Запертое
Артём захлопнул дверь купе, скинул сумку на сиденье. Провёл руками по скрипучему дерматину вагонных полок. За окном уже стемнело. Бросил взгляд на часы: двадцать ноль-семь; отправление через четыре минуты. Тревога скребла по нервам, на душе оседала сухая горечь.
Зашла проводница, проверила, что в купе нет никого, кроме Артёма. Когда всю жизнь тяжело общаться с людьми, а у поездки такой безрадостный повод, нет выхода лучше, чем потратить побольше денег на комфорт. «Выкупите все места в купе со скидкой в 20%» — зазывали баннеры на сайте. Свободное купе в день отправления нашлось быстро — маршрут не пользовался популярностью.
Поезд дёрнулся. Медленно поплыли за окошком машущие кому-то люди, потом тусклые фонари и чужие окна. Заныло под грудиной, с каждым километром становилось тягостнее. Артём заказал у проводницы чай и поправил отодвинутую шторку. Когтистые силуэты деревьев мелькали мимо, совсем скоро Москва осталась позади.
Отчего-то не хотелось ни спать, ни есть, ни читать. Тесная кабинка купе давила. Артём отогнал непрошенные воспоминания, но перед глазами встал образ отца: старого и скрипучего, точно ржавые плоскогубцы. Почти уже лысого, с болезненной желтизной в недобрых глазах. Впервые в жизни абсолютно спокойного.
Значит, его больше не будет?
— Так и не признаешься? — раздался в замершем купе сиплый старческий голос. — Даже мёртвому не скажешь, как всё было?
Артём подскочил, озираясь. Сжал дрожащие пальцы, заглянул на верхние полки и под низ. Он был один. Никого, кроме разворошённых призраков, которые спали двадцать лет — до сегодняшнего дня.
На лбу выступила испарина, лицо горело, как будто кондиционер перестал работать. Воздух стал жарким и плотным. Грудь сдавила духота, в ушах застучала кровь.
Прохладный воздух щекотал пальцы поднятой к потолку руки. Значит, кондиционер всё же работает. Значит, дело в голове.
Артём вздохнул и досчитал до десяти, глядя в окно. Это всё стресс, переутомление и нервы. Просто мерещится. Надо постелить, выспаться в дороге, помочь матери с похоронами, поехать обратно, и старик останется в земле, где ему положено лежать.
На секунду сквозь перестук колёс послышался детский смех. Артём нервно схватил стакан и, пытаясь унять дрожь, поднёс его к губам. Сделал глоток чая, чтобы промочить пересохшее горло.
Чай оказался едва тёплым и почему-то немного вязким. Липкий глоток рефлексом дёрнул горло. Борясь с рвотными позывами, Артём сплюнул обратно в стакан, чувствуя, как стекает по пищеводу кровь.
— …Артём, ты п-поможешь? — всхлипывала мать по мобильному.
От уличного холода замерзала рука. Артëм поморщился на секунду, представив тело отца в гробу — желтоватое, мёртвое, сухое. Искусственные цветы, лакированный дуб, ленточка на венке, золотое на чёрном… Утешать мать, глядеть в серое ноябрьское небо и ждать, когда всё закончится и не будет больше ничего, кроме тишины и этого серого неба.
А человек с тёмным стальным лицом останется за крашеной оградой, и его голос, скрипучий как шорох лопаты о землю, никогда больше не прозвучит в стенах бывшего дома.
— Да, мам. Конечно, помогу, — Артём соображал. — Возьму удалёнку, куплю билеты. В ночь доеду, с утра разберёмся с участком и… ну, со всем остальным. Деньги не проблема.
— Да что мне эти деньги… — слабо сказала мать. — Ты приезжай, главное. Побудь со мной, хоть пару дней.
— Что такое?
— Ничего, сынок. Не могу, ноги не держат… Устала. Я так устала…
Из трубки послышался всхлип. Сердце Артёма полоснуло болью. Он вспомнил, какой была мать в прошлую встречу год назад. Наполовину седая, с глазами стареющей тягловой лошади. Отблеск былой силы теплился ещё в тех глазах, но старость и усталость брали своё. Она давно жила с папашей одна, а это оставляет след.
Нахлынули воспоминания об отце и школе. Обычно не было криков. Были нотации. Чугунная рука, лежащая на плече, давящий на уши бас. Батя повышал голос, отчитывая Артёма, но не переходил на крик. Он скорее рычал или гудел, и голос его хрипло постукивал, как изношенный мотор.
А ещё были оплеухи. Короткие, но болезненные. До слёз, но не до шишек. Стоило принести домой тройку. Стоило испачкать новую куртку — мать всё отстирывала, но «парня надо научить ценить чужой труд».
Папка не просто считал каждую копейку — он считал, что ему все вокруг должны.
…Артём представил мать, сидящую у тела. Как она держит за руку покойника — неподвижного и холодного. Такого тихого и безобидного теперь.
— Мам, тише. Я буду рядом, — выдавил Артём, с силой сглатывая ком в горле. — Я завтра приеду. Обещаю.
Знакомое чувство, будто зубы от сильного удара взрезают щёку, а рот наполняется кровью из раны. Мягкие лохмотья гладкой внутренней стороны щеки — Артёма успокаивало зализывать их в детстве. Ощупывать языком неровные края рваных ран во рту. Он мог по несколько минут подряд сидеть, двигая челюстью, точно жевал жвачку. Только вместо жвачки были упругие рыхлые комки откушенной плоти.
Сейчас комков не было: по лицу Артёма никто не бил. Но вкус крови, раздражающий горло, зачаровывал, как в детстве, своей отвратной притягательностью. Артём взглянул на стакан: на стекле остались багровые разводы.
Майка прилипла к спине, сердце заколотилось. Снова смех… Откуда? Артём ещё раз осмотрел верхние полки — они были пусты.
— Галлюцинации… — выдохнул он. — Нет-нет, это же сон. Я лёг на полку и уснул почти сразу, мне просто это снится…
Он ущипнул себя. Не помогло. Стукнул рукой о стол. Сильнее. Сильнее!
Вскрикнул, когда ушиб кулак. Выругался. Потирая больную руку, кинулся к двери купе — заперто. Щёлкнул замком, подёргал ручку. Дёрнул сильнее.
Заперто.
— Заклинило… — голос его сорвался.
Волна слабости прокатилась по ногам, дыхание перехватило. Точно воздух стал густым и затхлым. Забытое чувство удушья сжало горло, сверкнуло паникой в мозжечке.
Заперт…
Он пнул поганую деревяшку, потом ещё раз, ещё, ещё. Дверца дребезжала, Артём кричал и стучал ладонью по стенке. Потом прислушался. Никто не реагировал. Не шёл на помощь, не называл его пьяным придурком, не стучался с другой стороны.
Но тише… Артём прилип ухом к двери, чувствуя, как мелко трясёт его проснувшийся под сердцем слепой ужас. Из вагонного коридора доносились шаги. С трудом различимые за стуком колёс, но всё же…
— Эй! Эй-эй! Откройте! Я застрял! Дверь заклинило! — заорал Артём, колотя по несчастной дверце ногой и руками.
Шаги приблизились и затихли около двери. Из коридора послышался смех. Смеялась девочка лет десяти.
— Нет же… — в горле Артёма пересохло.
Это должно было оказаться сном. Кошмарным сном. И Артём очень, очень хотел проснуться.
Он попытался выбить дверь ногой. Изо всех сил пнув зеркало, Артём взвыл: оно даже не дрогнуло, точно было каменным монолитом, а ушибленная пятка заныла и запульсировала болью.
Артём поднял взгляд. Перегородки купе уходили вверх, потолок терялся в вышине, отблески света слабели и гасли под весом сдавивших его стен. Где-то высоко вверху едва светила тихая лампа, всё отдаляясь и отдаляясь.
Невидимая рука точно впилась пальцами в солнечное сплетение и сжала. Перехватило дыхание от падения с высоты, от уходящих в бесконечность стен, от неминуемой гибели и боли.
Сорванный сиплый крик вырвался из груди Артёма. Он упал на пол, снова оказавшись в своём купе, тёплом и светлом. Только невидимая девочка хохотала над ним в голос, а от её презрительного смеха болели уши и сердце.
— Артём, я тебе до конца жизни еду покупать не буду. Учись, чёрт тебя дери, будешь потом своей башкой себя кормить. Сам. Понял меня? Ладно Ленка: вырастет, замуж и дело с концом. А ты главным будешь в своей жизни! Тебе никто не поможет, кроме тебя самого, понял?
К удивлению многих, отец был полным трезвенником. Мать говорила, что почти все его сослуживцы спились за пару лет после возвращения. Отец был умнее, был злее их и твёрже. Поэтому он выжил там — и поэтому выживал здесь, отравляя своей ядовитой волей всех, с кем соприкасался.
— Я хоронил друзей, — чеканил он, глядя Артёму в глаза. — Я людей убивал. Знаешь, почему? Потому что хотел, чтобы мои дети нормально жили, вот почему. А вы, гниды неблагодарные…
Понимали они или нет? Да нет, конечно. Откуда шестикласснику знать, как работает голова у сорокалетнего мужика, не нашедшего в жизни ничего, кроме пары давно забытых всеми подвигов? Артём не понимал, как устроен мозг отца, — до самого конца не понимал. Но до самого конца его боялся.
Особенно после того случая.
…Пощёчина. Тяжёлая, крепкая. Не шлепок пальцами, а мощный тычок пяткой ладони в скулу. Голова мальчишки откинулась на тонкой шее. Он плакал. Ворот рубашки, схваченный большой и сильной рукой, натянулся, впиваясь в горло.
— Олег, остановись! — закричала мать.
— Заткнись, дура, — пророкотал отец. Его взгляд был ледяным и мёртвым, как у замороженной рыбы. Он встряхнул Артёма, отчего голова у того вновь заболталась, как на шарнире. Что-то хрустнуло в шее. Отец спрашивал механически, почти без вопросительных интонаций: — Где ты был, сучёнок. Где ты был три часа. Как ты её потерял.
— Мы… играли в прятки, — бормотал двенадцатилетний Артём, чувствуя, как из носа стекает на губу капля крови. Хотелось слизнуть, но было слишком страшно. — Я искал еë, а потом…
— Олег, хватит, я прошу тебя, ну не винова…
— Тебя спросить забыл! — прошипел папаша сквозь зубы, впечатывая ещё одну оплеуху.
Краска залила его лицо, покрылась пятнами плешь, на которой встали дыбом несколько последних волосков. Отчего-то именно эти встопорщившиеся пушинки выглядели так смешно, а тут ещё эта щекочущая губу капля…
Артём непроизвольно хихикнул. И слизнул кровь с губы.
В следующую секунду он понял, что очень зря это сделал.
Перед Артёмом в зеркале отражалось его собственное лицо. Испуганное, бледное — но своё. Девочки, преследовавшей его в кошмарах, не было.
— Ты же ушла! — просипел Артём, тыча в зеркало пальцем. Потом осознал, как глупо выглядит, и отвернулся. Ноги всё ещё дрожали, и Артём опустился на сиденье. Закрыл глаза.
— Почему ты вернулась? Я забыл тебя, зачеркнул. Всё в прошлом. Сколько лет тебя не было?! Это всё из-за похорон?
Он открыл один глаз и глянул в зеркало. В отражении девочка теребила прядь волос, болтая ногами на сиденье напротив. В купе её не было.
Артёму в некотором смысле повезло. Он всего раз хоронил близкого человека — и это было двадцать лет назад. Но за двадцать лет ничего не изменилось — он всё ещё жил с мыслью, что похоронил себя.
Гроб, серое небо, скребущий по ушам звук, с которым лопаты втыкаются в землю. И едкий, раздирающий внутренности, жар под сердцем. Так странно: на кладбище холодно и мелкая морось колет ледяными иглами лицо; а внутри — раскалённая клетка, в которой заперто что-то жгучее, горячее, острое. Точно бьющаяся о рёбра птица-феникс.
— Я хотел лечь с тобой рядом, — прошептал он, касаясь пальцами зеркала.
— Но ведь не лёг, — грустно улыбнулась девочка. — Ладно, не грусти. Это скоро исправится.
— Проблемы со сном остались?
— Да.
— Тебе не удаётся уснуть? Или ты часто просыпаешься?
— И то, и то.
— Твоя мама говорит, что ты почти перестал есть.
— Наверное.
Психолог — худощавый молодой мужчина в клетчатом пиджаке — делал пометки в блокноте. Артём старался не смотреть. Он глядел на свои руки, лежащие на коленях, теребил заусенцы, ковырял чешуйки слоящихся ногтей. Скорее всего, психолога это раздражало не меньше, чем Артёма — шорох карандаша о блокнот.
Воздух искрился от этого раздражения. У Артёма зачесалось в затылке, лопатке, ноге и боку. Он терпел, ёрзая на мягком кресле, в котором утопало его щуплое тельце.
— Ты похудел с нашей прошлой встречи, — мягко сказал психолог. — Глаза запали. Артём, это вредно — так себя истязать.
— Я не истязаю.
— Но ты выглядишь замученным.
«Тебя спросить забыл!» — вспыхнуло в голове. Артём вздрогнул.
— Что-то не так?
— Н-нет, всё хорошо, — мальчик снова заёрзал в кресле. — Я не замученный. Просто… Игорь Евгеньевич, мне тяжело об этом говорить.
— Люди не всегда наказывают себя сознательно. Иногда потеря сна и аппетита связана с внутренними переживаниями, которые человек держит в себе. Например, боль утраты, страх или… чувство вины.
— Нет.
Артём замер, на секунду даже подняв глаза. Его лицо окаменело, стараясь не выдать сожаления, что он бросил это слово так резко.
— В этом нет ничего страшного, — психолог проникновенно посмотрел на мальчика в ответ, отложив карандаш. — Такое случается у людей, вернувшихся с войны. Когда их товарищи погибают, выжившие чувствуют вину — хотя на деле ни в чём не виноваты. Твой случай похож на…
— Я. Не. Виноват.
Заусенец потянулся, оторвался кусочек кожи. Артём стиснул зубы, на глаза навернулись слёзы. Он сморгнул их, увидел, как ложбинка у основания ногтя наполняется кровью. Игорь Евгеньевич указал на пачку салфеток на столике рядом. Неловкость и стыд отогнали раздражение. Артём секунду мешкал, но всё же выдернул салфетку из пачки и завернул в неё ноющий палец.
Наверное, Игорь Евгеньевич сталкивался и с людьми наподобие отца. Возможно, даже умел им помогать. Но отца не мучило чувство вины, когда он вернулся из горячей точки. Его мучило то, что ему никто не был за это благодарен.
— Я верю, — добродушная улыбка появилась на лице психолога. — Я тот человек, который тебе верит. Поэтому ты можешь рассказать мне всё. Понимаешь? Твои переживания отгораживают тебя от мира. Ты заперся в свою боль как… как в клетку. Позволь вытащить тебя оттуда. Расскажи, что тебя так тревожит...
Артём глядел стеклянными глазами в потолок. Старался дышать глубже и ровнее, боролся с тошнотой и желанием заплакать. В груди проснулся теплый огонь надежды, мелькнуло огненное крыло. Захотелось всё рассказать этому мужчине с мягким голосом и тёплой улыбкой. Ведь он верит…
— …если ты откроешь эту клетку, то сможешь вернуться. К семье, к друзьям. К учёбе — говорят, у тебя упала успеваемость… Насколько мне известно, тебе раньше нравилась математика?
Стало легче. Воздух наполнил лёгкие, стены отступили, утихал шум в ушах.
— Нравилась, — прошептал Артём.
Игорь Евгеньевич встал и начал ходить по кабинету, подчеркнуто не глядя на мальчика. Будто оставляя его наедине с размышлениями. Бросил в пространство, обращаясь к стенам:
— Хочешь наверстать упущенное?
— Х-хочу.
— Расскажи, что тебе снится.
— Мне…
Плач Лены. Долгий надрывный плач. Бетонная пыль, рыжеватая в закатных лучах, запах плесени и крови. И звук, с которым ломается мир. Звук, от которого слабеют ноги и хочется кричать. Глухой шлепок, смешанный с хрустом костей. Вот, что ему снится. А потом он шагает в тот проём, и падает, падает, падает…
— Не торопись, подумай… Выскажи всё, что на душе. Тебе станет легче — начнёшь высыпаться… — монотонная речь психолога ни капли не помогала успокоиться. — Легче будет сконцентрироваться на уроках, закончишь год на одни пятёрки, как раньше…
Артём сжал кулаки, салфетка промокла насквозь. Он попытался сказать, но получались лишь судорожные вдохи — он держался изо всех сил, чтобы не расплакаться. А стены снова сдавили его.
— …Начнёшь хорошо питаться, это полезно растущему организму. И мама перестанет переживать — подумай о ней. Как ей сейчас тяжело…
Перед глазами встало сморщенное горем лицо матери. А за ней — хмурая, каменная морда папаши. Он узнает. Если рассказать, как всё было, он узнает. И точно его убьёт.
Дверь клетки снова захлопнулась, едва приоткрывшись. На этот раз ключ сломан в замке — уже не отпереть. Затих прощальный клёкот феникса, сгоревшего навсегда.
Пока психолог продолжал свой гипнотический монолог, глядя в противоположную стену, Артёма трясло. Он поднял взгляд к потолку и судорожно всхлипнул. С сипением всосал воздух ртом, оттянул ворот футболки. Кабинет мутнел в глазах, в голове шумело — и сквозь шум доносился плач Лены.
— Что случилось? — обернулся Игорь Евгеньевич.
— Я… Её… Не убивал! — закричал мальчик в истерике, срывая голос. — Не убивал! Не убивал её! Я не убивал!..
Старые раны заныли вновь. То, что давно было запрятано в глубинах памяти, стало биться о стены. Артём сидел на коленях перед зеркалом и плакал. Глаза Лены смотрели без осуждения, без упрёка — в них сверкало лёгкое любопытство. Прямо как в тот вечер.
Она была в том же синем платье с ромашками. Такая же десятилетняя маленькая обезьянка — он дразнил её так в детстве. Не мог смириться, что она лазила по деревьям лучше, чем он. Лена смотрела, не двигаясь. Улыбка примёрзла к её мёртвому лицу.
— Теперь ты свободен, правда? — засмеялась она.
Смех — живой, тёплый — звучал дико из мёртвых губ, бледнеющих на глазах. Зеленовато-лиловое трупное пятно расползлось от шеи по лицу, утекло за ворот платья. Когда-то тонкие пальчики, игравшие с прядью волос, раздулись и потемнели.
— Теперь ты всё можешь им рассказать? — пробулькала разлагающаяся девочка.
— Я не буду, — просипел Артём. — Что это изменит?! Он мёртв, а остальным уже плевать…
— Все… на м… ня нап… вать… — клекотало провалившееся горло. — И т…е …оже.
Кожа слезала лохмотьями, обнажая переломанные кости. Трещины изгрызли маленький скелет, как когда-то морщины — лицо матери.
— Нет! Стой! — завопил Артём, протягивая к ней руку.
Пальцы окунулись в зеркало как в мягкую массу — скользкую на ощупь, студенистую, мерзкую. Он выдернул руку обратно, отпрянув. На ладони осталась подвальная грязь заброшенного завода — чёрно-зелёная плесень вперемешку с сажей и тухлой застоявшейся водой. Она воняла гнилью и страхом, вынесенным из того подвала двадцать лет назад.
Артём вытер руку о ковёр, стуча зубами и судорожно дыша. Точно так же, как в детстве, боясь глядеть на зеркало, он поднял глаза к потолку.
Потолок оказался невыносимо близко.
Артёма затрясло. Он вновь ощутил, как в купе кончается воздух. Не в силах вдохнуть, он упал на пол. В ту же секунду освещение переключилось на ночное.
Грязно-желтый полумрак воцарился в купе, сквозь стук колёс мерещился плач умирающей Лены. С усилием Артём поднял глаза на зеркало. В зеркале был тот же полумрак, только сиденья и стены терялись в нём, утекая в пустоту, и среди этой пустоты на красном ковре стоял гроб.
— Ты просто обезьяна!
— А ты завидуешь!
— Да я сам так могу!
— Ну давай, залезай, раз умный!
Артём сопел, глядя на качающуюся верхушку ивы. Сквозь листву были едва видны всполохи синеватого платья — ромашек не разглядеть. Поплевав на руки, он подпрыгнул и уцепился за самый нижний сук. Скользя ногами по стволу, кое-как закинул одну пятку, потом перебросил колено, пыхтя и крякая от натуги. Взгромоздившись на ветку, аккуратно поднялся вдоль ствола, неуклюже перелез на следующий сук.
Сверху послышался смех Обезьянки — она как всегда его дразнила, а он повёлся, дурачок. Но теперь уже сдаваться нельзя — надо доползти до верхушки и утереть её гордый мартышкин нос.
Вот уже показались её сандалики.
Спустя ещё две минуты, три насмешки и четыре царапины он всё же оказался у самой верхушки напротив сестры. Уставился на неё сурово, невзначай выпятив рассечённую веткой губу.
— А я бы в два раза быстрее залезла! — лукаво хихикнула Лена.
— Это потому что я больше! — парировал Артём. — И мне больше сил надо потратить, чтоб залезть!
— Ой, Тёмка!.. — улыбнулась сестрица. — Ты прямо все ветки мордой собрал!
— Угу.
— Давай поцелую…
Она осторожно чмокнула его в губу. Лёгкое касание, чуть задержавшееся — тепло её губ осталось на коже, дыхание щекотнуло нос. Они засмеялись. Это была их тайная игра. Родители жутко наругали их, когда застали за попыткой «научиться целоваться». Артём принёс эту идею домой из школы, и Лена предложила помочь с этой непростой задачей.
Пока мама объясняла Лене, что так делать нехорошо, папа ушёл говорить с её братом в другую комнату. Весь следующий день Артëм сидел взаперти, а мама носила ему еду. Что происходило за закрытой дверью, он Лене не рассказал. Как не рассказал и того, что перенести этот день ему помогала свежая память об этих первых робких поцелуях.
После этого они просто стали прятаться.
…Ива кренилась всё сильнее, крепчал ветер. Мартышка на соседней ветке смеялась и целовала Артёма в разбитую губу в такт качающейся верхушке. Он смеялся тоже, боль прошла, а в сердце ворочалось что-то, щёлкало и поскрипывало, будто отмычка в замке.
Этот пьянящий ветер, запретный секрет и озорная гордость, смешавшись в груди, распирали Артёма изнутри. Будто сердцу было тесно в клетке, сковавшей его огромную пламенную силу. Хотелось бегать, драться, глядеть с высоты на маленьких хмурых людей, смеяться и носить на руках свою мелкую звёздочку, к которой у Артёма стали просыпаться чувства более тёплые, чем братские, хоть и капельку стыдные.
— Пойдём на завод? — выпалил Артём, спускаясь на ветку ниже. — На закат смотреть с крыши!
— На заброшенный? Через дорогу? — округлила глаза Лена. — Папа узнает — убьёт!
— Да не узнает! — рассмеялся брат.
Артём боролся с удушьем. Усилием воли он давил в себе старую детскую боль, старые страхи: перед смертью, перед отцом, перед узкой шахтой лифта. Безрезультатно. Он глядел на дубовый гроб и слышал, как плач сестры сменяется её смехом, прерываясь, точно на сломанной аудиодорожке.
Наконец всё затихло.
Но в тишине страхи только сгустились. Артём на дрожащих ногах подошёл к зеркалу. Гроб стоял на уходящем в бесконечность красном ковре, а по сторонам от него всё терялось в дымке. Там много места… Там свобода…
Стало легче дышать.
Артём сфокусировался на этой мысли, стараясь не слушать, как стучат под полом колёса о рельсы. Забыть о тесном купе, забыть о запертой двери, сосредоточиться на пустоте по ту сторону зеркала…
Холодная маленькая ладошка взяла его за руку. Артём вздрогнул.
— Мне больно, — жалобно пискнула мёртвая девочка.
Он повернулся. Рядом на нижней полке лежала Лена — такая же, как в тот день, когда погибла. Неестественно вывернутые ноги, торчащий из локтя обломок кости. Кровь, залившая ромашковое платье и изуродованное лицо.
Она была точно недособранная кукла. Его обезьянка, принцесса, девочка, которая так сладко смеялась за минуту до падения, теперь хрипела, вздрагивая переломанными ногами.
— Больно, Тёмка, — слабо простонала она. На разбитых губах вспух и лопнул кровавый пузырёк.
Артём попытался выдернуть ладонь, но хватка сестры была железной.
— Мне больно, Тëмка… Вот тут…
Сломанной рукой она указала на ногу, согнутую в колене в обратную сторону. Сквозь корку крови на лице сестры блеснул слезящийся серый глаз.
— Поцелуй…
Воздух снова закончился. Купе опять превратилось в тюрьму. Рука Лены приковала Артëма, лишив сил. Запертый в вагонном купе наедине с мертвецами прошлого, он вновь рухнул в душный мрак тех детских кошмаров. Он падал и падал в ту шахту лифта вместо неё, стены схлопывались над ним, давили на рёбра. Сердцу снова было тесно, но скребущая замок отмычка теперь открывала совсем другую дверь.
В сердце Артёма опять кололась острыми углами проржавевшая клетка, а в клетке больше не было феникса. Под слоем пепла пряталась какая-то мрачная, хмурая птица. То ли кладбищенский ворон, то ли гриф, что выклёвывает мёртвым глаза. Эта птица истощилась от многолетней голодовки, но теперь подняла голову. Как и сказочные попугаи из детских игр, она тоже умела говорить, но теперь она помнила лишь одно слово:
«Никогда»
Послышался скрип. Артём обернулся. В зеркале открывался гроб.
— Отпусти!
— Поцелуй меня, Тёмка…
— Пусти меня, прекрати!..
— Болит… вот здесь…
— Перестань! Хватит! Дай мне проснуться!
— …и здесь. Больно.
По перегородкам расползлись трещины. Сиденья облезли и рассохлись, ковёр истлел. Из отверстий радиатора под столиком купе стала сочиться затхлая жижа с запахом сырости и плесени. Та подвальная гниль, среди которой остывало переломанное тело сестры.
— Тёмка, я хочу домой…
— Любимая, тише, — Артём глядел в окровавленное лицо Лены, слыша, как приближаются тяжёлые шаги. — Тише, я с тобой, всё будет хоро…
— Трус. Убийца. И поганый извращенец, — прорычал над ухом голос, который он надеялся никогда больше не услышать.
Лена замолкла и вдруг разжала пальцы. Но тюрьма никуда не делась. Тёмная аура злобы нахлынула со спины, зашевелила волосы на затылке. Артёма как всегда никто не спрашивал. Железные пальцы впились в волосы и рывком развернули голову — в шее что-то хрустнуло.
Землистое лицо отца глядело на него, скалясь широкими жёлтыми зубами. Плешь сверкала в тускло-жёлтом свете, а изо рта несло формалином. Папаша скривился, плюнул и впечатал Артёма лицом в перегородку.
Когда на злополучном заводе по дороге на крышу Лена оступилась и упала в шахту лифта, Артëм даже не успел испугаться за сестру. Первой мыслью было:
«Отец меня убьёт!»
Он стоял несколько минут, глядя в зияющую пасть, поглотившую ромашковое платье и выплюнувшую крик. Стоял — и не мог помочь, потому что ослабевшие ноги не держали его. Не осталось нотаций за школьные тройки, тумаков за разбитые стёкла и испачканные куртки. Порка за запретные поцелуи показалась далёкой и смутной.
Осталось узкое жерло лифтовой шахты и оглушительный визг сестры, срывающийся на хрип. Остался реальный страх лечь в гроб рядом с Леной — страх, заточивший рассудок Артёма в клетке ни на что не способного тела.
То искристое, яркое чувство разгорающейся жизни, что посетило Артёма на вершине ивы, оборвалось внутри, оставив лишь чёрную птицу с холодным клювом. Птица терзала его, мешая спать, и он ночами падал во тьму, пока не понял, что никто никогда ему не поможет. Ни мать, ни друзья, ни добрый психолог. Оставалось надеяться только на себя. Клетку из боли и страха, в которую он себя запер, Артём смял и задвинул вглубь сознания, задавив ею чёрного грифа.
Отпустила вина, стало легче дышать. Он перестал бояться лифтов, чуланов, поездов и самолётов. Да, он так и не смог никого полюбить, жил одиноко, уехал в столицу и зарабатывал много денег своей головой, как и велел отец, который оказался прав. Вся эта жизнь была лишь прогулкой по тюремному двору — и больше ни чем. Так продолжалось двадцать лет. Но тюремщик умер, и вместе со свободой на Артёма рухнула боль.
Руки мертвеца были твёрже стали. Вырваться или увернуться было невозможно. Один удар разбил скулу, второй — выбил остатки воздуха, впечатавшись под дых. Артём глядел в ненавистную рожу сквозь багряную пелену, чувствуя, как накатывает блаженное беспамятство.
Отец бил его точно так же, как тогда, после завода, когда Артём от избытка нервов посмеялся над плешью. Хватал за одежду, швырял из стены в стену, брал за волосы и втыкал лицом в стол. Было больно, но страшнее боли оказалось бессилие. Такое же, как двадцать лет назад.
— Прости меня, Тёмка, — услышал он тихий голос, прорезавшийся сквозь рёв отца и треск перегородок.
— За что? — прохрипел он.
— Тебя надо было наказать, — пролепетала Лена. — Ты убил меня.
— Ч-что…
— Ты убил меня. Если бы ты позвал на помощь, меня можно было бы спасти.
Очередной полёт через купе — и Артём понял, что провалился сквозь зеркало. По ту сторону стекла его ждал открытый нараспашку гроб.
— Туда тебе и дорога, падаль трусливая, — выплюнул отец, нависая над ним.
Артём только сейчас заметил, что лицо у него молодое. Не иссохший череп с усыпанной пятнами лысиной, а та же железная маска, багровеющая от ярости. Даже остатки волос сохранились на висках.
Крышка гроба захлопнулась. И вот тогда стало по-настоящему нечем дышать.
— Лена. Лена, ты слышишь меня?
Молчание. Гнетущая тишина — даже поезд исчез, затих стук колёс.
— Лена, это был не я.
Мягкая обивка заглушала голос. Воздух становился тяжелым, грудь болела от напряжения.
— Я тебя не убивал!
Каждый вдох давался с усилием, как после бега. В мозгу защекотало, сигнализируя о нехватке кислорода. Настоящей, не выдуманной.
— Ты всё же чувствовал вину? — прошептала она на ухо.
— А почему, как думаешь… я не мог спать?.. — слëзы катились по вискам, затевая в уши. Грудь жгло огнём, тупой спазм сжимал лëгкие, кружилась голова. — Но убил тебя он… Ты не видела… как он ме… ил… я бо… ся. … ялся…
Оставалась минута-другая — говорить уже было невозможно, а на грудь точно положили камень. «Вот и конец, — подумал Артём. — Даже объясниться не успел».
Тогда удушливую тишину опять всколыхнул голос Лены:
— Ещё есть время. Попробуй.
«Ты слышишь?!»
— Я слышу, Тёмка. Расскажи мне, почему ты стоял и смотрел. Я очень хочу знать.
Артём боролся со спазмами и хватал ртом пустой, бесполезный воздух. Сквозь шум крови в ушах, он начал мысленно говорить:
«Я слишком боялся. Хотел сбежать, покинуть город. Мы бы пропали оба, тебя бы потом нашли, а меня — нет. И я бы остался жив.
Меня парализовало. Я боролся со страхом, теряя время. И хотя в конце концов победил — было слишком поздно. Папаша оказался прав в одном — я действительно поганый трус. Но не убийца.
Он сам был убийцей. Ведь это он поселил во мне этот страх. Ты была маленькой, на тебе он никогда не срывал злость. Только на мне и матери. Я старался тебя оберегать. Уводил на прогулки, когда они ссорились — даже тогда, на эту иву… Я не зря его боялся. После твоей смерти он совсем двинулся. Нет, не убил меня, но измордовал по-взрослому, перегородка в носу срослась неровно.
Мать боялась отца не меньше, чем я. Потом она рассказывала мне, что раньше знала его другим. Ждала его с войны, а он вернулся не тем человеком. Тёмным, страшным, жестоким. У него были планы на эту жизнь, на неё и на их детей, и уйти она не могла. Боялась того же. Что он убьёт её.
Не знаю, почему она осталась, когда я уехал. Она ухаживала за ним и потом, когда у него открылся рак поджелудочной. Он должен был умереть через год, но процарапался ещё десять — на чистой желчи. Она старела на глазах, а он будто питался ею, продолжал жить сам и отравлять ей жизнь. Зачем ему это было?
У меня всё было просто, Лена. Тебя я любил, а его — ненавидел. После того дня я не повзрослел ни на день. Всё тот же мальчишка, влюблённый в сестру и напуганный отцом-тираном. Сегодня я собирался по-настоящему его похоронить, но понял, что не знаю, как быть дальше.
Наверное, мне можно простить, что я был трусом в детстве. Но то, что я им остался до сих пор, — никогда. Я готов умереть сейчас, потому что стоило быть к этому готовым двадцать лет назад.
Прости меня».
Крышка открылась. Воздух хлынул, оглушив прохладой — пусть и с примесью подвальной вони. В лёгких зудело в глазах запылали фейерверки. Артём едва успел осознать, что произошло — его опрокинуло и выбросило через зеркало обратно в купе.
Поднимаясь с пола и хлопая ртом как рыба, Артём увидел Лену и отца. Папаша вжимался в стену, выпучив от ужаса глаза. Сестра стояла перед ним, погрузив руку куда-то в левую часть его живота. “Поджелудочная” — мелькнуло в голове Артёма.
Лена шевельнула рукой — отец закричал, заколотился в конвульсиях. Она дёрнула снова — новый крик ударил по ушам. Лицо отца стремительно старело, седели и выпадали волосы, ссыхались щёки, желтела кожа. Спустя минуту по стене распластался труп, высосанный до оболочки — такой же, каким представлялся Артёму в гробу.
Сестра же, напротив, наливалась жизнью. Срастались на глазах сломанные кости, кожа светлела, страдание ушло из серых глаз, осталась лишь колючая решимость, чуждая детскому взгляду.
А потом она выдернула руку. Ладонь была чистой, сухой, розоватой. Лена повернулась к брату. Улыбнулась печально и ласково. Ромашки на платье выглядели слегка выцветшими, но кровь и грязь исчезли. Как и на тонком сероглазом личике.
— Ты вовсе не трус. Ты смелый, Тёмка. Ты меня защищал. — Мягкой ручкой Лена погладила Артёма по щеке. Улыбка сестры погасла. — Расскажи всё маме. Хочу, чтобы она знала.
— Обязательно, обезьянка.
— А поцелуешь?
Артём обнял её. На этот раз не как призрака, не как единственную в жизни любовь, а как маленькую младшую сестричку. Осторожно прижал к себе кажущееся таким хрупким тельце, поцеловал её в макушку, всё ещё пахнущую кровью и гнилью.
В груди было пусто. Птица, много раз сменившая обличье, наконец, разломала свою клетку и улетела. В сердце осталась болтаться на одной петле покорёженная дверь. Оно было готово впускать и выпускать новое. Никогда больше не запирать ничего внутри и не запираться от того, что вовне. Артём вздохнул, чувствуя светлую дрожь, пробежавшую по груди.
— Прощай, обезьянка. Спи спокойно.
Лена заливисто рассмеялась, схватила тощее тело папаши, точно сухую ветку, сквозь зеркало швырнула его в гроб и лихо прыгнула следом. Её смех ещё несколько мгновений слышался в полумраке зеркала. А потом моргнул и включился свет.
Артём вновь увидел в отражении своё купе. Трещины зарастали на глазах, гниль таяла, исчезая с ковра и стен. Дыры в обивке затягивались, как заживающие раны. Вскоре и за окном вновь замелькали фонари, и гулкая тишина рассеялась, уступив место ритмичному стуку. Артём растянулся на полке и окинул взглядом купе. Ему очень легко дышалось.
Маленькая фигурка семенила навстречу по перрону. Артём стремительно зашагал к ней, размахивая руками. Ещё сильнее согнутую, запахивающую ворот куртки с огромным капюшоном, он всё равно узнал мать, едва взглянув.
Они обнялись. Артём снова поразился тому, как постарела мама. В глазах, серых, как у сестры, стояли слёзы, стекали, обрисовывая морщинки. Ему тоже захотелось плакать. Он взял мать за плечи и сбивчиво заговорил, выполняя данное сестре обещание:
— Мам, я не могу так больше. Мне нужно сказать тебе кое-что… про Лену. Сейчас, когда папа умер, меня всё это так придавило… Мам, я видел, как она упала. Видел, как она умирала, но не позвал на помощь. Боялся, что меня обвинят, или что папка не станет слушать и просто убьёт меня. И я… п-просто смотрел. Она плакала и просила кого-то позвать… И… я стоял там и…
— Я знаю.
— Что?
Мать смотрела на Артёма, поджав губы. Её печальное лицо под капюшоном горестно сморщилось. Она покачала головой.
— Мы всегда знали, сынок.
— И ты… знала?
— Да. И не могу тебя судить. Пойдём домой.
— А как же они?..
— А они там, где им положено быть. Где мы когда-нибудь все будем. И кажется, я — довольно скоро.
Мать опёрлась на руку Артёма, и они медленно побрели по мокрому перрону. А над их головами стелилось грязно-серое ноябрьское небо — всегда одинаковое и над могилами, и над поездами.
===
Группа автора: Берлога Сордо
Художник: forest fairy tale (Лесная сказка) / Юлия Соломеина