Экзистенциальная политика
Выступление философа Александра Дугина на четвёртом заседании философского собора «Великое русское исправление имён»
В истории философии и политологии XX века все, что связано с экзистенциализмом, противопоставляется политике. Именно экзистенциализм Сартра, Камю, левый экзистенциализм, служит основанием для критики политических структур и политических систем, потому что это отдаленный отзыв на Хайдеггера.
Политика в этом понимании – это нечто отчужденное. Это некоторые фиксированные раз и навсегда оторванные от экзистенциальных корней институции, ритуалы, регламенты, которые душат то, что называется экзистенцией. Либо экзистенция, либо политика. И экзистенциалистская критика в левом или либеральном ключе использует эту оппозицию между экзистенциальным и политическим для того, чтобы отстроить на этом критику традиционных политических институтов: государства, иерархии.
«Вы все государства, политические, вы все отчуждаете наше бытие». Это чистая аллиенация, и на этом основании предлагается реформировать общество. Это, кстати, общая черта у либералов и у коммунистов. Мы реформируем общество для того, чтобы раскрыть полноту экзистенции, сломав политические структуры. Собственно говоря, экзистенциализм, как правило, ориентирован против политики и служит либеральной и марксисткой философии для аргументов в пользу необходимости демонтажа политических систем. Либералы говорят нам, что политика – это сфера das Man (если Хайдеггеровский термин упомянуть). И поэтому, чтобы освободиться от das Man, надо освободиться от политики. Такой подход экзистенциализма, направленного против политики надо переосмыслить в контексте четвертой политической теории. Тем более, что четвертая политическая теория, где появляется новый субъект политики, замещающий собой индивидуума либерализма, класс марксизма, нацию или расу или национальное государство фашизма, как раз и обозначен как Dasein.
Собственно говоря, четвертая политическая теория и есть экзистенциальная политика и поэтому мы входим в заведомо парадоксальную сферу, потому что левые и либералы в данном случае вместе. Они атакуют с позиций условного экзистенциализма политическое. А четвертая политическая теория строит на Dasein всё свое собственное политическое учение.
Когда мы обозначили название этого семинара «Экзистенциальная политика», мы сделали очень правильно. Кому как не представителям четвертой политической теории и следует обращаться за разрешением этой довольно важной и интересной проблематики соотношения экзистенциального и политического. Мы всё правильно выбрали в качестве темы, мы верно настроились и теперь еще одно предварительное замечание из введения. Говоря об экзистенциальной политике, мы должны на время отложить то, что можно назвать политическим платонизмом.
Логос Аполлона нам не сильно пригодится. Чтобы не вступать в эту сложную полемику ницшеанско-хайдеггерианскую с Платоном, просто давайте отложим эту тему и подчеркнем, что мы находимся в рамках, когда говорим об экзистенциализме, мы находимся в топике Хайдеггера, в топике чистой проблемы имманентного, в топике Брентано, Гуссерля и в области феноменологии, не затрагивая аполлонизм.
Давайте сосредоточимся на том, что мы говорим о хайдеггерианстве, пытаясь вывезти из хайдеггерианства эксплицитно то, что в нем содержится имплицитно. Потому что в хайдеггерианстве есть имплицитно политическая философия, а эксплицитно ее там нет. В «Черных тетрадях» Хайдеггер говорит, что на самом деле философия политики не должна быть отдельным институтом, отдельной дисциплиной, потому что философия и есть философия политики. А политика в каком-то смысле и есть философия.
В некоторых ремарках, отдельно разбросанных по разным трудам, он косвенно и отдаленно упоминает политику, где-то полемизируя со Шмиттом, где-то оставляя свои замечания на полях у Юнгера. Все это очень интересно, но эксплицитно политической философии у Хайдеггера нет. Но наша задача эту философию из него вывести. Она и будет, собственно говоря, экзистенциальной политикой и философским обоснованием четвертой политической теории.
Для того чтобы двинутся в этом направлении, я предлагаю для ясности и иллюстративности свести вместе две топологии: топологию этносоциологическую и топологию хайдеггерианскую, которая дана также имплицитно, намеками. А этносоциологическая топология довольно подробно изложена в моем учебнике «Этносоциология», в курсах и в ряде семинаров, которые мы проводили в центре консервативных исследований МГУ. Мы довольно расширенно подходили к проблематике этносоциологии. Я вам кратко сейчас напомню, о чём идет речь.
Итак, этносоциологическая топология рассматривает структуру возможных политических или просто социальных организаций общества в следующей цепочке.
Этнос – это этническое образование, когда человек вообще не имеет индивидуального определения, где коллективное «Я» является единственным - Do Kamo. Do Kamo – это фигура у Леендгардта (13:44), у некоторых океанских племен, которая трудно определяется. Это и я, и мы, и вы, и вождь, и фетиш, и ритуал – это все Do Kamo. Это некоторый коллективный субъект, человек как этнос. Это архаическое общество, в котором нет никакой социальной стратификации. Равенство, братство, единство является его основными свойствами.
Дальше следует вторая форма - Λάος. Следует именно логически, а не хронологичски: в истории есть и обратное движение. Лаос – это этнос, который не знает ни времени, ни истории, ни накопления. Всё существует в этносе с точки зрения потлача - полного уничтожения всякого прибавочного продукта и создания условий для невозможности никакого накопления, никакого разрыва, никакой линейности, т.е. сами предпосылки любой линейности, любой вертикальности ритуальным образом уничтожаются. Если урожай, много набрали продуктов, то надо его уничтожить - эти дополнительные продукты надо, например, употребить в оргиях. Тошнить будет, но все равно надо все сожрать и выпить, потому что, если оставить эти продукты, то они повлекут за собой некоторое неравновесие, беду, катастрофу. Поэтому все должно быть так, как есть сейчас. Это этнический баланс, полное равновесие.
Следующая форма, когда один этнос подчиняет себе другой этнос: появляется народ, появляется элита, появляется аристократия, появляются массы, т.е. те, кто управляет, и те, кто управляем. Обычно появляется два языка. Народ складывается из двух и более этносов. Не бывает народа с одним этносом, потому что именно благодаря появлению людей с другой ментальностью, часто с другим языком и уж точно с другим социальным типом, укладом, этот этнос-победитель становится аристократией, становится другим народом, другим этносом, этносом правящим. А тот этнос, который был подчинен, как правило, представляет собой большинство более мирное и более спокойное, он остается этносом уже внутри лаоса. Возникает усложнение структуры, социальная дифференциация, возникают касты, стратификация и, можно сказать, что народ или лаос – это этнос, вступивший в историю. Как правило, народ творит либо государство, т.е. политику, собственно полис, либо религию, либо цивилизацию, либо все вместе. Оптимальные формы расширения, развития именно лаоса в такой максимально полной форме раскрытия структуры народа как сложно стратифицированной модели народа как лаоса – это Империя. Именно между этносом и народом проходит различие между архаическим обществом и традиционным обществом. Любые формы традиционного и архаического общества завершаются этими двумя категориями с двумя различными пониманиями об антропологии, об обществе. В одном случае полное равенство, в другом случае – иерархия. В одном случае существует коллективное Я, а в другом – коллективное Я масс или низов контрастирует с индивидуализированным Я аристократии, т.е. возникает более сложная модель, в пределе – это империя.
Еще есть три версии. Когда мы выходим за пределы традиционного общества, за норму. Потому что этнос и лаос – это две базовые формы нормального общества. Дальше возникает патологическое общество – нация, когда индивидуальный признак аристократии, т.е. правящего этноса, проецируется на массы. Нация предполагает индивидуальную идентичность. Индивидуальная идентичность – это некий гибрид между аристократом и крестьянином, гибрид между правителем и управляемым. Это порождает патологию.
Общество нормальное, здоровое заканчивается на империи, на лаосе: этнос может внутри него существовать, всегда существует, иногда империя может распадаться на этносы, потом опять собираться в лаос. Эти процессы Л. Гумилев изучает как этногенез. А нация – это конец. Когда вся структура начинает заболевать, тогда появляется урод. Нация порождает гибрида, некую сволочь: трусливого воина, ленивого крестьянина, тупого философа, т.е. самые патологические вещи, которые в принципе невозможны ни в каком обществе. Ты либо философ, либо паши землю, либо воюй. А если не то и не другое: воевать страшно, землю копать лень, философией заниматься да ну ее, просто буду изображать – то это и есть буржуа – третье сословие, которые создают нацию. Нация – это форма заболевания. Появляется она в Новое время на развалинах Империи, социальной стратификации. Нация уничтожает не только аристократию, она уничтожает крестьянство и народ, она уничтожает этнос. Она уничтожает многообразие языков, приводит идиом, т.е. национальный язык, на котором никто не говорит или какая-то часть говорит, а его навязывают всем. Как мой друг француз говорит: «Я вырос в деревне, под Бордо, и на нашем патуа мы говорили, мы не понимали французского языка, т.е. в деревнях говорят на своём языке. Но французский язык – это буржуазное явление, вообще национальный язык, идиом, представляет собой геноцид многообразия этнических говоров. Все это подвергается полному уничтожению, никакой коллективной идентичности не сохраняется, всем дается номинальная индивидуальная идентичность, которая подрывает Do Kamo, этот общинный дух. Всех заставляют быть индивидуальными.
Нация – это заболевание, а национализм – это форма агрессивной одержимости. Быть националистом – это значит быть свиньей, убежденной, подлой, гнусной, тупой свиньей и разрушать империю, разрушать крестьянство, разрушать традицию, разрушать религию вместе с буржуазными нациями приходит секуляризация, торговое общество. Дальше нация готовит себе вырожденца, гражданина, тварь, буржуазного ублюдка без свойств и качеств, без органических связей, без здоровых идентичностей.
И когда нации делают свое дело, они, индивидуумы, говорят нации: «Хватит – теперь мы будет гражданским мировым обществом». Они растекаются, и наступает эпоха глобализма. Нация создала этого кретина, современного человека, она его вырвала из контекста деревни, из аристократии, из церкви, из монашества и превратила в непонятно кого. И этот непонятно кто, пережив эпоху национальных государств, потом просто интегрируется в глобальное человечество. Это уже либерализм, глобализм – это следующая форма.
Речь идет о совершенно искусственной конструкции, современном человеке, оторванном от органических моделей, от этноса, от лаоса. Лаос дискредитирован как темное Средневековье, этнос – как архаика, над ним все смеются. Крестьянский быт, крестьянские обряды, завивание бородок духу зерна после обмолота, после того как покос прошел, когда пожали злаки. Все это считается каким-то бредом, и появляется рациональный, «разумный» идиот, абсолютно невежественный носитель нового времени.
Когда он всю планету подчинит, разрушит остатки традиционного общества, архаического общества, разрушит этносы и народы, возникнет пост-общество. Все человеческое в индивидууме погасло, и он думает: «Я уже больше сам не человек – дай-ка я пол поменяю, дай-ка я с жабой соединюсь, сошьюсь, а половина пусть у меня будет компьютерной, электронный глаз дальше видит, электронная нога лучше прыгает, электронная рука больше загребает». Так постепенно возникает пост-общество, последняя стадия вырождения, которая начинается с нации. Нация – это самое подлое, грязное и отвратительное начало обрушения всех традиционных понятий. Приблизительно так устроена топология этносоциологии.
Теперь вторая топология – экзистенциальная. У меня есть работа «Экзистенциальная теория общества». Там я предлагаю рассмотреть ситуацию, тоже основываясь во многом на хайдеггеровских «Черных тетрадях», следующим образом. Хайдеггер говорит, что Dasein как его главная категория не является ни индивидуальным, ни коллективным. Это очень важно. Dasein не принадлежит всем.
Если мы соберем всех людей, мы не получим Dasein. Но одновременно, если мы всех людей разгоним и останемся одни, мы его не упраздним. То есть Dasein в равной мере присущ и индивидуумам, и массам, и коллективам. Человек может быть всем Dasein сам, один, без всех остальных. А можно себе представить всё человечество, которое экзистирует плохо или не хочет экзистировать, и Dasein там будет минимум. В одном, отдельном существе, Dasein может быть больше в некоторых случаях, чем во всем народе. И тем не менее, никогда нельзя обладать Dasein в одиночку – это совершенно не индивидуальная вещь, это здесь-бытие.
По Хайдеггеру, Dasein представляет собой некую основу человеческого бытия. Можно соотнести как раз Dasein в этом хайдеггеровском понимании с тем, что мы назвали этносом в этносоциологической топике, т.е. это некая базовая феноменологическая структура сознания, т.е. алгоритм структурирования интенционального акта. Вот что такое Dasein. И за это как раз и отвечает этнос. За механизмы конституирования содержания интенционального акта или экзистенциала, по Хайдеггеру, и отвечают самые глубинные архаические структуры, т.е. этнические структуры. Отсюда язык. Ведь речь, по Хайдеггеру - это экзистенциал Dasein. А речь не может быть индивидуальна. Речь всегда коллективна. Речь, способность говорить, обмениваться словами, формулировать какие-то высказывания и посылки и создает такой языковый мир, в котором существует этнос. Этнос это есть язык. И не случайно мы, русские, называем словом язык народ. Язык – это главное в этносе, это главный экзистенциал Dasein, он всегда коллективен и, конечно, никто не может выдумать свой собственный язык. Он будет понятен только ему. Язык – это этническая всеобщая вещь и язык это важнейший экзистенциал Dasein. Это некое основание. Dasein, как совпадающий или соотнесенный, по крайней мере, с этносом в народе приобретает еще одно дополнительное измерение.
Хайдеггер в «Черных тетрадях» говорит о существовании Einige (единый, единственный, некоторый). Некоторые, по Хайдеггеру, представляют собой философскую и онтологическую концентрацию Dasein,это те, кто мыслят в народе. Поскольку они мыслят в этносе они и этнос и что-то другое, нежели этнос.
Хайдеггер хочет сказать, что элита или страты, высшие страты, представители высших каст в народе представляют собой такое наклонение, если можно сказать, измерение Dasein, в которых этот Dasein начинает развертывать заложенный в нем самом логос. Аристократия – одинокие, единые, они уже не коллективные, они уже персональны, они уже личности. Эти одинокие личности выводят потенциальное содержание Dasein в некоторые формулы.
Люди тоже говорят, но обычно несут какую-то чепуху, значимую чепуху, очень важную чепуху. Они распереставляют предметы мира, они называют их, они в них живут. Это огромная гигантская фундаментальная прекрасная работа, но, в принципе, это чушь. А Einige, некоторые, одинокие, выбирают из этого моря практически вразнонаправленной языковой массы, живой магмы, и выстраивают поэтические произведения, философские теории. Einige – это сам Хайдеггер, это Ницше, это Гегель. Это воины, это жрецы, жрецы Аполлона, жрецы Диониса. Это некоторые избранные, редкие не земледельцы, которые должны воплощать себя в Selbst Dasein’a. То есть, в конечном итоге, если мы говорим о самой полной модели лаоса, народа как этноса, вступившего в историю, мы видим гештальт империи, где верховный правитель и есть Selbst Dasein’a. И мы приходим к такой картине, которая на самом деле интересным образом совпадает с базовой хайдеггеровской проблематикой. Хайдеггер говорит, как нам создать фундаменталь-онтологию или онтико-онтологию. Хайдеггер говорит: сегодняшний Dasein, с которым мы имеем дело в Новое время и вообще в Европе, очень плохо соотносится со своим логосом. Логос, надстройка, онтология, метафизика, которая построена на этом Dasein, она совершенно не учитывает его параметры, она поспешная она чуждая, химеричная. И поэтому эту отчужденную онтологию надо подвергнуть деструкции, с чего начинается «Sein und Zeit», и вместо этого построить фундаменталь-онтологиию, т.е. вывести логос из Dasein’a. А это означает, что элита должна быть носителем не какого-то отдельного внешнего логоса, а элита должна подняться, возвыситься именно из этого Dasein’a, где она находится. Это политическая задача, не сформулированная Хайдеггером. Но политическая задача построения экзистенциальной политики или четвертой политической теории полностью гомологична по своей структуре, по своему алгоритму той цели, которую перед собой поставил Хайдеггер, т.е. построению фундаменталь-онтологии.
Я много раз подчеркивал и еще раз подчеркну, что фундаменталь-онтология предполагает деструкцию, т.е. снятие, вынос классической онтологии и построение онтологии. Хайдеггер так мыслил. Этой онтикой в нашей реконструкции, в наших двух топологиях является этнос. Этнос античен. Он представляет собой сознание. Но он не представляет собой логос. Он представляет собой структуры интенционального акта. Dasein как таковой античен, а вот элита, т.е. представители высших классов, и должны взять на себя миссию выразить логос того народа, который они представляют. Неважно откуда они этнически. Все равно эти философы или представители высших каст немного другие. Они всегда будут немного другие, чем все остальные. Л.Н. Гумилев пытался биологически описать их как пассионариев. Если обычный человек тратит все свои силы, чтобы вспахать одно поле, то пассионарий, который берется за дело, вспахивает за то же время сто. И вот это очень очень больно. Особенно для тех, кто трудится искренне. Но он может вспахать только одно. А пассионарий не два, вот что мне понравилось, не три поля – он вспахивает сто. Такой пассионарий только разрушителен. Он просто будет все разрушать. К чему он не прикоснется - остаются дымящиеся развалины. Поэтому он уходит в воины и дает свободу своей удали богатырской. Только на войне от него и прок, потому что в мирной жизни такой представитель просто безобразен, не нужен и страшен. Так вот в любом случае тот, кто высказывает Selbst Dasein’a и приближается к этому высказыванию, тот и представляет собой некоторую вертикаль. И здесь как раз можно говорить об экзистенциальной Империи.
Построение экзистенциальной Империи и есть правильное решение проблемы фундаменталь-онтологии на уровне политического. Если мы всё это сложим и если мы вынесем за скобки то, что мы говорили о нации, гражданском обществе и постчеловечестве (пока мы на это не обращаем внимание), у нас останется две категории – этнос и лаос, т.е. архаическое общество и традиционное. Теперь мы понимаем, что такое традиционное общество с экзистенциальной точки зрения. Традиционное общество, нормальное, живое –это то, что вынимает из онтического онтологическое, но так , чтобы не порвать связь с онтическим. Вот что такое сакральная Империя. Поэтому это не политическая организация. Империя – это философское понятие. Империя священна по определению. Император – это священная фигура. Это не политический правитель. А вот политические правители – это те, которые идут в сторону Империи. Они могут остановиться на любой ступени, но двигаются к Selbst Dasein’a, к священному монарху, который стоит в центре вещей, к царю мира – Мелхиседеку, королю Грааля, т.е. к фигуре, которая находится в центре всей онтологии и онтологии уже неотделимой, неотличимой от Dasein.
Речь идет об экзистенциальной политике, о построении экзистенциальной Империи в экзистенциальном имперостроительстве с очень внимательным отслеживанием того, чтобы в этом традиционном имперском обществе позиции элиты занимали те, кто по-настоящему способен к проведению этой операции – вырыванию из онтической среды Dasein вертикального логоса.
И если это процесс посвящения высшей касты – а высшие касты всегда должны были проходить посвящение – прерывается, либо имитируется, либо забывается, либо оставляется, то возникает, по Хайдеггеру, ложная онтология. Происходит отчуждение правящей элиты от своего народа, правящая элита уже больше не понимает Dasein, она выстраивает свои собственные оторванные онтологии, и эти онтологии не верны (здесь можно вспомнить хайдеггеровскую критику платонизма). Я не берусь сейчас говорить, насколько она оправдана. Но что хочет сказать Хайдеггер этой критикой? Что это неправильное построение второго этажа реальности, который утрачивает контакт с феноменологией.
Третья часть – экзистенциальная Империя Диониса. Очень важно подчеркнуть, что именно экзистенциальная политика настаивает на том, что организация общества, лаоса в государство, в религию или цивилизацию не является в полном смысле слова трансцендентной, т.е. аполлонической. То, что стоит в основе Империи, это не чистая трансцендентность, а это трансцендентная имманентность или имманентная трансцендентность. Это не оторванный от Dasein логос, а это логос, который находится в центре Dasein. Отсюда Selbst Dasein’a. Поэтому фигура императора – это не фигура Бога, а фигура божественного человека. Selbst Dasein’a - это глубоко имманентная вещь. Она самая трансцендентная из имманентного и самая имманентная из трансцендентного.
Когда народ как этнос, как массы экзистирует аутентично, только тогда ему даётся царь. Царю не просто надо служить, не просто его нужно вымолить, попросить. Царь появляется в народе, когда народ начинает жить правильным образом. Этот царь должен быть философом. А кем же еще? Когда идиот стоит над народом, это уже не царство, не империя. Это свойство и качество правителя должно проходить определенную верификацию, и верификацией является способность выявления имманентно-трансцендентных фундаментально-онтологических смыслов из структуры интенционального акта. Это некая философская надстройка над процессами интенциональности, которая формирует феноменологический мир этноса и возвышение до метафизических обобщений, не покидая зону имманентного горизонта. Поэтому можно говорить не об аполлонической фигуре царя, а именно о дионисийской природе экзистенциальной Империи. Император в такой экзистенциальной Империи находится здесь, он не обожествляется, он представляет собой большого человека, да он Selbst Dasein’a (39:06), да, он радикальный субъект, но он не Бог. Бог – Там, Бог – это чисто трансцендентная инстанция. А царь не Бог, но он и не человек. По отношению к людям он Бог, а по отношению к Богу он человек. Он находится между, и это положение как раз говорит о дионисийской природе экзистенциальной империи.
Следует обратить внимание на то загадочное пророчество Прометея у Софокла. Им косвенно анонсируется, что Зевсу придет конец и будет другой царь. И только Прометей знает какой. Теперь можно вспомнить детали истории, как титаны разрывают Диониса. Что делал Дионис до того, когда стал жертвой титана? Он играл на троне с молниями Зевса. На самом деле, в учении орфиков (и греки знали, что Дионис и является будущим царем) Дионис – это царь будущего века, и элевсинские мистерии были на этом в значительной мере построены. И вот этот будущий царь, или царь времени и, одновременно, царь вечности, это не Зевс, а тот, кто сменит трансцендентно-аполлоническую власть Зевса, на имманентно-трансцендентную власть Диониса. Играющий на троне с молниями Дионис и является важнейшей фигурой Selbst Dasein’a, который не отрывается от Dasein, а остается всегда в его центре. Это puer ludens.
Можно вспомнить формулу Гераклита: «Αιων παις εστι παιζων πεσσευων παιδος η Βασιληιη», т.е. это ребенок, который играет в кости, он абсолютно свободен и для него нет никакой необходимости. И что же этот ребенок, который есть вечность, вечный ребенок? Этому ребенку принадлежит Βασιλεία, т.е. царство. Это царственное дитя, дитя-царь, который находится в центре вещей, который как раз символизирует собой и представляет собой как раз фигуру истинного экзистенциального императора.
Экзистенциальная империя – это царство масок, царство личин и личности. Это империя нематериальна, и поэтому государство, если мы говорим о экзистенциальном государстве, не может быть материально, ни одной материальной задачи у экзистенциального государства нет. Но у государства нет ни одной и религиозной задачи в чистом виде. Все задачи, которые решает государство, все его функции, все его инстанции должны представлять собой маску, которая важнее и того, что она изображает, того что она открывает и того, что она скрывает под собой. Это империя масок, это империя театра или театральная империя, в которой всё находится на тонкой плёнке по обе стороны от высоты и глубины.
В этом отношении империя ставит перед собой нематериальные, недуховные проблемы. Все проблемы, которые решает Империя, почти сновиденческие, театральные. За каждым элементом бытия в империи скрывается его тайное внутреннее глубинное измерение, которое Империю и делает священной. И, наоборот, любой священный смысл тут же приобретает некоторое административно-хозяйственное выражение. Это империя в значительной мере ироническая, как ироничны культы Диониса. Всё здесь переливается: это не мир таких субстанций, это мир личин, мир масок, и все здесь пересекается.
Я хочу обратить внимание на великолепную книгу Эрнста Канторовича о втором теле короля. Я много пишу о ней в моей новой работе «Бытие и Империя». Второе тело короля тоже указывает на сущность империи. В Империи это всегда некая граница между тем и этим, между первым телом и вторым телом, это зазор, который фундаментально описывает Шекспир в «Ричарде II» относительно этих личностей. «Так кто же? - спрашивает Ричард II, смотря на себя в зеркало. – Кто я? – пытается он понять. – Я король. Я великое могущество или я просто жалкий человек?» Эта беседа короля Ричарда II с зеркалом воплощает собою империи, которая включена в зеркало. Это империя зеркал.
Интересно, что Канторович также говорит, что не только о втором теле короля велись споры в Средневековье в схоластике, но также и об ослике. Была теория второго тела ослика. Ослика, конечно, особого, на котором Христос въезжает в Иерусалим. Некоторые схоласты предложили следующую модель: вернули ли ослика? Евангельский сюжет подчеркивает, что после въезда Христа в Иерусалим этого ослика отдали владельцу. Но, если он нес самого Бога, то это был необычный ослик. У него должно быть второе тело. И второе тело ослика не вернули.
Империя всегда состоит из двух тел. Все в экзистенциальной политике состоит из двух сторон, которые перетекают друг в друга. империя никогда не материальна и никогда не духовна. Духовна церковь, а вот империя духовна и материальна – все вместе. Все в экзистенциальной империи, в полноценной империи должно состоять из двух вещей.
Я хотел прочитать большой кусок из Гегеля, которым он заканчивает «Феноменологию духа». Обратите внимание, конец «Феноменологии духа» – совершенно потрясающий пассаж, где Гегель говорит о царстве духов. Царство духов (Geister Reich) – это и есть экзистенциальная Империя, о которой мы говорим. Один только фрагмент зачитаю: «Цель, абсолютное знание, или дух, знающий себя в качестве духа, должен пройти путь воспоминания о духах, как они существуют в нем самом и как они осуществляют организацию своего царства. Сохранение их [в памяти], если рассматривать со стороны их свободного наличного бытия, являющегося в форме случайности, есть история, со стороны же их организации, постигнутой в понятии, – наука о являющемся знании; обе стороны вместе – история, постигнутая в понятии, – и составляют воспоминание абсолютного духа и его Голгофу, действительность, истину и достоверность его престола, без которого он был бы безжизненным и одиноким». И заканчивает Гегель «Феноменологию духа» прекрасными словами из Шиллера: «из чаши этого царства духов пенится для него его бесконечность». Практически Плотин, который говорит о ἕν (о едином – прим. ред.).
Переходим к пятой части. Теперь мы подходим, собственно говоря, к нации. Мы говорили об экзистенциальной империи, т.е. к той империи, которая отражает экзистенциальную форму соотношения масс и правителей в полноценном экзистенциальном государстве. Нация представляет собой обрушение самой возможности экзистенциальной политики. Либо нация, либо экзистенциальная политика. Вместе с национальным буржуазным государством третьего сословия экзистенциальная политика заканчивается, потому что происходит отчуждение обоих идентичностей этого лаического (от слова лаос) общества, оба полюса перестают экзистировать аутентично. Народ отрывается от земли, переводится в города, лишается своих детей, лишается своих обрядов, ритуалов, своих семей, деревень, своего отношения к смерти. А это очень важно.
Общинная смерть – это бессмертие, потому что крестьянин не знает смерти, предок живет сквозь него. Центром бытия крестьянина является бытие к свадьбе, потому что в свадьбе предок оживает, и он как раз и организует эту свадьбу. Он заставляет нового жениха и новую невесту заново давать продолжение самому себе. В этом отношении такой альянс общины и предка формирует особую форму экзистирования этноса или общины. Экзистенциальная община по-своему организует отношение к смерти, которое в нас исчезает, потому что заканчивается ритуал, заканчивается обряд, заканчивается большая традиционная семья, заканчивает весь тот жизненный цикл, полноценный цикл крестьянского экзистирования, который существовал на уровне архаического слоя общества, в любом традиционном обществе в Средневековье.
Но происходит отчуждение и героев, потому что личность, индивидуум, буржуа – это не героическая индивидуальность, которая вступает в особые отношения со смертью. Если крестьянин бессмертен, имеет отношения со смертью как с собственным предком, как с самим собой, со своим внутренним измерением, то воин и жрец обращается к смерти в полном смысле слова. Они входят в стихию смерти, они утверждают эту необратимость, эту асимметрию смерти. Это труднейший путь. Собственно говоря, они экзистируют аутентично, потому что смерть для них как таковая есть и есть чистая стихия отрицания. Так они постигают уже трансцендентное измерение. А буржуа говорит: ни предка не надо, ни трансцендентности не надо, просто давайте мы повернемся спиной и к крестьянину, и к аристократу и не будем со смертью вступать ни в какие отношения, кладбища куда-нибудь уберем подальше с глаз долой и забудем эти архаические представления о предке.
Буржуа и нация обрезают бессмертие крестьян и ликвидирует одновременно прямой контакт, героический контакт со смертью полубога, которому посвящены основные трагедии. Новое время, таким образом, порождает мутанта, который изъят из возможности аутентичного экзистирования. Национальное общество, нация, национализм – это уже антиэкзистенциальная политика, которая заведомо лишает человека возможности быть человеком, т.е. экзистировать аутентично. И, соответственно, мы вплываем вместе с национальным государством в царство Das Man. Здесь неаутентично все. Все существует и экзистирует абсолютно неаутентично. И вырваться из этого совершенно невозможно, куда бы ты ни пошел. Наверху общества никого, одни буржуа, торговцы, считают деньги. Внизу какие-то комфортисты, отребье, лузеры, которые тоже хотят получше есть и получать материальное. Человек, который ищет пробуждения экзистенциального, не сможет здесь найти места, потому что в этой политике, в этой организации нации, в этой индивидуальности, в этой индивидуальной идентичности просто нет возможности экзистировать аутентично.
После того, как нации и национализм закрывают напрочь, блокирует возможность аутентичного экзистирования, уже сама нация преодолевается, начинается глобализм, права человека, индивидуум, уже взятый как чистый носитель Das Man. Он захватывает землю, недолго на этом барьере движется, потому что полностью выхолащивает свое содержание и должен уступить место искусственному интеллекту, химере, ЛГБТ, феминистке – последнему продукту выпадения из Dasein, который начинается с нации.
С точки зрения экзистенциальной политики, между искусственным интеллектом, сингулярностью и современными постмодернистами, трансгуманистами, трансгендерами, ЛГБТ и буржуазными нациями какого-нибудь там XVII века никакой разницы нет. Все это по эту сторону баррикад. Все это в рамках неаутентичности. И неаутентичность лишь возрастает с каждым следующим предложением освободиться от какой-нибудь политической структуры. Соответственно, искусственный интеллект - Das Man – расширяет свое воздействие, и в конечном итоге искусственный интеллект и есть прямое пришествие Das Man. Поскольку Das Man всегда и был элементом полного отчуждения, а искусственный интеллект просто берет это на себя. Искусственный интеллект становится возможен тогда, когда человек полностью утрачивает связь со своим Dasein. Если вычистить из человека Dasein, то мы и получим искусственный интеллект.
Поскольку современные люди к Dasein не обращаются, и с эпохи буржуазных революций блокированы в этом направлении, то только консервативная революция, разрушающая всё современное, всё западно-европейское, модернистское напластование одного бреда на другой, может дать революционный взрыв экзистенциальной политики. А все остальное экзистирует заведомо неаутентично, и эта неаутентичность только нагнетается и усиливается.
Если царь экзистенциальной Империи это Selbst Dasein’a, то искусственный интеллект – это Selbst das Man’a. Это и есть предельная концентрация неаутентичности, когда уже и Dasein исчезает. Разница между человеком и машиной только в одном. Машина тоже может и чувствовать? это тоже механическая вещь, и любить? и мыслить. Она только не может экзистировать. Машина – это человек минус Dasein. А современный человек не имеет Dasein, он о нем не подозревает, никогда о нем не задумывался, и поэтому переход от современного человека к машине, от либерализма и индивидуализма к искусственному интеллекту и постгуманизму будет даже незаметен. Речь не о техническом чипировании, штамповке. Это произойдет метафизически, так что никто не заметит, что отберут. Отберут что? Смерть. Потому что экзистирование – главный экзистенциал Dasein – это отношение к смерти. Отберут смерть, скажут: «Ну всё». Итак буржуа куда-то спрятали покойников. Раньше покойник был в центре: мощи стоят, на кладбище идет процессия, люди с трубами. Как хорошо было. Смерть была повсюду. Такой роскошной, насыщенной. Она напоминала, как сейчас на войне, о том, что мы есть. А потом постепенно буржуазия вытеснила её, ещё более загнали эту смерть куда-то. А искусственный интеллект говорит: «Всё, смерть закончилась, мы можем починить, переставим харддиск и все, будете облачном сервере существовать».
К чему мы приходим при такой экспозиции экзистенциальной политики?
Экзистенциальная политика заведомо невозможна в рамках Нового времени. Ни национализм как самое подлое, самое отвратительное явление, ни либерализм, который прямое следствие национализма, ни постгуманизм, что очевидно, не предоставляют никакой возможности для экзистенциальной политики. А все их аргументы, которые они заимствуют, косвенно у Хайдеггера через Сартра, через Камю, служат прагматическим целям для разрушения предшествующих институтов, которые сам же модерн и создал. Им надо перейти от национальных государств к глобальной системе, поэтому они критикуют национальные государства, обвиняя, что они инструмент отчуждения.
А инструментом отчуждения является не национальное государство. Главным инструментом отчуждения является именно либеральная, предельно индивидуалистическая идеология. Она еще более отчужденная, еще менее экзистенциальная, чем национальное государство. Интересно, что тоталитаризм либерализма только усиливается. Либерализм 30-40 лет назад он не был таким уж дико тоталитарным. По большому счету, все контролировалось, все направлялось, но хотя бы видимость возможной свободы, опции. «Хочу быть левым, хочу быть правым». «Ну и ладно. Ты, конечно, маргинал, но будь». А сегодня левых, особенно правых либерализм сразу гасит.
Настоящим отчуждением является не национализм, а именно сама эта тенденция современности, которая приходит к искусственному интеллекту. И искусственный интеллект – это пик. Сейчас Юваль Харари, помощник Шваба, прославитель сингулярности. Фукуяма инструктирует СС, нацистов из ВСУ. Туда же Бернар-Анри Леви. Сейчас это философское обрамление либералов и постгуманистов оказывается на линии фронта. Они в нас стреляют сейчас. Они стреляют там, где Андрей (Коробов-Латынцев – прим. ред.) находится, там, где друзья наши находятся, там, где сердце наше находится – оно находится на Украине, конечно.
Не национальное государство Российской Федерация бросила вызов национальному государству Украине и поддерживающему его национальному государству Евросюза и США. Речь идет вообще о другом. Речь идет о фундаментальной экзистенциальной революции. О том, что империя поднимается из небытия. Наша империя – это империя грядущего царя Диониса, о котором и говорилось в этом тайном и опасном, тревожном пророчестве Прометея. Именно экзистенциальный царь, радикальный субъект сейчас начинает проявляться на горизонте. Либо он начал СВО, либо никто.
СВО никто не мог начать, потому что СВО ни из чего логически не вытекало, и в рамках модерна у СВО нет объяснения. У СВО есть объяснение только с точки зрения теории экзистенциальной империи. Это очень важный вывод.
Теперь понятна наша цель, понятна цель четвертой политической теории, понятна цель экзистенциальной политики – это ликвидация современности. Мы должны подвергнуть полной деконструкции современность. Ничего из современного не может экзистировать аутентично.
Нам нужна только традиция, архаическая – прекрасно, имперская, традиционная – замечательно. И вся полнота конструкции духа, царства духов, о котором говорил Гегель, сейчас поставлена на карту. Философская война сейчас идет строго с этим фундаментальным экзистенциальным врагом и, соответственно, очень важно – если о либерализме и постгуманизме с нами согласятся очень многие – то самая, пожалуй, тонкая вещь это дать фундаментальное определение понимания тупика национализма.
Национализм – это не только украинский национализм, с которым мы имеем дело. Наш национализм из этой же самой категории. Это искусственный, неаутентичный инструмент современного мира, направленный против нашей сути, против нашего народа, против нашей империи, против нашего исторического возрождения. Поэтому здесь мы должны быть бескомпромиссны.
Очень важно сейчас, чтобы люди экзистенциальной империи, люди экзистенциальной политики, люди русского логоса осознали, что мы – люди империи и традиционного общества. Любой западнический модернизм, любой национализм (а это западническое явление), любые апелляции к буржуазному модерну являются предательством нашего великого дела строительства и возрождения экзистенциальной империи или царства духа, о котором говорил Гегель, царства глубины.