капиталистическую глобализацию, но этот ответ более сложен, чем простое противо­действие. Например, движение «Патриот-милиция» в США от­вергает «глобальные элиты», «новый мировой порядок», ООН, интернациональную банковскую систему и т.п., но его нападки на государственное регулирование, как показала инициатива «На­род против расистского террора», соединилась «с текущей гло­балистской стратегией Интернационального монетного фонда и Мирового банка, направленной на отмену всех экологических и трудовых кодексов, которые ограничивают беспрепятственную эксплуатацию» [69]. В Индии индуистские националисты высту­пают против мультинационального капитала и глобализированной культуры, но основную задачу движения видят в том, чтобы Индия обрела более сильные позиции в системе глобального капитализма. Правительственная коалиция под руководством BJP в 1998-2004 годы выступала за приватизацию, дерегуляцию, иностранные вложения, рост потребкредита и экспансию инфор­мационно-технологического сектора. Эта политика скроена по мерке индийских развивающихся высшего и среднего классов, желающих более эффективно участвовать в глобальной экономи­ке. Таким образом, речь не идет об исторических «неудачниках», пытающихся отвоевать прежний статус в борьбе со сторонника­ми перемен [70].

В качестве реакции против капиталистической глобализации иногда расценивается также гендерная политика христианских и исламских правых, стремящихся вернуть женщин из положения наемных работников к домашнему угнетению, лишив мультинациональный капитал серьезного ресурса трудовой силы. В этом есть своя правда, но и здесь динамика более сложна, речь не идет о простом противодействии. Во-первых, многие правые христиане и исламисты считают приемлемым, если женщина работает вне дома, но делает это «скромно» и не перечит мужскому авторите­ту. Между тем, как утверждает Мария Миес в работе «Патриархат и накопление в мировом масштабе», считать ведение домашнего хозяйства естественной ролью женщины значит сводить ее опла­чиваемую работу всего лишь к источнику «дополнительного» до­хода (оправдывая тем самым более низкие зарплаты для женщин) и изолировать трудящихся женщин друг от друга и от трудящих­ся мужчин (что препятствует коллективной борьбе на рабочем месте) [71]. Это означает, что религиозные правые и глобальный (или локальный) капитал способны как вступить в конфликт, так и найти компромисс относительно гендерной политики.

Заключение

Задача этого эссе - оспорить преобладающее среди американ­ских левых представление о том, что фашизм есть не более, чем инструмент подавления в руках капитализма. Такое представле­ние не только искажает историю, но и мешает понять важней­шие политические угрозы современности. Более продуктивно рассматривать фашизм как автономную правую силу, которая находится в противоречивых отношениях с капиталом и обеспечи­вает себе массовую поддержку во многом благодаря призывам к революции против существующих ценностей и институтов. Не­которые марксисты, работы которых были рассмотрены выше, занимались теоретической разработкой такой контрмодели фа­шизма, но их работам, как правило, недостает систематического анализа фашистской идеологии. Роберт Гриффин в своем анализе фашизма, напротив, сосредотачивается на тщательном изучении идеологии, но игнорирует классовую динамику и не рассматри­вает должным образом сегодняшнее положение и перспективы фашизма. Сочетание двух подходов дает нам более убедительную модель фашизма, чем каждый подход в отдельности.

Это эссе не является полноценной «теорией» фашизма. Многие важные аспекты фашизма требуют более детального подхода, чем тот, который мне удалось разработать здесь, и помимо авторов, о которых я писал (как марксистов, так и немарксистов), существу­ет еще много серьезных исследователей фашизма. Я надеюсь, что эта дискуссия породит новые попытки синтеза различных подходов.

Концепция фашизма как правой революционной силы породи­ла идею «битвы на три стороны» между фашизмом, системным глобальным капитализмом и (по крайней мере, потенциальной) левой революцией. Такой подход - шаг вперед по сравнению с широко распространенными дуалистическими моделями, пы­тающимися разделить всех политических игроков между «си­лами угнетения» и «силами освобождения». Как долгие годы подчеркивали некоторые радикальные антифашисты, «враг мо­его врага» не обязательно мой друг. В то же время, как любая тео­ретическая модель, модель «трехсторонней битвы» сама по себе лишь приближается к реальности. В этой борьбе больше сторон и, чтобы понять разные силы и их взаимоотношения, нам необхо­димо проделать большую работу.

Ссылки:

[1] Matthew N. Lyons, «Is the Bush Administration Fascist?» New Politics 11, no. 2, 2007.

[2] См., например, “The hidden GOP agenda: Right-wing control of Republican Party stands as a wake-up call to the nation,” People’s Weekly World, 1996; Jack Barnes, “Fascism: not a form of capitalism but a way to maintain capitalist rule,” The Militant, 2006; Revolutionary Communist Party, USA, “The Battle For the Future Will Be Fought From Here Forward!” 2004; Eric Hass, The Reactionary Right: Incipient Fascism (New York Labor News: 1963); Anis Shivani, “Is America Becoming Fascist?” CounterPunch, 2002; Alan Nasser, “The Threat of U.S. Fascism: An Historical Precedent,” Common Dreams, 2007;

[3] Gregory Meyerson and Michael Joseph Roberto, «It Could Happen Here,» Monthly Review, 2006.

[4] XIII пленум ИККИ. Стенографический отчет. М., 1934.

[5] Л. Д. Троцкий. Что такое национал-социализм?

[6] David Lethbridge, «The Marxist-Leninist Theory of Fascism,» The Bethune Institute for Anti-Fascist Studies, 1999

[7] T.W. Mason, «The Primacy ofPolitics-Politics and Economics in National Socialist Germany,» in The Nature of Fascism: Proceedings of a conference held by the Reading University Graduate School of Contemporary European Studies (London: Weidenfeld and Nicolson, 1968)

[8] Ibid.

[9] Ibid.

[10] Ian Kershaw, The Nazi Dictatorship: Problems and Perspectives of Interpretation, 2d ed. (London: Edward Arnold, 1989); Jane Caplan, «Theories of Fascism: Nicos Poulantzas As Historian.» 1977).

[11] Franklin Hugh Adler, Italian Industrialists from Liberalism to Fascism: The political development of the industrial bourgeoisie, 1906-1934 (Cambridge, U.K.: Cambridge University Press, 1995).

[12] August Thalheimer, «On Fascism,» 1928.

[13] Ibid.

[14] Thalheimer, «So-called Social-fascism»

[15] Thalheimer, «On Fascism».

[16] Ibid.

[17] Caplan, «Theories of Fascism».

[18] Mihaly Vajda, Fascism as a Mass Movement (New York: St. Martin's Press, 1976)

[19] Ibid.

[20] Ibid.

[21] Ibid.

[22] Xtn, «Introduction,» in Confronting Fascism: Discussion Documents for a Militant Movement (Montreal, Quebec: Kersplebedeb; Chicago: Chicago Anti-Racist Action and Arsenal Magazine, 2002).

[23] J. Sakai, «The Shock of Recognition,» in Confronting Fascism.

[24] Don Hamerquist, «Fascism & Anti-Fascism,» in Confronting Fascism.

[25] Hamerquist, «Fascism & Anti-Fascism» 38; Sakai, «Shock of Recognition»

[26] Sakai, «Shock of Recognition»

[27] Ibid.

[28] Hamerquist, «Fascism & Anti-Fascism»

[29] Ibid.

[30] Sakai, «Shock of Recognition»

[31] David D. Roberts, The Syndicalist Tradition and Italian Fascism (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1979); Geoff Eley, «What Produces Fascism: Preindustrial Traditions or a Crisis of the Capitalist State?» 1983;

[32] Eley, «What Produces Fascism»

[33] Eley, «What Produces Fascism,»; Conan Fischer, Stormtroopers: A Social, Economic and Ideological Analysis, 1929-1935 (Boston: George Allen & Unwin, 1983).

[34] Hamerquist, «Fascism & Anti-Fascism».

[35] Xtn, «Introduction,» 11-13; Matthew Lyons, «Notes on Women and Right-Wing Movements.» Three Way Fight blog, September 2005.

[36] Roger Griffin, «Section II: The Search for the Fascist Minimum: Presentation».

[37] Griffin, «Notes towards the definition of fascist culture: the prospects of synergy between Marxist and liberal heuristics,» Renaissance and Modern Studies 42 (2001)

[38] Griffin, The Nature of Fascism (Pinter Publishers Limited, 1991; New York: Routledge, 1996), 11; Robert O. Paxton, The Anatomy of Fascism (New York: Vintage Books, 2005)

[39] Griffin, Nature of Fascism

[40] Ibid.

[41] Ibid.

[42] Griffin, «Notes towards the definition of fascist culture».

[43] Griffin, «Revolution from the Right: Fascism,» in Revolutions and Revolutionary Tradition in the West 1560-1989, ed. David Parker (New York: Routledge, 1999).

[44] Griffin, Nature of Fascism

[45] Ibid.

[46] Griffin, «The 'Post-Fascism' of the Alleanza nazionale: A case- study in Ideological Morphology,» Journal of Political Ideologies 1, №2 (1996)

[47] Griffin, Nature of Fascism

[48] Ibid.

[49] Griffin, Nature of Fascism, 166-74; Griffin, «Europe for the Europeans: Fascist Myths of The European New Order 1922-1992,» Humanities Research Centre Occasional Paper, №1,1994.

[50] Griffin, Nature of Fascism

[51] Ibid.

[52] См. эссе Гриффина «Фашизм» в Encyclopedia of Fundamentalism, ed. Brenda Brasher (Massachusetts: Berkshire Reference Works, 2001); The Encyclopedia of Religion and Nature, ed. Bron Taylor and Jeffrey Kaplan (Continuum International Publishers, 2003); The Encyclopedia of Religion and Politics, draft 11 February 2000.

[53] George Mosse, quoted in Griffin, «Notes towards the definition of fascist culture.»

[54] Griffin, «Fascism,» Encyclopedia of Fundamentalism.

[55] Ibid.

[56] Nikki Keddie, «The New Religious Politics and Women Worldwide: A Comparative Study,» Journal of Womens History 10, no. 4 (Winter 1999): 11-34.

[57] «Nation State - Out of Date?,» Third Way, №8 (1991)

[58] Griffin, «Introduction»

[59] Griffin, «Notes towards the definition of fascist culture.»

[60] Dave Renton, Fascism: Theory and Practice (London: Pluto Press, 1999); Mark Neocleous, Fascism, Concepts in Social Thought Series (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1997)

[61] В черновом варианте эссе это определение имело другую концовку, а именно «...бросающая вызов политической вла­сти капиталистов, но одновременно защищающая классовую эксплуатацию». Приношу благодарность Дону Хамерквисту заметившему, что такая формулировка противоречит методоло­гической эмпатии, поскольку многие неофашисты игнорируют или отвергают классовую эксплуатацию, хотя и превозносят ие­рархию, власть и дисциплину,

[62] Chip Berlet and Matthew N. Lyons, Right-Wing Populism in America (New York: Guilford, 2000); Margaret Canovan, Populism (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1981,

[63] Сведения о движении «Патриот» и христианской правой основаны на Berlet and Lyons, Right-Wing Populism in America, chapters 11,12, and 14,

[64] См, Martin A, Lee, The Beast Reawakens (Boston: Little Brown and Company, 1997); Jerome Jamin, «The Extreme Right in Europe: Fascist or Mainstream?» The Public Eye 19, №1 (2005); Luciano Cheles, Ronnie Ferguson, and Michalina Vaughan, eds, Neo-Fascism in Europe (New York: Longman Publishing, 1991),

[65] См, Joel Beinin and Joe Stork, eds., Political Islam: Essays from Middle East Report (Berkeley: University of California Press, 1997); Said Amir Arjomand, «Iran's Islamic Revolution in Comparative Perspective,» World Politics 38, №3 (1986); Abdel Azim Ramadan, «Fundamentalist Influence in Egypt: The Strategies of the Muslim Brotherhood and the Takfir Groups,» in Fundamentalisms and the State: Remaking Polities, Economies, and Militance, ed. Martin E, Marty and R, Scott Appleby, The Fundamentalism Project, Volume 3 (Chicago: University of Chicago Press, 1993); Ahmed Rashid, Taliban: Militant Islam, Oil and Fundamentalism in Central Asia (New Haven, Conn.: Yale University Press, 2001); Amal Saad- Ghorayeb, Hizbullah: Politics and Religion (London: Pluto Press, 2002); Nikki R, Keddie and Farah Monian, «Militancy and Religion in Contemporary Iran,» in Fundamentalisms and the State, ed, Marty and Appleby.

[66] См, Matthew Lyons, «Defending my enemy's enemy,» Three Way Fight blog, 2006; и Lyons, «Further thoughts on Hezbollah,» Three Way Fight, 2006

[67] См, Arun R, Swamy, «Hindu Nationalism -- What's Religion Got to Do With It?,» Occasional Papers Series, Asian-Pacific Center for Security Studies, 2003); Christophe Jaffrelot, The Hindu Natonalist Movement and Indian Politics, 1925 to the 1990s (New Delhi, India: Penguin Books India, 1999); Thomas Blom Hansen, The Saffron Wave:

Democracy and Hindu Nationalism in Modern India (New Delhi, India: Oxford University Press, 1999); Vijay Prashad, Namaste Sharon: Hindutva and Sharonism Under US Hegemony Signpost Series (New Delhi, India: LeftWord Books, 2003).

[68] Martin A. Lee, «The Fascist Response to Globalization,» Los Angeles Times, 28 November 1999. Аналогичную дискуссию см. Roberto Lovato, «Far From Fringe: Minutemen Mobilizes Whites Left Behind by Globalization,» The Public Eye 19, №3.

[69] «PART's Perspective on the Militias,» Turning The Tide 8, №2 (1995).

[70] Radhika Desai, «Forward March of Hindutva Halted?» New Left Review 30 (November-December 2004). О двойственном отноше­нии индуистского национализма к глобализации см. Jaffrelot, Hindu Nationalist Movement; Hansen, Saffron Wave.

[71] Maria Mies, Patriarchy and Accumulation on a World Scale: Women in the International Division of Labour (London: Zed, 1986). Регина Кокрайн критиковала Миес за «склонность к попу­листскому и матерналистскому феминизму, антимодернизму, абсолютизации материнства и романтизации бедности. Мне же приведенная мысль Миес о домашнем хозяйстве кажется вполне здравой и помогающей критически осмыслить гендерную ди­намику капиталистической глобализации. (См. Cochrane, «They Aren't Really Poor»: Ecofeminism, Global Justice, and «Culturally- Perceived Poverty,» Center for Global Justice, 2006

Опубликовано в журнале «Socialism and democracy», volume 22, №2

Перевод — Константин Харитонов, Кирилл Медведев

Публикация на русском языке выполнена «Свободным марксистским издательством».