На туалетную тему в политэкономии
Идеалист, не понимающий материалистической природы собственности, как распоряжения чужой рабочей силой, задаёт пролетарию, ищущему познать объективные закономерности бытия, ироничный, как ему кажется, вопрос: «А у тебя есть унитаз? Одолжу недельки на две? Это ж не собственность!».
Казалось бы, переплюнули идеалисты Маркса с его сюртуком. Раз это не собственность, значит и отобрать можно, разве нет?
Вот только, нет в этом вопросе никакой иронии. Есть непонимание, которое очень остро стоит необходимость разобрать и пояснить. Есть Маркс, отрицающий правовую природу собственности, соглашающийся в «Немецкой идеологии», что «собственность есть распоряжение чужой рабочей силой» и утверждающий, что его личные вещи (на примере сюртука) «ни одному экономисту не придет в голову причислять... к моей частной собственности, ибо он не дает мне возможности распоряжаться никаким, даже самомалейшим, количеством чужого труда»; развивавший мысль о собственности в экономически-философских рукописях: «собственность означает... первоначально не что иное, как отношение человека к его природным условиям производства... образующим, так сказать, лишь его удлиненное тело» (Маркс, Энгельс. Т. 46. Ч. I. С. 480). И есть наш идеалист, производящий собственность из права, а не из производственных отношений, и ищущий в иронии лазейку, как бы Маркса в этом отношении опровергнуть.
Идеалист знает, что есть право, содержащее законы, по которым ему за кражу вещей, якобы являющихся собственностью пролетариев, может что-то быть. Идеалист не знает, что право лишь отражает базис общественно-экономической формации, а не существует само по себе и не определяет людей и экономические отношения между ними.
Поэтому идеалист считает, что если мы будем исходить не из права, а из производственных отношений, то якобы можно предположить, что всё можно «отнять и поделить» ещё при капитализме (что очевидно не так), если производственные отношения не делают личные вещи пролетария собственностью пролетария в материалистическом смысле этого слова.
Но идеалист не понимает, что:
1. Некоторые личные вещи пролетария непосредственно связаны с воспроизводством его рабочей силы, в котором заинтересован капитал.
2. Некоторые личные вещи пролетария капитал превращает в орудия труда в руках тела пролетария, как только тот продаёт ему свою рабочую силу. Но лишь тогда превращает в орудие труда, когда само тело пролетария превратилось в продолжение тела капиталиста, а не раньше. Что, таким образом, вне наёмной работы на капиталиста, вещь теряет свою способность выступать орудием труда и выступает просто вещью: пролетарий не имеет средств производства, у него нет предметов труда, в том числе сырых материалов, у него нет всего того, что необходимо, чтобы произвести товар. Соответственно, это орудие труда может быть собственностью капиталиста, когда пролетарий взял эту вещь и с ней работает на капиталиста, но эта простая вещь не может быть собственностью пролетария, когда лежит и пылится, а пролетарий сидит без работы.
Почему вдруг так получается, что вещь, способная стать орудием труда при определённых условиях, вдруг не всегда представляет собой орудие труда, и нам это оказывается критически важно в понимании политэкономии именно сегодня? Нам известен открытый Марксом закон соответствия производственных отношений характеру и уровню производительных сил. На практике в ходе исторического прогресса, мы видели подтверждение этому закону: производственные отношения капитализма оказались достаточно прогрессивными относительно всех прошлых, чтобы развитие производительных сил при капитализме произошло в ходе целых четырёх промышленных революций. Основное преимущество, которое дал капитализм относительно прошлых производственных отношений — обобществление труда, открывшее путь к значительному усложнению средств производства. А с более сложными средствами производства требуются и более сложные орудия труда. Если для обработчика земли мотыга представляла собой инструмент, которым можно обрабатывать землю непосредственно, и потому, если у обработчика земли была в наличии земля и мотыга, мотыга всегда представляла собой орудие труда, поскольку земля всегда могла быть предметом труда и средством производства средств к жизни, то далеко не со всеми современными орудиями труда это так. Так, персональный компьютер, к примеру, не получится использовать в качестве орудия труда программиста для производства товара сам по себе (с его помощью не произведёшь средства к жизни) — это получится сделать, только вступив в общественные производственные отношения, где при капитализме производителем товара будет выступать капиталист. И частая смена капиталиста, и даже неизвестность его имени работающему на него программисту, вовсе не означают, будто капиталиста при этом «нет» или будто программист сам стал «капиталистом для самого себя». Но право, составленное на основе идеалистического понимания собственности, может этого и не отражать верно. Ведь капиталисты, как господствующий класс, регулируют право именно в своих интересах…
Следовательно, идеалист не понимает, почему право отражает интересы капитала, но отражает их ложно, неправдиво, объявляя собственностью пролетария то, что является в сути собственностью капитала, которую капиталу лишь проще хранить в месте жительства пролетария, для упрощения воспроизводства его рабочей силы и передачи её в найм от одного капиталиста к другому, особенно когда найм краткосрочный.
Почему идеалист этого не понимает? Потому что, как и Гегель, идеалист (выражаясь вновь словами Маркса уже из «К критике гегелевской философии права») «сделал продуктом идеи, её предикатом, то, что является её субъектом. Он развивает свою мысль не из предмета, а конструирует свой предмет по образцу закончившего своё дело мышления, — притом закончившего его в абстрактной сфере логики». Идеалист не видит, как качественная суть предмета изменяется с ходом времени — как простой продукт общественного труда превращается в средство воспроизводства рабочей силы пролетария и потому служит пролетарию в целом, но в интересах капитала, и не пополняет пролетарию никаких накоплений своей стоимостью, приобретённой в обмене эквивалентном; как простая вещь становится орудием труда лишь в руках трудящегося пролетария, но не пролетария безработного, и потому свойственна телу пролетария, но не в собственных интересах пролетария, а в интересах капитала.
Увидев эти моменты вполне можно понять, почему даже при своей диктатуре, класс капиталистов, кроме как в ситуациях бандитского передела собственности, порождённых кризисами капитализма, не заинтересован в том, чтобы средства воспроизводства рабочей силы и орудия труда, служащие удлинённому телу капитала, могли быть свободно отняты у пролетария, и почему для этого производятся и исполняются законы, в которых капитал обозначает в достаточной мере, что именно запрещено, но не обозначает правдиво причин, почему.
В той же «Немецкой идеологии» Карл Маркс указывал как раз, относительно причисления его личных вещи (того же сюртука) к частной собственности, что «только юрист, как идеолог частной собственности, еще может болтать о чём-нибудь подобном». Именно таким юристом-идеологом от буржуазии выступает перед нами всякий ревизионист, который отрицает столь значимое достижение Карла Маркса как выведение материалистической сути собственности и её отвязка от правовой надстройки в качестве своего источника. Ревизионист, сознательно действующий против интересов пролетариата, потакая буржуазной концепции «права собственности» старается всячески помешать пролетариату понять истинные движущие силы экономики и политики, свою мощь как класса, свою численность как класса, и свою революционность, обеспеченную теми противоречиями, которые характерны для отношений именно в этой антагонистической формации (при капитализме) между пролетариатом и буржуазией, и происходят непосредственно из производственных отношений капитализма.
Наша задача в отношении буржуазного права и подобных юристов от буржуазии формулируется здесь как разоблачение, разоблачение и ещё раз разоблачение всякой юридической фикции, созданной, чтобы прикрывать и маскировать эксплуатацию.